Янтарь о сталь!

Примечание автора. Как выяснилось, сессия ещё ничего. Летняя практика — истинное "чего". Так сильно не хотела отчислиться даже за весь год.

***

1981, декабрь — Ну что, мужики, все в сборе? — Святогор стоял, уперев руки в бока, и сиял, как начищенный таз в углу. — Здесь есть дамы, — поправила его Калинина. — Вась, когда дама находится в обществе мужиков, она тоже мужик, — вздохнул Смоленск. — Подай пива, а? Василиса бросила бутылку ему в голову. — Чисто мужицки ставлю тебе фингал, — сказала она, открыла своё пиво банкнотой — на этом моменте Святогор недоумённо посмотрел на Твангсте, немец развёл руками — и сделала глоток. — Вильгельм, вот ты не мог притащить немецкое? — Меня пригласили всего за две недели. — Целых две! — Нужно время на доставку, знаешь ли! — Идите в баню, — Святославу надоело слушать их препинания. Григорию тоже. Волжский не совсем понимал, зачем Василиса пришла на очевидно мужское собрание в бане, но возражать не осмеливался: не хотел получить синяк. — А вот ты не идёшь, — Калинина положила уже снимающему пиджак Твангсте руку на плечо. — Почему? — немец медленно повернул голову. В его глазах зажигалось возмущение. — Потому что все присутствующие задрались тебя откачивать. Хочешь, чтобы я рассказала об этом Минску? Твангсте молча натянул пиджак обратно, встал и зашагал к выходу. — Ты куда? — Святогор встревожился. — За книгой. Что мне ещё тут делать? — огрызнулся тот. Они переоделись в плавки, а Василиса в другой комнате — в купальник, Григорий набросил на плечи полотенце, Святогор взял ключи от бани, и все гуськом пошли по расчищенной от снега тропинке. Уже стемнело, луна царила в безоблачном небе, снег холодно сверкал, и единственным тёплым светом были огни в домике впереди. Григорий помнил, что где-то рядом с баней течёт маленькая речка, но её совсем занесло снегом. Вдалеке виднелся тёмный, чёрный лес. Казалось, там живут волки и медведи, но старые времена давно прошли, и эти звери почти исчезли из европейских лесов. Как же быстро идёт время. Двадцатый век медленно, неумолимо заканчивается. Святогор загремел ключами, открывая большой, тяжёлый амбарный замок и впустил всех внутрь, зайдя последним. Предбанник был небольшой комнаткой, на стенах висели бесчисленные веники и ковши — Новгород коллекцию собирает, что ли? — в одном углу штабелем стояли дрова, а в другом плетёное кресло. И, конечно, лавки у стен. — Всё растоплено, всё готово, можете заходить прямо сейчас. Просить дважды не пришлось: Алексей распахнул дверь в баню и на Григория пыхнуло жаром. Он вздрогнул. Волгоград никогда не понимал, почему северяне умирают от тридцати градусов летом, а баню топят до восьмидесяти. Дальше пошли обычные банные процедуры с поправкой на температуру. Василиса носилась за мужем с берёзовым веником в руках и грозилась «снять с него трусы и отпарить за всё хорошее», Алексей ей всячески помогал, Святослав лежал на самой нижней и дальней от печи полке, закрыв глаза рукой, Григорий… А Григорий сверху смотрел на происходящий хаос. Ему нравилось наблюдать за взаимодействиями Твери, Новгорода и Смоленска. Было в них что-то такое семейное, тёплое, не поддающееся словам, только душе. Все эти шутки, подколы, театральные заверения и смех, особенно чувствующиеся в тусклом жёлтом свете бани. — Московский — пидорас! — возвестил Святогор, когда жена его допарила сквозь плавки. Святослав чуть не упал с полки от неожиданности. — Ты там поаккуратней, — буркнул Алексей. Он снял глазную повязку, и впалая глазница казалась чёрной в полутьме. — А что? Я не прав? Вспомните шестнадцатый век! Опричнина, головы собак, вот это всё, а он? Воробель, подтверди! — Ничего я не буду подтверждать! — отозвались из-за стенки. Григорий уже забыл о присутствии немца. — Это он смущается, — доверительно сказал Святогор. — Он тогда приехал в Москву вместе с братом и сестрой, а Мишка начал за его братцем волочиться. Кнайпхоф был священником, поэтому не срослось, но Вилли до самого конца поездки следил не только за сестрой, но и за братом. — Я всё слышу! — возмутился Твангсте. — О, Вильгельм, а расскажи нам про пошлины на соль, — оживился Смоленск. За стенкой раздалась громкая литовская ругань. — Дело было вечером, делать было нечего, — степенно начал рассказывать Святогор. — Солевой бунт? Опять? — Василиса приподнялась на локтях. — Васенька, я рассказываю, какой же Миша пидорас, — ласково сказал Святогор. — Аккуратнее там, — буркнули из-за стены. — Воробель, даже если тут есть прослушка, я её сначала залил, а потом расплавил! Гриша, а ты слушай внимательно, ты ещё дитёнком тогда был. Так вот, соляной бунт. Мишка и его новый царь, Алёшка Михалыч, традиционно продолбали казну. Ничего лучше не придумав, они назначили косвенные налоги, в том числе на соль. Я посмотрел на это дело, покумекал циферки и понял, что так дела не пойдут. Григорий слышал это уже дцатый раз, соляной бунт был любимой темой Святогора Рюриковича. Он закрыл глаза и погрузился в сильный, грудной голос Новгорода. Казалось, будто он слушает сказку: страшную, кровавую, как большинство сказок, и с хорошим концом. — …И вот так мы послали Мишку