Янтарь о сталь!

1977, май Вильгельм взял следующий конверт и застыл в изумлении. Волгоград прислал ему письмо. Хотя они и общались уже несколько лет, Твангсте всегда инициировал общение первым. Волжский наконец сделал первый шаг. Вильгельм бережно открыл конверт ножом для писем, раскрыл и с удивлением вытащил небольшую бумажку. Билет в Большой театр. На четырнадцатое июня. «Икар». Он улыбнулся и достал ещё одну бумагу — само письмо. «Здравствуйте, Твангсте, Как ваши дела? Было ли у вас что-нибудь интересное и не засекреченное в последние дни? Отвечая на ваше письмо — я буду в Москве с десятого по двадцать четвёртое июня, если вы захотите встретиться в это время — с удовольствием. Я бы хотел пригласить вас на балет четырнадцатого числа. Разумеется, только если вы будете свободны в этот день, у вас не будет никаких деловых встреч, командировок, ядерных апокалипсисов и прочих времяпрепровождений министерства иностранных дел. Жду вашего ответа, Григорий Волжский». Вильгельм понял, что улыбается, только когда потянулся за ручкой и чернилами.

***

— Ну что, как вам? — Григорий взял куртку подмышку. Ночь стояла тёплая. — Это было… занятно, — немец накинул пиджак. — Весьма смелая интерпретация. Любовная линия, на мой взгляд, лишняя, но остальное по-своему неплохо. Интерпретация была не просто смелой, она была радикальной. Полностью убрали Дедала, Икар всегда восхищался небом, сам создал крылья, и убил его не жар солнца, а завистливый царь. — Вы думаете, что было бы лучше без девушки? Кто бы тогда спрашивал, зачем ему летать? — Тоже верно. Это сложный вопрос, — Твангсте засунул руки в карманы. — Друг? — И никакой любви? — Я не считаю любовь обязательным компонентом сюжета. Надоедает, что она есть в любой истории. — В вашей жизни было слишком мало любви. — Возможно, — Твангсте пожал плечами. — В нашем положении довольно трудно найти партнёра. — Думаете? — А у вас с этим не было сложностей? — немец посмотрел на него с удивлением. — Нет, — Григорий покачал головой. Твангсте фыркнул. — Так я и думал. — Что вы имеете в виду? — Что у вас нет сложностей с партнёрами. — Я тоже предполагал, что в вашем положении проблем с этим не возникает. — О если бы, — немец усмехнулся. — У вас есть известность, капитал и некоторая власть. Я думал, что есть много людей, которые в вас заинтересованы. — Вот именно — людей. Людей всегда много. Я их даже не запоминаю, — Твангсте раздражённо щёлкнул пальцами. — Люди никогда нас не понимают. С ними нет такой связи, они не могут войти в наше положение. Наши проблемы для них несущественны и наоборот. — А воплощения? — К сожалению, моё положение является главной трудностью. Мне нужен человек, с которым у меня не будет политических разногласий хотя бы в ближайшие пятьдесят лет и не было критически тяжёлых конфликтов в прошлом, который заинтересован в отношениях и при этом всё ещё не занят, и чтобы мы могли видеться хотя бы раз в год. Первые два пункта отбрасывают одну половину Европы, последний — вторую половину, а если взять тех, кто не вошёл в это число, и применить третий и четвёртый — не останется вообще никто. — Вот прямо совсем никто? — усомнился Григорий. — В последние два века под эти критерии с натяжкой попадал только Шпрее, но мы слишком привыкли быть друзьями и никем иным. — Не вижу в этом проблемы, — осторожно сказал Волжский. Для него различие между дружбой и любовью было… плавающим. Немец посмотрел на него со скепсисом, потом вздохнул. — Южане. — Северяне, — шутливо парировал Григорий. Они помолчали какое-то время. — Вы помните хотя бы кого-нибудь? — тихо спросил Волжский. — Нет, — немец сделал паузу. — Но, скажем так, остались записи. Моя жена. Григорий кивнул. Про давнюю женитьбу Твангсте он знал — читал его биографию во время Нюрнбергского процесса. — Это был невероятно короткий и насыщенный брак. Мы были женаты всего тридцать лет, и всё это время пришлось на Тридцатилетнюю войну, — Твангсте медленно поднял руку. Григорий различил в темноте на безымянном пальце кольцо. Кажется, оно было с рубинами. — Думая об этом сейчас, я понимаю, что нам просто не повезло. Мы поженились в надежде решить хотя бы часть наших проблем, но брак во время войны их только увеличил. Григорий молчал. Если молчать, люди говорят сами. Немец после балета был в лирическом настроении, потому — словоохотлив. — Если в начале мы просто постоянно ругались и боролись за власть в нашем государстве, то к концу… — он тихо рассмеялся. — Однажды Катарина попыталась взять мой замок штурмом, а когда это не сработало, сговорилась с моим братом и чуть не убила меня. Эту часть Григорий тоже знал, но слышать собственными ушами — совсем другое дело. Голос Твангсте, полный горькой усмешки и сожаления, тёмное небо, ночной гул города. — А вы? Кого вы помните? — теперь настал черёд Григория отвечать. — Практически всех. Моя жизнь довольно циклична, и количество партнёров невелико, — он пожал плечами. — Вы встречаетесь снова? — Как правило, да. Люди меня тоже не интересуют, а найти новое воплощение, как вы уже сказали, сложно. — Я думал, что многие хотели бы видеть вас в качестве своего избранника. — Почему вы так думаете? — немец был прав, но Григорий хотел услышать подробности. — Вы достойный человек, — усмехнулся Твангсте. — Благородный, надёжный, честный, добрый. ещё и готовите хорошо, как рассказывала Василиса. Григорий чуть слышно хмыкнул.

