По рукам и ногам связать

      Этим пасмурным утром Юджи просыпался тяжело — долго недвижимо сидел на кровати, еле открыв глаза, и смотрел в одну точку на уголке серого одеяла. Память услужливо и безжалостно подкидывала цветастую карусель вчерашних событий, как кинопленку фильма показывают в тёмном зале Meguro Cinema. Только вот у Юджи сейчас не было ни ванильной газировки, ни сырного попкорна, ни сладкого томительного ожидания только-только попавшей в прокат премьеры. Веки болели и вероятнее всего припухли и покраснели, ресницы слиплись и ощущались как что-то инородное на собственных глазах, а на затылке явственно прощупывалась «шишка».       В общей ванной Юджи в зеркало не смотрит — боится — взгляд опускает и лениво чистит зубы ярко голубой щеткой. Голубой — отвратительный цвет, думается невольно. Покрывшиеся за ночь защитной корочкой трещины на губах вновь начинают кровоточить; наверное надо поменьше рот открывать и попросить у Нобары какое-нибудь быстро восстанавливающее тонкую кожицу девчачье средство. Красную кофту надевает под привычную темно-синюю форму сейко и расцвеченную шею прикрывает капюшоном, как будто это непробиваемая железная броня; почти гордится собой и отрешённо на автомате идёт на кухню. Есть совершенно не хочется. Приступы тошноты накатывают волнами и не понятно, это от того, что он давно не ел или от нервов или от всего в совокупности.       Стóит в дверях появиться и чужой взбудораженный в честь долгожданных выходных гул резко стихает. Все с интересом обращают взор, смотрят, как на прокаженного, и чего-то ждут. А чего ждут то? Юджи не знает. Молча проходит к кухонным шкафчикам, выуживая сныканное — Нобара просила никому не говорить, но… — шоколадное печенье. Вот бы в кофейнике ещё остался кофе. — Ну и видок у тебя. — Нобара оценивающе окидывает взглядом чужую фигуру и морщит маленький нос. — Не мужчина, а зверь попался, да, Юджи? Юджи болезненно улыбается. Нобара шутит грубо, даже жестоко, но нервно теребит край юбки и поправляет и без того идеально уложенные короткие волосы. Волнуется. Хоть и не показывает это в открытую. — Не то слово. Моя лучшая ночь в жизни. Ками-сама, помоги забыть. Инумаки слишком резко ставит кружку на стол — капли напитка брызгают во все стороны — и начинает кашлять, подавившись завтраком; с упрёком косится на замершую в тихом ужасе Кугисаки. — Мы все в шоке, — Нобара говорит еле слышно, словно их прямо сейчас прослушивают и в случае неугодных речей сразу схватят и высекут на публике как предателей и отступников. — никто не понял что произошло. Сначала этот урод тебя прилюдно бьёт, а потом ещё и ведёт куда-то, а Годжо стоит словно так и должно быть. Нобара нахмурилась, возмущённо сжала ладони в кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу, Тоге пару раз согласно кивнул, а Джумпей и без того молчаливый и бледный вообще сидел как будто пытался слиться с ландшафтом кухни и никак произошедшее не комментировал. Юджи напряг челюсть. Неприятные воспоминания фантомной болью откликнулись во всём теле. — Сатору никогда не позволял такого и никому своих сейко не давал. Вы только ушли, он следом побежал. Мы уж думали тебя спасать или типа того, но ни ты ни Сатору ни этот мудила так и не вернулись. — Нобара замолчала и исподлобья взглянула в лицо Итадори. Юджи жевал печенье и флегматично смотрел в окно, словно разговор его никаким боком не касался. Сатору не спас и даже не попытался. — Никогда не позволял, а теперь позволил, — парень тихо и хрипло смеётся. — насколько же я бестолковый, что мне только одно применение нашлось? Вопрос повис, как висит петля над головой у приговорённого к казни. Все отрешенно вглядываются в столешницу, как будто она наверняка знает ответ. Столешница в свою очередь солидарно молчит. — Сильно он тебя?.. — девушка поднимает взгляд и аккуратно спрашивает, смотрит пристально, как будто готовится обороняться, если Юджи впадёт в агрессию или состояние истерики. Парень в ответ злобно скалится. — Оу, пару раз приложил об стену. Но мне очень повезло, — сейко резко и недоуменно уставились, ожидая пояснений, пока Юджи выдерживал драматичную паузу. — он заснул с рукой в собственных трусах, пока я в ванной сидел. Обработав информацию, все трое еле слышно облегченно выдохнули и немного расслабились. Их товарищ относительно цел. А вот господин Годжо очевидно поехал крышей. На месте Юджи мог оказаться любой из них; стена абсолютного доверия к Сатору Годжо дала размашистую трещину и вряд ли подлежит реставрации.       Нобара наливает свежий кофе в красную — ну хоть не голубую — кружку и двигает поближе к парню. Юджи вымученно улыбается, принимая маленькую и такую несвойственную девушке заботу. В голове крутились вопросы, на которые ответ знает только Сатору. Хочет ли Юджи знать? Пожалуй да. Кофе горячий и совсем-совсем горький, но так даже лучше, — от приторной сладости его окружающей уже тошно — Юджи делает большой глоток, обжигает язык, нёбо и совсем не чувствует боли. Итадори сонно закрывает сухие глаза и чувствует как плечо успокаивающе сжимают три чужие руки.