лесом, — Святогор расхохотался. Температура за время рассказа дошла до каких-то ненормальных порогов и останавливаться явно не собиралась. — Спасибо за рассказ, Святогор Рюрикович, — Григорий медленно встал. Голова стала тяжёлой, сердце колотилось. — Я пойду. — Уже? — Святослав поднял голову. — Ещё немного, и мне станет плохо. — Эх, что же ты так, Гриша, — Новгород тяжело вздохнул. Сам он был красным, как самовар, и таким же довольным. — Подождите сто лет, Святогор Рюрикович, и всё пройдёт, — Григорий открыл дверь и вышел. Прямо на него из кресла в углу уставился Твангсте. — Как попарились? — ровно спросил немец. — Новгород опять мартеновские печи устроил, — Волгограду стало неуютно под пристальным взглядом. Твангсте ему и через одежду в душу смотрел, а сейчас он был в одних плавках. — М-м-м, удачи, — немец поспешно уткнулся в книгу. Григорий вышел на крыльцо. После раскалённой бани холод воздуха даже не чувствовался. Он развернулся и упал спиной в сугроб. Святогор своё дело знал: снег у бани был в метр высотой. Волжский сделал снежного ангела, полежал ещё немного и вернулся в предбанник. — Снова не пойдёте? — осведомился немец. — Нет. Для меня там уже горячо. — Да ладно, — Твангсте вскинул бровь. — Не у вас одного проблемы с сердцем. Что читаете? — Григорий хотел закончить эту тему. Он сел рядом с немцем и поправил полотенце на спине. — «Преступление и наказание». Третий раз за последний век. Ничего нормальнее у Святогора не нашлось, — немец фыркнул, не поднимая головы. — А когда вы читали раньше? — В первый раз лет сто назад, после перевода на немецкий. Кто-то из знакомых посоветовал, я пытался отвлечься от работы. Объединение Германии было той ещё нервотрёпкой. Второй раз был тридцать лет назад, когда я учил русский. — И вы учили его по книге столетней давности? — Не то чтобы с тех пор много что поменялось. — Как вам книга? — Бред сумасшедшего. Парень лежит в чердачной комнате и думает, как спасти мир. Один мой друг читал это как комедию абсурда. Смеялся каждую главу. У Григория появилось подозрение, кто из друзей Твангсте мог читать тяжелейшую психологическую драму как комедию, но он не стал говорить. — А что бы вы делали на месте Раскольникова? — Как что? Учился бы нормально. Заводил знакомства. Поступил на службу. Поддерживал мать и сестру. Не тратил время на всякую чепуху. Что ещё надо? «Даже не поспоришь». — А теории? — А теории я бы проверял уже продвинувшись по службе и имея для того достаточный капитал. — В вас нет ни капли романтики. — Ну так я не баварец, — пруссак усмехнулся. — Чёрными кудрями Ленского не блещу. Григорий рассмеялся. — Вы и Пушкина читали? — Полностью. Это ведь он создал ваш язык. Мне нравятся его рифмы. И ирония. Жаль, что за пределами России он не так популярен, как, скажем, Чехов. А у вас какие любимые писатели? Разговор пошёл долгий и обстоятельный. Настолько долгий, что Григорий даже не заметил, как из бани поочерёдно вывалились Святослав, Василиса и Алексей. Последним вылетел Святогор, пронёсся сквозь предбанник и с разбегу нырнул в снег. — Ну что, начнём сначала? — донеслось из сугроба. Все застонали. Распределение гостей по спальным местам, на взгляд Григория, было неочевидным. Василиса и Святогор разместились в хозяйской спальне, Алексей спал там же на ковре и одеяле, Григория и Святослава определили на раскладной диван в гостиной, а Твангсте вообще выгнали обратно в предбанник. — И ни шагу в баню! — напутствовала его Василиса, всучая одеяло и подушку. Немец посмотрел на неё взглядом, выходящим далеко за пределы субординации, этикета и административного кодекса. Василиса толкнула его в спину и закрыла дверь. Святослав уснул моментально. Григорий ворочался до половины первого, пока не смирился окончательно и не встал. — Гриша? — Волжский успел сделать всего два шага, когда его окликнули. — Ты куда? — На кухню, хочу перекусить. Прости, что разбудил. — Веди себя потише, пожалуйста. Григорий не знал, как можно быть ещё тише, но честно шёл на цыпочках до кухни. Если бы не свет из щели под дверью — интересно, кто забыл выключить? — он бы ещё раз пять ударился о стены. За кухонным столом сидел Твангсте и читал. — Добрый вечер, — осторожно сказал Григорий. — И вам того же. Чего не спите? Первый час уже. — Бессонница, — Григорий открыл холодильник и вытащил сыр и масло. — Со мной такое бывает. А вы чего не в постели? — Хотел дочитать. — Так вы же уже три раза читали. — Тридцать лет назад я не так хорошо знал язык. Читать, когда ты понимаешь каждое слово и все его оттенки — совсем другое. — Как вы выучили русский до такого уровня за такое время? Насколько я понимаю, до войны вы его если и знали, то крайне поверхностно, — Григорий нашёл в шкафу хлеб и начал искать нож. — Много радиоспектаклей, много книг, польский. Его я помню столько же, сколько себя, а он от русского не так уж отличается и в произношении, и в лексике, и в грамматике. — Как вам книга сейчас? Вы изменили своё мнение? — Здесь поменять мнение можно только о мастерстве автора в письме и нет, оно не изменилось. — Что вы обычно читаете, раз вам это так не нравится? — в другом шкафу нашлось