***

1978, октябрь — Григорий Фёдорович! — они пожали руки. — Очень рад вас видеть. — Я тоже, — Волгоград улыбнулся и сел за стол. — Поздравляю с концом квартала. — О да, наконец-то он закончился, — немец вздохнул. — Опять проблемы на Ближнем Востоке, ничего не меняется с веками. — А разве вы не работаете с Европой? — Формально — да. На практике — по-разному. Григорий фыркнул и взял меню. Твангсте позвал его в недавно открывшийся ресторан, поэтому ему было интересно. — А у вас как дела? — немец, похоже, уже выбрал себе что-то, потому что сейчас он сидел, расслабленно сцепив руки в замок, и смотрел Григорию прямо в глаза. — Ничего особенного. Сына воспитываю, иногда езжу по делам и в гости. — Вы, как всегда, непритязательны. — А что поделать, — рассеянно отозвался Волгоград, скользя взглядом по строчкам. — Как ваша семья? — Всё как всегда. Балтийск опять где-то в морях, Тильзит в Венгрии, остальные в Германии. — Не думают переезжать в Россию? — А смысл? Григорий поднял взгляд от меню. Немец спокойно улыбался. — Их города в составе Советского Союза. — Ну да, поэтому они каждые несколько лет ездят к себе на какое-то время и возвращаются обратно, — Твангсте пожал плечами. — Недалеко ведь. Волжский продолжал молча смотреть. — Что? — Они — граждане Советского Союза. — И? Григорий вздохнул и поднял руку. К ним подошёл официант, они сделали заказ. — Мы не видим в этом смысла, — немец поставил на освободившееся после меню место пепельницу и закинул ногу на ногу. — Даже с учётом нынешней ситуации жить в Германии с их связями несравнимо проще. — И никого это не смущает? — Как видите, недостаточно, чтобы что-то с этим делать. Меня и Тильзит более чем хватает. Волгоград хмыкнул. — Тем более, всем сейчас не до политики — заняты воспитанием детей, — немец раздражённо стукнул пальцем по столу. — В Германии другая система появления воплощений, поэтому после входа в состав России у нас случилось некоторое… пополнение. — Детский сад? — Григорий улыбнулся. — Именно. Когда приезжаю и вижу эту кучу детей, вспоминаю начало восемнадцатого века. Тогда у нас тоже случилось массовое пополнение. Волгоград представил дворец, забитый доверху малышами, и фыркнул. — Именно тогда я научился воспитывать детей, — Твангсте вздохнул. — Думал, что повешусь. Управлять государством куда проще, чем вытаскивать детей из драки и не давать им туда вернуться. — Правда? — Григорий улыбнулся. — Для меня — да. У вас, как я слышал, с этим нет никаких проблем, — немец подвинулся к краю стула и сложил руки в замок. — Вот скажите, Григорий Фёдорович, как у вас получается разбираться с детьми разных возрастов? — Никто не знает. Просто получается. — Даже с Ростовом? — Ну… с ним сильно хуже. А что? — Один раз мы… пересеклись. Повезло, что рядом оказался Минск. Григорий не стал уточнять, кому повезло. — Я впечатлён, что существуют люди, способные контролировать это… существо. — Раз Минск может, то почему бы и мне не мочь? — Вы решаете это добрым словом, Минск решил добрым словом и пистолетом. — Ростов меня слушает. Обычно. Если считает это нужным. Немец усмехнулся и откинулся на спинку. — Какой для вас был самый запоминающийся опыт воспитания? — Григорию было интересно, кто из детей устроил немцу наибольшую головную боль. — Санкт-Петербург. — Неожиданно. — Ну почему? Не каждый день приходится воспитывать собственную столицу. Это было во время Семилетней войны. Московский был очень занят и предложил мне немного подучить Алекса, — Григорий мысленно отметил, насколько фамильярно Твангсте говорит о Невском, — всему, что западало. — И как? — Когда я увидел его расписание, то очень неприятно удивился. Два-три часа учёбы три раза в неделю. Что вы так на меня смотрите? Я помню это очень чётко, потому что от удивления записал в дневник. Конечно, при таком раскладе у Алекса были очень большие проблемы с математикой. Мы начали заниматься по четыре-пять часов каждый день, кроме воскресенья, и всё пошло как по маслу. В этот момент Григорий начал искренне сочувствовать Ленинграду. — Правда, через три недели Алекс начал убегать из дворца, но его быстро находили и возвращали за парту, — немец слегка усмехнулся, глядя в окно. — Через какое-то время Москва решил, что хватит, и я смог не выкуривать табак килограммами, чтобы не прибить драгоценную столицу. — И что же вы учили после математики? — Разное. Музыка, танцы, древнегреческий, латынь. На флейте его научил играть именно я, — Твангсте как-то мягко улыбнулся. — Потом мы начали заниматься философией, и Алекс опять начал сбегать. Сочувствие перешло в соболезнования. — А вы чему учите сына? — немец расслабленно смотрел прямо в глаза. Неужели разговоры о воспитании Невского его так умиротворяют? — Пока просто жизни. Он очень сильно переживает, что постоянно остаётся на второй год, потому что не успевает за школьной программой. Я почти каждый божий день объясняю, что это нормально, что ему не нужно торопиться, что он физически младше одноклассников раза в два, но помогает слабо. Как вы справляетесь с этим? — Честно говоря, я не принимаю достаточного участия в воспитании детей, чтобы задумываться над такими вопросами, — немец грустно улыбнулся. — Довольно трудно ими заниматься, когда видишь раз в год и то, не всех. — Вы хотя бы думаете, кем они будут работать, когда вырастут? — Госслужащими, — немец смотрел на него так, будто он спросил, какого цвета небо. — Почему вы спрашиваете? — Не думаю, что соглашусь, если Федя станет чиновником. Он слишком… слишком мягкий для этого. — Мягкий? — немец поднял бровь. — Григорий Фёдорович, вы уверены, что знаете своего сына? — Да. Эта грязь не для него. — И кем же он тогда будет? — Думаю, инженером. Ему нравятся математика и физика, хотя он сам им — не очень. Федя хочет вырасти поскорее, и я не могу объяснить ему, что быть ребёнком тоже хорошо. В глазах немца появился странный огонёк. — Вам нравилось ваше детство? — Вполне. Вам, как я знаю, не очень. — Крайне мягко сказано. Предпочитаю не вспоминать о том времени. Григорий хмыкнул.