***

— Там кроме нас редко кто-то бывает, но тебе понравится. — Нобара уверенно шла через облагороженную территорию господина Годжо, постукивая каблуками о гладкую темно-серую плитку. Небо всё ещё было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые не пробивался ни один лучик ласкового летнего солнца. Юджи, который плёлся в самом конце их маленькой компании, скептически выгнул бровь. Ещё утром ему пообещали развлечение; какое-то почти неземное удовольствие, но посредством чего именно так и не сказали, а теперь вообще таинственно куда-то вели и молчали. Вот бы это был эшафот. Нобара остановилась у крытого помещения, облицованного деревянными панелями, начала копаться в поясной сумочке. Явно не эшафот. Юджи разочарованно вздохнул, осматривая новую локацию, пока Кугисаки ключ-картой открывала массивную темно-коричневую дверь. Тусклый тёплый свет залил пространство. Внутри всё было в чёрной плитке, вставках из древесины и бамбука, пахло хвоей и чем-то сладко-пряным. Баня? Итадори заинтересованно осматривался, пока остальные скидывали вещи — вещи? — на низкий стол. — Так. Теперь в душ и пойдём релаксировать. — Нобара забрала пряди волос заколкой и принялась расстёгивать тонкую кремово-бежевую рубашку. Юджи замер. По правилам в бане нужно быть полностью обнаженным. — Прям догола раздеваться?.. — растерянно. — Ещё чего. Я к такому пока не готова. — Нобара хмыкает. — Или есть чем впечатлить? — У меня нет плавок… — парень смутился, проигнорировав вопрос. Если бы сейко не играли в таинственность и сразу сказали, куда они идут, Юджи не пришлось бы стоять в сущей неловкости. — Ничего страшного, Джумпей одолжил тебе свои. — Тоге выудил из сумки чёрные шорты, кинул их Юджи в руки. — А где он, кстати говоря? — Итадори благодарно принял предмет одежды, облегченно выдохнув. — Он сюда не ходит. Сердечно-сосудистая дистония. Юджи понимающе кивает и стягивает с себя толстовку, краем глаза замечает, как другие украдкой кидают взгляды на отметки на его коже и, поджав губы, резче, чем планировал, отворачивается.       В душевых было полно всяких гелей, бальзамов, мыла и Ками-сама не знает чего ещё. Юджи сидел и растирал белёсую душистую пену по коже, пока горячие струйки воды стекали змейками по телу. Волосы намокли и неприятно липли ко лбу. Нужно побыстрее заканчивать процедуру. Натянув плавки на влажное тело и подцепив цвета слоновой кости полотенца парни переступили порожек основного помещения, где их уже ждала Нобара. У стены, декорированной камнем, стояла большая — метра два в диаметре — бочка из гладких досок. — Ого, у Годжо даже фурако есть. Юджи скинул полотенце на кресло и подошёл к деревянной ванной, от которой шёл едва заметный пар, опустил самые кончики пальцев в воду. Обжигающе горячая. — Ага. У Сатору вообще такое чувство, что всё есть. — Нобара тряхнула головой и встала рядом, аналогично потрогала жидкость. — Хорошая. Ну погнали, девочки. — девушка поднимается по ступенькам и медленно погружается в кипяток, усаживается по грудь на деревянные лавочки внутри фурако. Юджи с Тоге, переглянувшись, забираются следом.       