варенье. — Документы. Ноты. Телеграммы. Отчёты, — немец усмехнулся. — Из того, что почему-то не является работой: философия, экономика, художественная литература разного рода, впрочем, обычно такое я не читаю, — он захлопнул книгу. — Тоска смертная. — Что интересного читали в последнее время? — Работу, как ни странно. Моя работа вообще редко бывает тоскливой, — Твангсте со сложной смесью эмоций на лице стучал по книге. — Не то, что эта писанина. Международная политика — сборник анекдотов разной степени успешности. — Например? — Волжский мазал варенье на масло. — Копенгаген и Стокгольм. Эти двое не ладят ещё с детства, а уж когда они стали столицами… К слову, в их отношениях есть ещё третий лишний в лице Осло, и каждые лет двадцать-тридцать Европа наблюдает за новым сюром на севере. Помните, Норвегия в пятом году получила независимость? — Смутно. Не слежу за севером. — Обоснованное решение, но там случается много всего весёлого. Пятый год. Осло до смерти устал от некомпетентности Стокгольма в дипломатических делах и неумения в морское право, начал плебисцит и с результатом 99,95% отделился. Потом норвежец поднял новое голосование о форме правления, с понятным в пятом году результатом получил монархию, соотношение голосов три к одному, и пригласил на трон знаете кого? Датского принца! Стокгольм был в бешенстве. По-моему, они тогда лет десять не общались. — Бывает, — Григорий улыбнулся. — И такие анекдоты у нас каждый день, — немец вздохнул. — Скучно никогда не бывает. — Какие были анекдоты на вашем предыдущем месте работы? — Григорий выражался настолько аккуратно, насколько позволяла фантазия. — Вы уверены, что хотите их знать? — Твангсте посерьёзнел. — Почти во всех фигурирует Берлин. — Никогда не думал о Берлине с комедийной точки зрения, так что давайте. Неужели он так часто косячит? — Постоянно, — заверил его Твангсте. — Он крайне предусмотрительный человек, но часто забывает о деталях и других людях. Приведу курьёз с президентом Гинденбургом. Президент был крайне консервативным и ригидным человеком, и он до смерти ненавидел телефоны, считая их адским изобретением. Однажды Берлин попытался его убедить: «Господин президент, но это же прогресс!», на что Гинденбург ответил: «Прогресс? Вот когда я умру, вы сможете мне звонить на тот свет?» Григорий расхохотался. — У Берлина всё в порядке с привыканием к новизне. Я бы даже сказал, слишком. Ему понравился джаз, и когда один из консерваторов попытался запретить «негритянскую похабщину» со словами: «Этот саксофон звучит как крик извращенца!» Шпрее ему ответил: «Может, это ваш старческий мозг так скрипит?» Григорию потребовалось секунд десять, чтобы отсмеяться. Учитывая разницу в возрасте депутата и Берлина… — А вы как относитесь к джазу? — он вытирал слёзы. — Ненавижу, — лаконично ответил Твангсте. — Вы консерватор, — это было утверждение, не вопрос. — Не вижу смысла отрицать, — немец пожал плечами. — Но не радикальный. Не люблю радикалов, они слишком полагаются на идеи. Провальная политика, — он поморщился. — Ещё что-нибудь интересное? — В ноябре восемнадцатого социалист объявил, что революция началась. Депутаты продолжили обсуждать график отопления. Социалист возмутился: «Вы что, не слышите? На улицах стреляют!» Шпрее на это крайне резонно ответил: «Сначала голосуем за отопление, потом за революцию». — Очень похоже на него. — В этом весь он. Делает крайне скучные и повседневные вещи, без которых ничего не работает, — Твангсте вздохнул. Григорий чувствовал в его голосе сентиментальность, сожаление и едва слышную тоску. «Он скучает по бывшему другу. Неожиданно. Это же он первым предал Шпрее, а не наоборот». — Самые смешные случаи с его участием однозначно в международных отношениях. Однажды он пригласил Токио на званый ужин и споил так, что японец отключился и Риму пришлось его откачивать. — У Токио так плохо с устойчивостью? — Он азиат с грацильной конституцией, а Шпрее весит больше на треть и привык к крепкому алкоголю. Так вот, Токио понравился егермейстер, Берлин имеет дурную привычку подливать, — немец помолчал. — Я думал, что он умрёт, он был белый, едва дышал и не реагировал на свет. Рим откачивал его полночи. — Неужели он не почувствовал, что пьянеет? — Почувствовал, но часа через два от начала попойки. Рухнул на пол и всё. — Тяжёлый случай. — И не говорите. Я разгребал тот бардак месяц. — По-моему, это ваше обыденное состояние, — заметил Григорий с улыбкой. — Есть такое, — Твангсте смотрел куда-то в стену. — Где не работаешь, везде бардак. Вёз-де. Одно радует — не скучно. Ненавижу скуку. Ненавижу больше, чем что-либо ещё. Как вы справляетесь со ней, Григорий Фёдорович? — Обычно читаю. Общаюсь с друзьями и семьёй. Меня рутина не раздражает, а успокаивает. Я даже предпочитаю не выезжать за пределы юга. Немец, судя по выражению лица, перечислял в уме все заграничные поездки за этот год. — Мне бы вашу устойчивость, — откровенно признался Твангсте. В дверь постучали. — Войдите. — Вы можете разговаривать потише? — Святослав щурился от света. — Слышно, черт побери. — Ладно-ладно, — Григорий встал и понял, что забыл про перекус. — Вы бутерброд-то доешьте, — хмыкнул немец.