***

1979, апрель Набережная на Воробьёвых горах всегда отличалась многолюдностью, но сегодня она решила побить все рекорды. Неудивительно: русская зима к концу апреля всё-таки отступила вместе с серыми облаками, уступив место солнцу и мягкому, не жалящему ветру. — Давайте пойдём в лес, — повторил Волжский. Вильгельм сравнил по степени неприятности толкотню среди людей и подъём в гору, пришёл к выводу об их равноценности, решил, что раз Волжский хочет, а ему всё равно, то почему бы и нет. — Раз вы так настаиваете, хорошо, — вздохнул он. — Чем вам так не нравится лес? — Волжский пошёл вверх по земле прямо с асфальтированной набережной. — Мне не нравятся лестницы. Проблемы с сердцем. Волжский странно усмехнулся. Вильгельм запомнил эту деталь. — Поэтому будьте так добры, не надо бежать по горам, вы не Петропавловск. — Не понял, — Волжский замедлил шаг то ли от удивления, то ли услышав просьбу. — Однажды он позвал меня в поход по горам. Больше я с ним не ходил, — Вильгельм тоскливо посмотрел на ещё сырую землю и подумал, что зря не включил асфальт набережной в расчёты. — Когда он начал ходить вприпрыжку с двумя походными рюкзаками по горам, я задумался о молитвах изгнания бесов. — А вы их знаете? — Я много чего знаю. Бывший монах, как никак. — Почему бывший? Вы приняли расстрижение? — Нет, просто стал герцогом. — Интересный способ. — Это были времена, когда вас ещё не было, тогда всё было интересно. Слушайте, давайте всё-таки выйдем на асфальтированную дорожку. Мы не язычники, от земли силу не берём. — Кто бы говорил, — Волгоград коротко рассмеялся и повернул влево, к благословенному асфальту. — По поводу язычества обращайтесь к литовцами, они в этом профессионалы. Или к исландцам, но это уже далековато. — А вы с ними общались? С исландцами. — К сожалению. Знаете, после этого я начал скучать по шведам. Они чуть более… от мира сего. А ещё их фамилии выговорить проще. — Я думал, что немцам такое нипочём. — То, что я могу читать сербские скороговорки, не значит, что я могу произнести без запинок отчество дипломата передо мной. — Отчество? — Они почти не пользуются фамилиями. Одно воплощение решило, что взять отчество по имени располагающегося рядом потухшего вулкана будет хорошей идеей. — И как? — На восьмой попытке произнести «Тунгнафедльсйёкюдль» Олавюр сдался и предложил называть его просто по имени. — Но сейчас-то вы его произносите. — Да, после месяца общения с исландской делегацией. Больше я такое не повторял. — У вас насыщенная жизнь. — Спасибо, на скуку не жалуюсь. Обычно. Порой всё-таки надоедает, — они вышли на дорожку, и Вильгельм с облегчением почувствовал под ногами твёрдый камень. — Одни и те же люди седьмой век, одни и те же темы. — Меня такое наоборот успокаивает. Вильгельм посмотрел на собеседника и усмехнулся. — Вы очень миролюбивый человек, Григорий Фёдорович. — Вас это удивляет? — Временами. Вы знаете, многие мои знакомые полагают, что вы — невероятно агрессивный, напористый, озлобленный и целеустремлённый до безумия кадр. — С чего они так