Вода с непривычки обжигает, хочется выскочить, как ошпаренная лягушка, но Юджи терпит, привыкая к температуре. Стук учащённого сердцебиения оглушает, а сознание начинает смазываться, по лбу течёт жемчужная капелька пота. Юджи прикрывает глаза, расслабленно откидываясь на бортик. Все молчат, наслаждаясь. Пахнет какими-то травами, мятой и влажной древесиной. Тишина вокруг почти целительная. Слева вдруг сухо и надрывно закашлял Тоге, нарушая общий покой. — Ты взял сироп? — Нобара лениво открывает глаза и сразу хмуро поглядывает на парня. Инумаки отрицательно качает головой, держась за горло и стараясь унять першение, Юджи непонимающе смотрит на них обоих, слегка склонив голову набок. — У меня хронический тонзиллит. Вечная проблема с горлом. — Тоге печально улыбается, потирая шею. — С сиропом от кашля вообще не расстаюсь. Иногда даже голос пропадает. — Оу…понятно. — Юджи проводит пятерней по своим едва подсохшим волосам и больше ничего не говорит. Рядом Нобара с громким плеском поднимается, разбрызгивая горячие капли во все стороны. — Всё, хватит. А то у Юджи с непривычки сердечко ёкнет, не откачаем. Юджи с Тоге, стряхнув воду с лиц, тоже поднимаются и, наспех обтеревшись полотенцами, усаживаются в зону отдыха.       Нобара кутается в белоснежный махровый халат и отпивает травяной чай, пока Юджи трясущимися руками красит ей ногти красным лаком, а Тоге кривовато заплетает мелкие колоски из рыжих прядей. Девушка настояла на своих девчачьих штуках и нанесла на лицо сопротивляющегося Юджи какую-то зелёную субстанцию, а Тоге — видимо проходящий эту процедуру не впервые — просто напросто героически и малость обреченно ее стерпел. — На этих выходных можно попросить Нанами о прогулке. В Токио два дня как раз будет проходить ежегодная выставка одежды и аксессуаров, давайте сходим что ли. — Нобара оценивающе и скрупулезно осматривала только что накрашенные Юджи ногти, словно это шедевр как минимум достойный Лувра. — Чтоб мы оттуда вообще не ушли? — Инумаки фыркнул. — Нет спасибо. Нам достаточно, когда мы ищем тебе нужный оттенок помады целый день или блузку не белую, а молочную. Нанами-сан не переживёт ещё и выставку. — Кстати об этом, как раз скоро на счет придут денежки, пойдём шопиться. — девушка мечтательно закатила глаза. — Ты тратишь деньги в никуда. — И мне это говорит человек, скупающий тоннами мангу? Мои деньги! На что хочу на то и трачу. — Надеешься охмурить кого-нибудь из офиса? Или сразу на Годжо целишься? — Может и так! Тебе то какая разница, сам небось на Сатору слюни пускаешь втихушку. Юджи озадаченно уставился на приятелей в перепалке, рука с кисточкой от лака замерла в воздухе. — Годжо выделяет вам деньги? — ошарашенно. — Я думал сейко не могут что-то получать сверх нормы, только если они типа имеют документ на частичную свободу. — Не могут, — девушка кивнула. — но я и Тоге стажируемся в компании Сатору и за это платят стипендию. Она хранится на твоём личном счёте, и ты можешь ее тратить если хочешь или копить. Поощрение от босса так сказать. — Нобара пожимает плечами. — Я вот спускаю всё под чистую каждый месяц. — На что угодно тратить? — Юджи внимательно слушал, не веря в слова. — Ну да. Кроме чего-то незаконного, алкоголя, сигарет и материалов не подходящих под твой возрастной ценз. Платишь картой, поэтому все покупки отследить легко. — Нобара вдруг ехидно улыбнулась. — Тоге один раз обманом купил какой-то мерзкий вульгарный журнальчик, так Сатору заставил его вслух читать при всех. Он такой краснющий стоял, ты бы видел. — Кугисаки! — Инумаки обиженно дёрнул смеющуюся девушку за только что заплетенную косичку. — Кенто выводит нас, так сказать в свет, раз в месяц, он