***

1982, август — Не желаете ли сыграть в шахматы? Вильгельм удивлённо поднял голову от карт: Волжский-младший избегал его каждый приезд. Твангсте был этим доволен — чем меньше конфликтов, тем проще отдыхать — но постоянно чувствовал спиной горящий, ненавидящий взгляд. Сейчас же мальчик смотрел на него с холодным спокойствием. — Хорошо, только сначала доиграю. — Конечно, я подожду. Федя не стал садиться, а встал у него за спиной, нагло смотря в карты. Интересно, а Волгоград своего сына страху вообще учил? Вильгельм с трудом закончил кон — с южанами решительно неприятно играть, они или мухлюют, или действуют без всякой стратегии — и бросил карты. — Федя, разнеси его! — Твангсте поморщился. Ростов играл в покер блестяще, но очень неудобно для всех остальных игроков. — Пойдёмте на веранду, — Федя безучастно махнул на застеклённую дверь в углу столовой. Лицом к лицу он вёл себя удивительно сдержанно. — Во что будем играть? — осведомился немец, кладя руку на дверную ручку. — Классика? — Блиц. На уличном столе стояли два стакана с водой, шахматная доска с расставленными фигурами и шахматные часы. — Не хотите сыграть белыми? — Волжский крутил в пальцах белого ферзя. — Почему бы и нет? — Вильгельм сел. Ему становилось всё интереснее и интереснее. — Какой лимит времени? — Пять минут. Начинаем. Вильгельм посмотрел на доску, понял, что ему лень изобретать, и начал с итальянской партии. Он играл ей с пятнадцатого века: чёткая структура, большое количество стратегий, а главное — можно легко узнать намерения оппонента. Мальчик выстроил сицилианскую защиту. Острая, провокационная система, любимая агрессивными игроками. Несколько ходов, и Вильгельм увидел на доске вариант Дракона — фигурная игра с долгой диагональю для слона. «Хочет устроить мне проблем». Твангсте спокойно вёл игру, заготавливая рокировку и атаку на короля. Федор немного подумал, прищурился и пожертвовал пешкой, после чего атаковал ферзевой фланг. «Защита или контратака». Вильгельм выбрал лучшую из защит, но оппонент тут же заблокировал его пешку. Напряжённость сохранялась. Потом Федя пожертвовал конём, Вильгельм просто не мог его не съесть, иначе терял инициативу. Вскрытие позиций — мальчик потерял две пешки, но открыл путь на белого короля. Заскрипела дверь. Вильгельм поднял взгляд, не голову — не хотел тратить время — и хмыкнул. Волгоград стоял на крыльце и смотрел на них с ужасом. Дверь хлопнула. — Кто там? — напряжённо спросил Федя. Мальчик морщил брови — смешное выражение лица для ребёнка. — Твой отец. Федя перешёл в наступление: чёрный ферзь ворвался в лагерь белых. Вильгельм спокойно убрал короля, осознавая слабость позиций. Ещё одна жертва Волжского: ладья в обмен на вскрытие позиций и угрозу мата. У чёрных был материальный перевес. Твангсте хмыкнул, поймал чёрного ферзя в ловушку, пожертвовал ладью и открыл путь на короля. Дальше оставалось дело техники. — Мат. Федя выдохнул и откинулся на спинку плетёного кресла. — В следующий раз не жертвуй фигурами так бездумно. Даже будь у тебя пешка на ключевой позиции, ты бы не смог защититься от ферзя. — Понял, — ровно ответил мальчик. — Сыграем ещё? Вторая игра началась по духу иначе: Федя правда вёл себя более спокойно, без хаотичной агрессии предыдущей партии, но к середине начал бездумно атаковать. Вильгельм позволял ему вести, аккуратно ограничил на двенадцатом ходу, после чего прорвал рокировку тринадцатым и начал атаку. Волжский защищался отчаянно, нестандартно, один раз даже заставил Твангсте задуматься, но малыша подвела неопытность. Он просто не мог просчитывать ходы в масштабе соперника. Десять ходов, несколько жертв, обманка, сцепка. — Мат. Федя сделал слишком большой глоток из стакана и поперхнулся. Вильгельм встал, заставил его согнуться через подлокотник и похлопал по спине. — Я ответил на твои вопросы? — спросил он, когда мальчик перестал задыхаться. — Да, — прохрипел тот и вытер рот тыльной стороной ладони. — Какие ответы ты получил? — Вильгельм не стал садиться обратно, а стоял рядом, опираясь на спинку рукой. — Цейтнот для вас не проблема, — Волжский закашлялся снова. — И вы умеете думать без эмоций. — Это ты и так знал. Что ещё? — Играете по шаблонам, но мастерски, — Федя полулежал на спинке, изредка покашливая. — Предпочитаете позиционное превосходство. Отлично ориентируетесь в хаосе. Умеете бить насмерть даже с тихой позиции. — Это все ответы, которые ты хотел получить? — Нет. — Ты хотел бы ещё сыграть? — Nein. Вильгельм поднял бровь. Волжский откашлялся и продолжил на прекрасном, великолепном, естественном немецком. — На остальные вопросы шахматами не ответишь. Мне интересно, Твангсте, почему вы здесь? Почему все вас терпят? Почему отец подпускает вас так близко? Я пытался понять, что в вас такого, что заставило всех забыть о ваших красных руках. Всё, что я увидел, говорило об обратном. Вы хладнокровны, безжалостны, вам всё равно на людей, вы — чудовище, порождение и творец войн. Почему вас вообще впустили в этот город?! С каждым предложением голос мальчика становился всё громче и громче, пока не сорвался на крик. Кровавые глаза горели ненавистью. — Вы знаете, что здесь было?! Руины! Вы хотя бы представляете, каково было отцу после войны? Я даже не говорю о том, что было во время! Он не мог нормально спать двадцать лет! Он каждую ночь кричал, метался, просил прощения! — Замолчи, — тихо сказал Вильгельм. — И вы ещё не хотите слушать! В вас совесть взыграла?! Какое редкое явление! — Волжский встал. Вместо ответа Твангсте вылил ему на голову свой стакан. — Ты понимаешь, что будь я врагом, я бы воспользовался этой информацией? — холодно спросил