решили?! — Волжский посмотрел на него с каким-то детским изумлением. — Многие из них впервые увидели вас во время Нюрнбергского процесса, — Вильгельм невесело улыбнулся. — Ваши столкновения с Берлином… впечатляли. Очень сильно. Даже тех, кто видел его конфликты с Варшавой, Веной и Парижем. — И это их удивило?! — Нет, их удивило, что вы смогли довести Шпрее до белого каления всего за четыре часа. Для человека, знакомого с Берлином меньше века, это абсолютный рекорд. — А вы за сколько его доводите? — ошеломил его Волгоград. — Откуда у вас возник такой вопрос? — Интересно, за сколько времени могут довести Шпрее люди, знающие его семь веков. — Ну… Мой рекорд — две минуты, но это было до истерики. Теперь Волжский уставился на него круглыми глазами. — После Тридцатилетней войны у Берхарда было очень плохо с нервами, а у меня — с терпением. Ну и ещё в те времена мы друг друга на дух не переносили. — Я слышал, — ровно сказал Волгоград. — Откуда? — Во время Нюрнбергского процесса я общался со многими людьми, — Волжский пожал плечами. — И они многое мне рассказывали. Вильгельм понял, что что-то не так. Волгоград недоговаривал, скорее даже врал — Твангсте видел, что что-то в его лице не так, не та интонация, не те движения. Он отметил это красным ярлыком. — Что ещё вы обо мне узнали тогда? — весело спросил он. Важно и то, что Волжский скажет, и о чём промолчит. — У вас было очень напряжённое детство, и человеком вы были… не слишком праведным, так скажем. Это была общеизвестная истина. Вильгельм, как охотничья собака, чувствовал, что основная добыча ещё впереди. Волжский что-то знал, о чём не хотел говорить. Что? Твангсте ненавидел, когда люди знают о нём больше, чем он о них. — Как-то у вас плохо с физподготовкой, — перевёл тему Волжский. — Вы не идёте, а бежите! — Ну извините, раз из-за вашего роста это бег. Волгоград улыбнулся, но через секунду улыбка слетела, как нарисованная на бумаге. — Никогда не говорите про мой рост, — очень тихо сказал Вильгельм. — Ладно-ладно, — Волжский отшатнулся и примирительно замахал руками. — Но вы правда не занимаетесь никаким спортом? — Я веду переговоры с Варшавой и Дрезденом, и на мой взгляд, это уже достаточный спорт, — всё ещё тихо ответил Вильгельм. — У вас есть спорт не только для нервной системы, а для остальных? Сердечно-сосудистой там или ещё чего? — Нет. — Но раньше же вы занимались чем-то? — Фехтование и верховая езда. Как понимаете, сейчас это трудно осуществимо. — Ну… — Что? — Не хотите пофехтовать на Сабантуе? Вильгельм посмотрел на него с сомнением. — Мне кажется, что после того случая нас друг к другу не подпустят, если увидят хоть что-то отдалённо напоминающее оружие. В первую очередь вас. Казань приложила очень много усилий, чтобы Немигов ничего не узнал. — Так это же просто деревянные мечи, — Волжский пожал плечами, — ничего страшного. Вильгельм скептически прокрутил в голове случаи, когда безобидная деревяшка оказывалась смертельным аргументом, в особенности случаи со своим участием в обеих ролях, но ничего не сказал.