эти прогулки ненавидит всей душой. И до конца его рабочего времени мы шляемся по торговому центру или сидим на фудкорте или ходим на мероприятия, в кино или просто гуляем. — А мне можно с вами? — от мысли что можно законно выйти куда-то в мир у Юджи загорелись глаза. — Ну конечно. Может ты компаньон поинтереснее будешь, чем остальные. Тоге снова дергает девушку за прядку. Та показушно шипит, но лицо выражает блаженное спокойствие. Юджи глупо улыбается. — Теперь пошли тебя похороним. Нобара сказала это так просто и буднично, что Юджи даже не задумался о смысле ее слов. А потом резко задумался и озадаченно на девушку уставился. Послышалось что ли? — Не смотри так на меня. Никогда в офуро не бывал? Итадори отрицательно качает головой. Нобара с Тоге заговорщически переглядываются. В принципе, что такое офуро Юджи знал, но вот побывать там никогда не доводилось. — Забирайся. — командует девушка, стоя у деревянного — и правда как гроб — ящика, что был за тонкой бумажной ширмой. Юджи неловко погружается в покалывающие распаренную кожу опилки и Нобара с Тоге сразу засыпают чужое тело щедро, плотным слоем, не жалея стружки. — Теперь лежи. Только не засни. — девушка отряхивает руки и усаживается с цветастым журналом в массажное кресло рядышком.       Юджи лежит разморенный и расслабленный. Опилки равномерно прогревают влажное тело, а запах апельсинового — прям как в машине Сатору — эфирного масла щекочет нос. Мысли ленивым плавным потоком текут в сознании и даже препятствовать этому не хочется. Против воли мелькают события вчерашнего вечера. Вот жгучие хлёсткие удары, вот сводящие с ума болезненные укусы, вот руки Годжо, императивно держащие за челюсть. Годжо… Обижается ли Юджи на Сатору? Пожалуй нет. Это никак не обида, а вязкое и не дающее нормально дышать разочарование. Не в Годжо. В себе. Так безмозгло проникнуться едва знакомым человеком это надо уметь. Юджи умеет как наверное никто на всем чертовом свете. Страх уже давно расцепил свои ледяные пальцы, но чувство необузданной тревоги внутри не собиралось униматься ни за что. А почему он вообще испытывает это чувство? Похоже пришло время саморефлексии. Юджи словно идёт по дороге, но в полной кромешной темноте, где не видно ровным счётом ничего кроме всепоглощающей черноты. Фонарь, услужливо выданный в начале пути, выбит из рук и валяется где-то позади бестолковый. Да и не фонарь то был вовсе — жалкий огарок восковой дешевой свечки, что расплавился в считанные минуты, опалив пальцы и затухнув. Юджи теперь может положиться только на собственное чутьё и шатко идти дальше, не имея возможности сойти с пути, пока почва уходит из-под и без того несмелых ног. Итадори не винит никого — даже себя — в том что случилось. Ну, разве что немножко того мужчину. Юджи осознавал, что отделался малой кровью и готов был всем богам кланяться в самые ноги за это. Когда синяки сойдут он и вовсе наверняка забудет о случившемся. Не забудет. Нужно отделять себя настоящего от себя прошлого, верно? Маленькая хитрость, ведь лгать себе можно бесконечно долго. Жаль Юджи не умеет. Пока. Юджи обязательно научится со временем. Ведь под боком есть весьма искусный притворщик. Инумаки что-то говорит про завтрашние факультативы, а у Юджи в голове как назло чёрной молнией проносится мысль, что сегодня вечером по графику стоит тренировка с Сатору. Итадори Юджи хочет утопиться в фурако.