он. — Ты понимаешь, какой опасности подвергаешь своего отца? Что я сейчас услышал: двадцать лет после победы город-герой не мог спать, сожалел, винил себя. Ты представляешь, что с этим сделает, допустим, Берлин? Представил? Молодец. А теперь мы будем говорить спокойно. Он обошёл стол и сел обратно, закинув ногу на ногу. — Отвечаю по порядку. Я здесь из-за приглашения твоего отца. Я часто приглашал его в гости в Москве, и он решил вернуть долг. Все меня терпят по вышеуказанной причине. Никто не хочет доставлять проблем Волгограду, даже Энгельс, который в нашу предпоследнюю встречу прострелил мне шею. Со многими из присутствующих я знаком который век, и это не перечеркнёт одна война. Твой отец подпускает меня ближе десяти метров потому, что ему интересно. Как я понимаю, в его жизни не так уж и много новых людей. Этого достаточно? — Да, — угрюмо ответил мальчик. — Тогда я возвращаюсь к покеру. Вильгельм открыл дверь и остановился на пороге. Ростов и Астрахань стояли у окна, Волгоград и Саратов сидели за столом, к стене прислонился Энгельс. — Следите за своим сыном, Волгоград, — коротко сказал Твангсте. Волгоград молча смотрел на него. — Не могли бы вы поделиться, Калининград, — Энгельс подошёл опасно близко, — о чём вы так разговаривали? — О шахматах. — А потом Федя на вас накричал? — Как видите. — И вы вылили на него стакан? — Он не успокаивался. — Вам не кажется, что воспитывать детей — прерогатива их родителей? — Обычно — да. Сейчас был особенный случай, — дверь открылась, Вильгельм обернулся. — Федя, расскажешь? — Ничего не случилось! — взвыл Волжский. — Я понял! Хватит читать нотации! — Федя, можешь идти, — тяжёлые слова Волгограда прибили всех к полу. — Твангсте, на пару слов. Они вышли в коридор и Вильгельм понял, что может немного расслабиться. Волгоград выглядел не как разъярённая медведица, чьего медвежонка только что пнули, а как замерший перед броском питон. Есть шанс оправдаться. — Что произошло? — отчеканил Волжский. — Федя не сдержался и рассказал о ваших проблемах. Я посчитал своим долгом объяснить, почему он не прав. — Что именно он рассказал? — Вам двадцать лет снились кошмары, и вы вините себя. — И что вы будете с этим делать? — Ничего. — Даже не будете использовать это в своих целях? — Это было бы крайне некрасиво по отношению к вам. — Для вас вести себя честно по отношению ко мне перевешивает потенциальную выгоду? — удивился Волгоград. — Не то чтобы вы имеете большой политический вес, — Вильгельм чувствовал, что оправдывается. — И что вы думаете о том, что узнали? — Я… Я искренне вас не понимаю, — Твангсте выбрал быть честным. — Почему вы себя вините? Вот уж кто, но вы-то точно не виноваты. — Потому что тяжело сопротивляться мнению большинства. Когда ты один, а их миллион, и они все называют тебя бойней, ненавидят, мечтают, чтобы тебя никогда не существовало, проклинают и желают смерти, тебе не остаётся ничего, кроме как согласиться. — Вы их слышали? — Я чувствовал. Тяжело не чувствовать людей, когда их так много, и их эмоции соответствуют друг другу. Боль, ненависть, страх, гнев, отчаяние — они шли единым потоком, не разбирая, кто свой, кто чужой. А вы? Что вы чувствуете? — Сожаление, — он с трудом нашёл точное слово. — Всё это было очень большой ошибкой. Волгоград молча смотрел на него сверху вниз. Вильгельм чувствовал, как что-то внутри него дрожит. — Я думаю, вам лучше ехать сейчас.

***

1984, январь — Давненько я не видела у тебя Гришу, — Василиса, сидя на его столе, взяла из его портсигара сигарету и подожгла его же зажигалкой. — Это мы не пересекаемся или вы поссорились? — Скорее поняли, что не подходим друг другу, — Вильгельм тоже взял сигарету. Разговор будет тяжёлым. — Правда? Вы выглядели вполне гармонично… — Василиса, хватит говорить о нас, как о романтической паре, — у Твангсте закончилось терпение даже до того, как он успел затянуться. — Не перебивай старших, — укоризненно посмотрела на него Калинина. — Я хотела сказать, что вы выглядели гармонично для людей, которые не должны приближаться ближе, чем дальность выстрела полевого пистолета. Ради безопасности вашей собственной и окружающих, естественно. Мы с Климентием делали ставки, кто из вас первым отправит пулю в чужой лоб. — Кто выиграл? — тоскливо спросил Твангсте. — Каунас. Она сказала, что у вас обоих хватит мозгов держаться подальше и первый несчастный случай будет именно случаем. — Про второй она что-нибудь говорила? — Не-а. Минск радовался, что вы поладили. Он так напрягался, когда вы попадали в одно помещёние, — вздохнула Василиса и стряхнула сигарету в хрустальную пепельницу. — Я думала застрелить кого-нибудь из вас троих, чтобы он успокоился. — Троих?! — Слушай, Коля с двадцать третьего года в отпуске не был, ему нужно отдохнуть. Например, в могиле. — Не напоминай про отпуск, — застонал немец. — Да ладно, нам же надо помнить, в какое светлое будущее мы стремимся, — фыркнула коллега. — В будущее, где министерство иностранных дел может спокойно выходить в отпуска, спать по восемь часов каждый день и не думать о ядерной войне перед завтраком. Кхм, так вот, ваши отношения с Гришей. Вильгельм застонал уже без всяких слов. — Слушай, это правда чудо, что мы смогли дружески общаться. Я рад, что оно случилось, но не думаю, что продолжится. Мы просто слишком разные. — Климентий бы очень огорчился, услышав эти слова. Ты знаешь, что у него через шесть лет юбилей? — Знаю. Он меня уже пригласил. — Твангсте, что ты сделал с бедным мальчиком? — ужаснулась Василиса. — Ты его покусал?! — Это не я, это Токио. — Не думаю, что Сумида на такое способен. — Способен. Он первый человек, с которым Шпрее перешёл