***

1979, июнь — Что предпочитаете? — Григорий махнул на деревянные мечи, сабли, шашки и прочие вариации, аккуратно лежащие на красной ткани. — Не ожидал, что вы вспомните о том разговоре, — Твангсте наклонился, осматривая, потом взвесил в руке один из мечей. — На память пока не жалуюсь. — Поаккуратнее с такими шутками. Доживёте до моих лет, будете знать, каково это, — немец положил меч, сел на корточки и взял другой. — Вы младше Камалии на два с половиной века. — Мой точный возраст неизвестен, — Твангсте всё никак не мог определиться. — Что ищете? — Как оно называется, — немец пощёлкал пальцами. — Меч, который держишь двумя руками. — Цвайхандер? — Да, — Твангсте поднял голову. Похоже, он удивился немецкому слову. — Святогор должен знать, где двуручники. Скоро принесу. Григорий оставил немца рассматривать оружие дальше, а сам пошёл к Святогору. Новгород минуты три вспоминал, куда дел меч год назад, потом хлопнул себя по лбу и побежал к Камалии. Камалия была недовольна, что её отрывают от судейства, но нужный ящик нашла. — Я уж думал, что вы потерялись в этом бардаке, — немец поймал меч и помахал, проверяя балансировку. — Не то, к чему я привык, но сойдёт. — Вот и отлично, — Григорий нашёл в деревянной груде такую же деревянную шашку. Твангсте уставился на его выбор сначала с недоумением, потом что-то понял и кивнул. — Нас здесь точно не найдут? — он посмотрел по сторонам. С одной стороны река и заросли осоки, с другой — шатёр, с третьей — пустое поле. Четвёртая же была открыта. — Сейчас все слишком заняты праздником. — Тогда начинаем! Бешеный поединок закончился через пятнадцать секунд: Твангсте с размаху выбил у него из рук шашку. Григорий мог бы её удержать, но не хотел получить по пальцам и выбрал бросить. — Вот поэтому в мечах нужна гарда! — с азартом крикнул немец и размял руку — похоже, движение ему далось с трудом. — А это не меч, это шашка, — усмехнулся Григорий. Он понял, как нужно действовать. Да, у него не было гарды. Да, у него был более короткий одноручник. Зато тевтон с его цвайхандером с гардой беспросветно проигрывал в скорости. Десять секунд, теперь проиграл Твангсте. Григорий атаковал слева, справа, снизу, обманывая, запутывая, немец едва успевал блокировать, не то что отвечать. Волжский подсёк неосторожно выставленную ногу. — Неплохо, молодой человек! — в глазах немца пылал огонь. Он потёр колено и встал, чуть пошатнувшись, усмехнулся и поменял стойку. — Неплохо! — Буду считать это комплиментом, — Григорий фыркнул и понял, что улыбается. — Начали! Снова короткий бой: шаг — Волжский встаёт полубоком. Вильгельм пролетает мимо него, ведомый тяжестью собственного меча. У немца быстрая реакция, но, конечно, недостаточно. Он не успел и обернуться, как деревянная шашка с громким стуком врезалась в гарду. Бледные пальцы разжимаются, кости не выдерживают давления. Снова поражение Твангсте. Потом проиграл уже Григорий — немец бы не отпустил его без реванша. Дерево разрезало воздух — свист — бам! Вильгельм откинул выпавшие пряди, мотнув головой, и довольно усмехнулся, переводя взгляд с Григория на выбитую шашку. Волжскому становилось всё интереснее и интереснее. Он давно не встречал ни такого противника, ни такой стиль фехтования. В его годы новое появляется крайне редко. В какой-то момент они перестали обращать внимание на счёт и просто начинали новый раунд, раз за разом. — Вы что тут делаете?! Григорий не успел отреагировать, его нога оторвалась от земли, встречаясь с голенью немца, а через секунду они оба растянулись на помятой траве — Волжский не сумел соблюсти баланс. — Развлекаемся, Стёпа, — Твангсте сложил руки на груди, как мёртвый. — Хочешь с нами? — И вы оба ещё живы? — Кромов смотрел на них с подозрением. — А что? — Знаешь, ваши встречи редко заканчивались чем-то хорошим. — Ты просто не про все знаешь, — Твангсте отмахнулся и закрыл глаза ладонью: солнце палило нещадно. — Вы там целы хотя бы? — Псков упорно не хотел к ним приближаться. — Несколько синяков и всё, — Григорию надоело молчать. — Уже хватает, — Степан хмыкнул и сложил руки на груди. — Идите за мной, дам вам лёд. Саратов прикончит Твангсте, если узнает, что наш дорогой немец оставил тебе ссадину. — Ну ладно, — Твангсте покряхтел и встал. — И не кряхти мне тут, — буркнул Псков. — Не дорос ещё. Волгоград тихо хмыкнул. Степан повёл их в шатёр северян, где нашлись холодное пиво — Твангсте наотрез отказался его пить, только прикладывать к синякам — и Святогор с Василисой. — Ну что, развлёкся? — холодно спросила Калинина. — Более чем, — Твангсте сидел, закрыв глаза. — Гриша, ты-то как в это влез? — Тверь смотрела на него с осуждением. — Вообще-то, он сам предложил, — буркнул немец. — Не я. — Так я тебе и поверила. — Мы работаем вместе почти тридцать лет, а ты до сих пор мне не доверяешь? — Ты думаешь, что тридцать лет перекроют семьсот? — Василиса Ярославовна, это правда предложил я, — Григорию надоело их слушать. — Не надо здесь ругаться, пожалуйста. — И ты его защищаешь?! Святогор расхохотался. Василиса ещё немного, явно для вида, поотчитывала коллегу, потом буркнула, что видеть их больше не может, и выпихнула наружу. — Ну что, займёмся ездой? — Григорий улыбнулся. — Молодёжь, — вздохнул немец, но поправил шляпу и пошёл за ним.