***

      Парень лежал на полу и мазохистично наблюдал за безостановочным движением часовых стрелок. Время неумолимо бежало и Итадори был готов душу собственную чертям на растерзание отдать, лишь бы задержать сейчас это самое мгновение. Может быть не ходить никуда? Может быть сказать, что он плохо себя чувствует и остаться лежать на полу, укрывшись одеялом как в кокон? Юджи смеётся. Вечно бегать от Сатору не получится да и смысла в этом нет никакого. На лбу как будто теперь стоит невидимая, но явственно ощущаемая печать, связывающая всё тело эфемерными нерушимыми цепями. Пролежав ещё ровно тридцать семь секунд парень растирает затёкшие конечности и нехотя поднимается с пола. До тренировки с Годжо остаётся всего четверть часа.       Юджи идёт лениво, мелкими шагами, постоянно останавливается и рассматривает окружающие — и до сегодняшнего дня безразличные его разуму — предметы. Всё естество кричит об опасности. Была эта опасность реальной или надуманной Итадори не знал и потому упорно шёл дальше, игнорируя шестое чувство.       У самого входа в тренировочное помещение не было слышно ничего кроме стука собственного сердца, что билось как будто не в груди, а уже в горле, нравясь вскоре вообще покинуть тело. Юджи набирает побольше воздуха в легкие и толкает дверь. Пусто и тихо. Годжо не пришёл. Парень нервно — облегченно — выдыхает и проходит вглубь. Возможно у Сатору дела поважнее есть или он вовсе к счастью забыл об их занятии. — По тебе хоть часы сверяй. Насмешливый голос раздаётся справа, и Юджи резко поворачивается всем корпусом. Сатору дьявольски улыбается. Видимо специально стоял за инвентарем что бы его не было по-первости заметно. Итадори вмиг глаза опускает и пребывает в томительном ожидании господской воли, переминаясь с ноги на ногу. — Сегодня у нас с тобой целый комплекс, готов? — Годжо закатывает рукава до середины предплечья, поправляет очки — он вообще их снимает? — и отходит к противоположной стенке, где лучше обзор. Юджи уныло кивает, приступая к разминке.       Сатору абсолютно точно был гребанный маньяк. Он не щадит Итадори ни морально ни физически — отправляет задницей на маты с потрясающей регулярностью, ставит — не специально наверное — новые и пока не проступившие синяки и ссадины и весело подтрунивает над чужими ошибками. А Юджи как-то на это уже всё равно. Не было сил. Невыносимо. Он даже не старается и покорно оказывается на лопатках у ног хозяина, где ему самое место.       Годжо в очередной раз подсечку делает и опрокидывает тренированное тело вниз; за плечо держит крепко и в самую душу смотрит, а после озадаченно перемещает взгляд на оголенную шею в вырезе растянутой футболки, хмурится и тянется к чужому горлу, легко касаясь синевато-красных отметин. Юджи стыдливо — сам не знает почему — отводит глаза и прикусывает кончик языка. Годжо растерянно выпускает пацана из захвата и отворачивается, поправляя очки дрогнувшими — показалось — пальцами, до самого конца всеми силами старается не обращать внимание на четкие следы насилия на гладкой коже. Спустя бесконечные полтора часа тренировка закончилась. Итадори лениво и отрешенно делал растяжку в абсолютной тишине и думал о чём-то своём, когда к нему вновь подошли. — Юджи, давай поговорим. — Сатору резко падает на упругие маты, усаживается напротив близко-близко и, поджав ноги под себя, нервозно заламывает собственные пальцы. Юджи становится ещё более некомфортно от чужой навязчивой близости; он еле сдерживается что бы не отодвинуться куда-нибудь хотя бы на снежный Эверест. Принципиально головы не поднимает и молчит. Хозяин же не давал права слова, верно? — Юджи, прекрати вселенскую покорность изображать. Я не стану извиняться за то что вчера наглядно показал тебе твоё место, — раздраженно. — но я хочу извиниться, что позволил другому это сделать. Пацан всё так же молчит, а Сатору бесится, скрещивает руки на груди, всем видом показывает своё негодование. Но в конце концов устало сдаётся, не добившись хоть какого-нибудь ответа. — Пожалуйста, Юджи, ты можешь говорить, ну же. — тон страдальческо-молящий. Такой чужеродный и неподходящий для Годжо, что хочется нервно рассмеяться и ладонью ему рот закрыть что б больше никогда этот абсурд не слышать. — Вам не за что извиняться, господин. Я — ваш сейко и вы вольны распоряжаться мной как вам угодно. Голос — отрешенный и бесцветный — безразличием сочится. Сатору как