в отношения «приятели» меньше, чем за пятьдесят лет, — Вильгельм усмехнулся. — Токио ни разу за эти пятьдесят лет не опоздал. — М-да, после такого Берлин его должен брать за руку и тащить к алтарю. Кстати, они же оба ни разу не были в браке, верно? — Мгм. — Ну и возвращаясь к отношениям — Твангсте, как ты умудрился поссориться с Гришей? — Василиса Ярославовна! — взвыл немец. — Как я слышу, у вас двоих очень много свободного времени, — в кабинет зашёл Минск с идеальной улыбкой. — Василиса, ты уже закончила телеграмму для Пекина? — Лежит на твоём столе, вторая стопка справа. Коля, мы обсуждаем личную жизнь Вильгельма, хочешь присоединиться? — Твангсте, у вас есть личная жизнь? — между строк слышалось «у вас есть на неё время?» — Я не ослышался? — Теперь нет, — из чувства самосохранения сказал Вильгельм и тут же понял, какую ошибку совершил. — Он поссорился с Волгоградом, представляешь? Минск посмотрел сначала на Василису, потом на него, сел на диван и закинул ногу на ногу. — Вот отсюда поподробнее. Рассказывайте. — Его сын предложил сыграть в шахматы, потом вспылил и рассказал, как плохо было Волгограду после войны. Я вылил на него стакан и объяснил его неправоту. Волгограду это не понравилось. Конец. — Мгм, — Минск кивнул. — Кого убили? — Прошу прощения? — Кого в результате вашей ссоры убили? Вас, Волжского, младшего Волжского, друзей Волжского? Мне нужно знать, что писать в отчёте для Московского. — Никого. Это было два года назад. — И никого до сих пор не убили? — Нет. — Надо же, южане научились планировать. — Да, Коля, у южан интеллект порой имеет положительное значение, — Василиса поджигала вторую сигарету. — Мгм, равное температуре на улице. Полагаю, потому они и живут на юге. Твангсте, почему вы сразу мне об этом не рассказали? — Потому что это моя личная жизнь! — раздражённо рявкнул немец. — Ваша личная жизнь является моей работой с тех пор, как вы стали столицей прусского герцогства, — секунда молчания. — И моей ответственностью с тех пор, как вы перешли в моё министерство. Мне нужно знать все опасности для работы моих подчинённых. — Да, Вильгельм, ты помнишь, как Коля злился после того, как Челябинск приложил тебя об стену? Статья 58-8 УК СССР, совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти, — по памяти цитировала Василиса. — Влечёт за собой высшую меру социальной защиты, — после этих слов Калинина широко улыбнулась. — Чисто технически, ты у нас представитель Советов, и нападение на тебя является или сомнением в твоей принадлежности, или неуважением к государственной целостности. — Мне тогда помешал Свердловск, — Минск поморщился. — Пришлось ограничиться публичными извинениями и запретом на занятие высших должностей в течение полугода. — Коля всегда ненавидел, когда его подчинённым вредят. Видел бы ты, что тут творилось в тридцать восьмом… — Калинина хмыкнула. — Редкий случай, когда нашему драгоценному наркому внутренних дел приходилось открывать пасть и отпускать уже приговорённую жертву. Вильгельм представил себя на месте Киева и мысленно согласился, что тут лучше отступить. — Короче, мы очень тебя ценим, — Василиса протянула руку и похлопала его по плечу. — Рассказывай дальше. — Мы услышали слова «личная жизнь», — Каунас и Гродно зашли без стука, приветствия и приличий. — Да вы издеваетесь, — прошептал немец. — Не издеваемся, а хотим посмотреть на редкого в этих краях зверя, — поправил его Гродно, двигая своего дважды начальника на диване. — Коля, когда у меня будет отпуск? — Согласно графику — в девяносто шестом. — Ты издеваешься?! — Вы можете подвинуться или нет? — прошипела Каунас. — Женщина стоит, а вы сидите, что за непорядок?! — Да садись, — Вильгельм встал со своего места со всей своей любовью к литовцам. — Слышать вас уже не могу. — Благодарю, — коллега села на хозяйское кресло как на своё. — Мы остановились на том, как Вильгельм поссорился с Волгоградом, — Василиса загибала пальцы, — он и Волжский-младший, который ГЭС, играли в шахматы, потом мальчик наорал на него и рассказал, как я понимаю, в подробностях, как Грише было плохо во время и после войны. Твангсте вылил на него стакан и объяснил его неправоту в раскрытии государственной тайны. Потом Твангсте выпнули из дома. — И? — В смысле? — А как же драка? Неужели Ростов и Энгельс не устроили бойню? — Волгоград успел их остановить, — Вильгельм вздохнул. — Ура, у меня на две проблемы меньше, — хмыкнул Минск. — Не хочу ругаться с Казанью опять. — И всё-таки, Твангсте, носи оружие в ближайшее время, — Каунас сразу заинтересовалась янтарной ручкой. Коллега беззастенчиво лапала занятную штуковину, не замечая раздражённый взгляд хозяина. У Твангсте было восемь таких ручек — его кабинет всё министерство называло «второй янтарной комнатой» — но конкретно эта была любимой. А если что-то в мировоззрении Вильгельма достигало звания «любимое», он относился к этому до посинения ревностно. — Василиса, забери у неё ручку, сколько можно щёлкать, — попросил Гродно. Калинина покрутила её в руках, потом заткнула за ухо. Вильгельм расслабился — Василисе он ещё мог доверить своё сокровище. — То есть, у нас… В дверь постучали. — Ну хоть кто-то стучится, — сказал Вильгельм. — Войдите! — Николай Глебович, я искал вас двадцать минут, — Петропавловск-Камчатский чуть было не зашёл, но завис в проёме. — Я опоздал на совещание? Меня не предупреждали о времени и месте. С каких пор мы собираемся в янтарной комнате? И почему Каунас на месте Вильгельма? И где Гомель? — С таких пор, как у него творится личная жизнь. Ну, или не творится. — Клим, ты можешь сесть на подоконник или на ковёр. — Действительно, а где Гомель? — В