***

Вильгельм не ожидал ничего неожиданного ни от русских лошадей, ни от их наездников. У него самого была бурная молодость, Берхард в свои годы выпендривался на полную, а уж как «отжигал» Краков — до сих пор вся Восточная Европа вспоминает. Он налил себе водички и сел в тень. Из-за жары тянуло в сон. Волжского моментально обступили его вездесущие друзья — ещё одна причина не выходить из тени — и о чём-то оживлённо загалдели. Вильгельм не слышал разговор, но Ростов так махал руками, что Твангсте начал по привычке переводить с итальянского жестового. Волжский отнекивался, но в итоге закатал рукава. Вильгельм глотнул воды и прищурился: он не очень видел при ярком свете. Волгоград подошёл к одной из лошадей, проверил сбрую — лошадь чуть дёрнулась, но быстро успокоилась, почувствовав лёгкое поглаживание. Вильгельм допустил странную для себя мысль, что животные действительно чувствуют хороших людей. Григорий перекинул одну ногу и удобно разместился в седле. Щелчок поводий — лошадь зашагала по стоптанной земле, переходя с рыси на галоп. Через четыре секунды Вильгельм чуть не задохнулся. Волжский резко спрыгнул на землю, сразу же отталкиваясь от нее сведенными стопами и подтягивая себя за уздечку. Мгновение — Григорий сделал сальто через бок. С секунду он висел на шеи лошади вниз головой, но, казалось, это даже дыхания его не сбило. Приземлившись обратно в седло, он повторил. Каждое движение ощущалось так легко и естественно, что животное даже не дернулось, не сбилось с темпа, не сбавило скорости. Твангсте откашлялся, вытер рот платком и снова посмотрел на Волжского. Волгоград смеялся, и Вильгельм не мог оторвать взгляд от его улыбки.