лесу. — Что?! — В Финляндии. Вернётся через неделю. — Бедняга, такое веселье пропускает. — Вы можете мне объяснить, что за чертовщина тут происходит? — Петропавловск проигнорировал предложение сесть. — Какая личная жизнь? — Я поссорился с Волгоградом. Никто не умер, — кратко изложил Вильгельм. Слышать подробности своих злоключений в третий раз он не был готов никоим образом. — И вы из-за этого паритесь?! — совершенно открыто изумился Клим. — Вильгельм, мне казалось, что в вашем случае «поссориться» значит «Волгоград вспомнил все твои военные преступления, после чего попытался зарезать на месте, а ты из чистой самозащиты прострелил ему лоб». Не выноси мозг всему министерству и не трать время Минска. Николай Глебович, вы должны дать ответ на ноту Штатов. — Штаты подождут, — отмахнулся министр. — Тут дела важнее. — Климентий прав, — Василиса решительно вытащила ручку из-за уха. — Ваш спор сущая мелочь, и если ты его не решишь, тебя рано или поздно убьют южане, а мы умрём от перегруза работой. Пригласи Григория на день появления. — Я уже разослал приглашения! — Вильгельм понимал, что такое оправдание в глазах славянских и балтийских коллег не стоит и копейки, но это было первым, что пришло в его немецкую голову. — И распланировал бюджет и рассадку гостей! — Я могу убрать Вильнюс, — пожала плечами Каунас. — Допустим, у моей любимой столицы в этот день случатся обстоятельства непреодолимой силы. Посадишь на его место. — Ты не боишься? — изогнула бровь Василиса. — А что там бояться? — литовка хмыкнула. — Предложу идею Клайпеде, он будет только рад. Второй и третий город против первого, классика жанра. — Но… — Вильгельм, ты понимаешь, что если ты его не пригласишь сам, я напишу приглашение от твоего лица? — Калинина опасно крутила самую любимую авторучку в пальцах. — Образец текста у меня есть, сделать реплику тоже не вопрос. — Садись, — Каунас встала. Вильгельм почувствовал на плече ледяную ладонь министра. — Я полностью с ними согласен, Твангсте, — заботливо сказал Минск. — Пишите. Калининград трясущимися руками взял ручку и лист.

***

Волгоград смотрел на имя отправителя минуты полторы, потом помассировал глаза и уставился снова. Два года немец делал вид, что Григория не существует, а теперь присылает ему письмо?! «Ему скучно?» «Он издевается?» «Он высмеивает меня?» Григорий разорвал конверт, даже не разрезал. Дорогая, плотная, импортная бумага. Идеальный почерк. Фигурные буквы, выведенные перьевой ручкой. «Уважаемый Григорий Фёдорович, Я бы хотел пригласить вас на своё 730-летие. Дата: 1 сентября 1985 год, 12:00. Место: Австрия, город Санкт-Файт-ан-дер-Глан, замок Хохостервиц. Если у вас есть пожелания по меню, прошу сообщить о них до 1 августа 1985-го. Жду вашего ответа, Вильгельм Твангсте Заместитель министра иностранных дел, член коллегии, заведующий 3-м европейским отделом». Григорий перечитал ещё раз, потом откинулся на спинку кресла. «А, вот что это было. Совсем извиняться не умеет». «Странно, что приглашение отправлено не за три года». «Это точно он? Может, фальшивка? Или его силой заставили написать? Да нет, бред какой-то». Волгоград оценивающе смотрел на бумагу на столе. «С одной стороны, у меня есть приглашение на заведомо интересное, насыщенное и комфортное общество… Общество». Григорий внезапно вспомнил, кто там будет.

***

— Волгоград отказался, — сказал Вильгельм. Василиса опустила вилку и подняла взгляд. — Ещё раз. — Он написал, что будет занят. Василиса, я не верю, что человек с юга будет продумывать свой график за год вперёд. Думаю, это конец. Василиса молча смотрела на него. Вокруг шумели люди, звенели приборы о тарелки, перекрикивались повара, но Калинина сидела как мертвец. Вильгельм даже не слышал её дыхания. — Не верю! — Василиса ударила кулаком по столу. Стакан подскочил, упал на бок, укатился со стола и разбился. — Он не мог такое написать! — Ты никогда не слышала про бритву Оккама? — устало спросил Вильгельм. — Самое простое объяснение является самым предпочтительным. Давай просто примем, что он не хочет со мной общаться, — он горько усмехнулся. — Я до сих пор не могу поверить, что мы не пристрелили друг друга. Чудо и только. Калининград неохотно зачерпнул ещё ложку. Аппетита не было. — Почему ты так волнуешься из-за моих отношений с Волгоградом? Это была изначально хрупкая конструкция, поддержанная десятком людей, без которых не случилось бы ничего. Ты, Казань, Улан-Удэ, Минск, остальные — если что-то требует таких затрат в обслуживании, то это не имеет смысла содержать. — Я хочу поверить в чудо, — Василиса посмотрела ему в глаза. — Я хочу поверить, что даже смертельные враги могут помириться. Ты знаешь, что в последние двадцать лет Париж и Берлин стали замечать вместе? — Как думаешь, кто отбирает на твой стол эту информацию? — Вильгельм хмыкнул. Честно сказать, он сначала сам не поверил и запросил перепроверку. Через пять лет постоянных наблюдений за обоими Твангсте пришёл к выводу, что Париж и Берлин действительно гуляют по парку, и это не странная форма переговоров, а просто времяпровождение. В тот момент он был искренне рад. Берхард победил свой худший кошмар. — Если даже эти двое, с их историей, с их ненавистью, обидами, болью и злобой, смогли видеться не по рабочим вопросам, я верю и в вас. Ты сблизился с Климентием, хотя вы самые далёкие друг от друга города в мире. Ты помирился с Колей, хотя Минск после войны хотели бросить и выстроить новый город. Ты подружился даже со мной, — Василиса взяла его за руку. — Я хочу видеть чудеса дальше. Её ладонь была тёплой и мягкой. — Давай попробуем ещё раз лет через десять. У вас впереди много времени.

***

1985, август Вильгельм зевнул и чуть не врезался в дверь. Новый генеральный секретарь, новая жизнь для госаппарата. Не то чтобы Калининград был против его политики — он искренне не желал атомной смерти всей планеты — но количество работы увеличилось логарифмически. В ноябре планировалась встреча с президентом Штатов, и это было на плечах Василисы и Минска, так что бог с ним, но отношения и их изменения с ФРГ, ГДР и частично Францией и Чехословакией были его ответственностью. Единственным отпуском в перспективе ближайших десяти лет был собственный день появления и два дня до и после. В сумме пять дней. За десять лет. Трудовой кодекс СССР от такого рыдать должен, причём кровавыми слезами в углу. Вильгельму вообще положены дополнительные отпуска за стаж, ненормированный рабочий график и особенные условия труда (в его случае — за постоянную работу за границей), и где эти отпуска?! «Тяжело работать среди трудоголиков. Может, Василисе правда стоит застрелить Немигова? Не будет сумасшедшего министра, не будет уставших и перегоревших подчинённых». «Хотя нет, не надо. Василиса справится в одиночку, но свихнётся. Нам нужен хотя бы один полностью стабильный, здравомыслящий и сильный человек на высшем посту». Вильгельм знал, что ему не пробить стеклянный потолок своего происхождения. Позиция заведующего одним из европейских отделов уже была великой щедростью со стороны Советов, и то, Минску пришлось два года ругаться с Московским. Безусловно, он мог бы разорвать связи с Германией и погрузиться в Россию с головой, но это бы лишило его первого и единственного преимущества по сравнению с остальными — связь с Европой. Да, у него были опыт, жадность и бешеный характер, но и у остальных были те же качества и в придачу к ним — связи в России и доверие. Цугцванг, одним словом. Ну или вершина. Тут уж как посмотреть. Он зевал, когда шёл по коридору, в лифте закрыл глаза и почти уснул, прислонившись к железной стене, в холле столкнулся с кем-то и извинился на французском, и, наконец, его чуть не пришибло огромной тяжёлой дверью на выходе. Улица встретила тихим проспектом, синевой полуночи и прохладой. Осень вступала в свои права. Ещё пара недель, и русские включат отопление. — Твангсте! Вильгельм Твангсте! Он повернулся. Ему махал рукой Волгоград. «Надо больше спать», — отрешённо подумал Калининград. — Я хотел поздравить вас с днём появления, — в тусклом свете фонарей казалось, будто Волжский улыбается. Он протягивал две аккуратно перевязанные коробки, одна на другой. — Спасибо, — растерянно сказал Вильгельм. Верхний подарок чуть не упал, и он едва успел его поймать. — Простите, что отказался от приглашения, — Григорий говорил быстро, будто смущался и пытался объяснить всё как можно скорее. — Я был не готов встретиться с вашими немецкими коллегами. «Он же просто мальчишка. Ему даже четырёхсот нет», — внезапно для себя понял Вильгельм. — Мне стоило объясниться, но я в моменте почему-то не подумал об этом. Поздравляю с днём появления. Григорий улыбнулся. Вильгельм оторопело хлопал глазами. — Спасибо, — автоматически повторил он. Разговор зашёл в тупик. Твангсте машинально перебирал в голове варианты развязки. — Можно узнать, что в коробках? Или это пока секрет? — Медовый торт и шарф из шерсти Вилена. — О, — Вильгельм посмотрел на верхнюю коробку. Волжский невероятно любил своего пса. Ценность этого подарка была неизмерима. — Хотите зайти ко мне на чай? — Твангсте не сразу понял, что именно сказал. — Давайте, — Волжский тоже растерялся. Они подошли к машине. Уставший мозг отдавал телу слишком много команд: открой дверь для Гриши — найди, куда поставить коробки, чтобы открыть дверь — не отдавай коробки Грише, он ведь их и подарил — открой багажник — там коробки помнутся, положи их в салон — открой заднюю дверь — найди, куда поставить коробки, чтобы открыть дверь. Голова Вильгельма почти задымилась от мыслей, а самого скрутило от напряжения, хотя со стороны казалось, что он всего-то завис на несколько секунд. Волжский хотел коснуться его плеча, но неловко убрал руку. — Может, я поведу? Вы выглядите очень уставшим. — Как пожелаете, — Вильгельм вытащил из кармана ключи и передал их Григорию. Обычно он ездил с водителем, но в двенадцать ночи даже водителям положен отдых, и в последний год Твангсте чаще водил сам. — Григорий Фёдорович, — Волжский оторвался от замка. — Вы говорили, что не готовы встретиться с моими немецкими коллегами. Я устраиваю вас в своём немецком качестве? — Похоже что.