ледяной водой окатили. Он набирает целые легкие воздуха, словно готовится нырнуть на глубину и медленно начинает говорить. — Юджи, я этого человека знаю очень давно. Когда-то вначале ему посчастливилось заиметь блокирующий пакет акций одной моей перспективной, стремительно набирающей обороты компании. — Сатору тяжело вздохнул, отодвигая привычные очки на макушку. — Он сам владел похожим бизнесом и, получив шанс устранить конкуренцию в зародыше, начал накладывать вето на многие решения совета директоров, пытаясь реорганизовать и развалить вообще всю структуру. Я тогда с ним чуть не подрался прям на совете. Орались часа полтора, — мужчина ядовито выплевывал каждое слово. — но вдруг он предложил выход из ситуации — он не мешается, получает положенные дивиденды, но бонусом может пользоваться любым моим имуществом кроме денег и активов. Я удивился и ещё спросил: «Просто пользоваться? Типа брать на какое-то время и потом класть на место?» и он кивнул. А лично у меня тогда по сути ничего и не было кроме какой-то недвижимости по Японии и немного зарубежом, — даже фамильное поместье принадлежало родителям — ну я и согласился. Договор в этот же день оформили. И только спустя где-то пол года я понял зачем ему это всё надо было. Сатору задумался, а затем брезгливо наморщился. — Я уже тогда искал, покупал и обучал способных сейко, которые работали в моей компании. И это проклятье, пользуясь нашей договорённостью, регулярно забирал к себе на работу моих людей, когда его не справлялись. Мои качественно выполняли свои обязанности, а он за это не платил ни одной йены, поскольку расходы на содержание лежали на мне, как на фактическом владельце. Мне конечно не нравился такой расклад, но долю свою он не продавал, сильно не наглел, а пока сидел на жопе ровно, не лез в мои дела и не вредил сейко, я вообще готов был с этим мириться. — Сатору сосредоточенно протирал стёкла очков краем собственной кофты. — Но то что было вчера это уже конец. Юджи, пойми меня, я не мог сказать ему «нет» или «пошёл ты к черту». Он был неадекватен и волен выбрать любого сейко, и я так же бы не смог ему что-либо противопоставить. Да я и сам то с тобой переборщил. — Сатору сказал последнюю фразу почти беззвучно, но уверенно. — Когда вы ушли, я почти сразу пошел следом, думая самому вломиться или может всех пьяных гостей к вам случайно заслать, стоял по камерам мониторил куда вы делись. А когда дошёл до этажа, ты почти сразу сам вышел. — мужчина неопределённо пожал плечами. — Я подумал, что за те четырнадцать минут, что вас не было, он бы вряд ли что сделал. Только когда ты у стены в припадке рухнул я понял, что что-то не так… Что было, Юджи, скажи мне, что? — Годжо смотрит хищной птицей и ждет, остервенело теребит ткань — наверняка дорогого — лонгслива, расковыривая аккуратные швы. Юджи резко поднимает ошарашенный взгляд. Четырнадцать минут? Да по внутренним ощущением он там вечность был и ещё столько же сидел на полу коридора, пока не наскрёб остатки сил что бы подняться! Какие четырнадцать минут? Парень измученно вздыхает и поджимает губы. В тишине кажется что слышно неспокойный стук сердца Сатору. — Об стенку пару раз приложил, покусал, хотя вы обещали, что среди гостей никто не кусается — парень ехидно усмехнулся, пальцем пошире оттягивая ворот футболки для лучшего обзора. — и потом вырубился. Юджи отвечает с притворным равнодушием, а Сатору с такой силой сжимает челюсть, что проступают желваки на скулах. — Сам вырубился? Пацан уверенно кивает. Годжо задумчиво молчит. — Я очень хотел к тебе подойти сразу, правда, но подумал, что ты меня испугаешься и впадёшь в ещё бóльшую истерику. А из меня успокаивальщик, как из вилки чайник… Сатору смотрит с плещущимся на дне зрачков сожалением и посыпает собственную голову пеплом, а Юджи натянуто улыбается краешком рта. Годжо не хотел сделать хуже, но, как ни крути, сделал — столкнул в открытое кипящее море и зажмотил потом спасательный круг кинуть. Просто ушёл без оглядки на содеянное, а теперь хочет утопленника реанимировать. Восхитительно. — Сегодня я весь день провёл, чтобы выкупить его долю. — Сатору касается чужой руки своей и ведёт подушечками пальцев по тонким синеватым венкам, словно по лабиринту. — Я никому больше не позволю ни тебя ни кого-либо из моих сейко тронуть. Обещаю. Юджи медленно убирает свою ладонь от неприятно обжигающих, словно железо на морозе, прикосновений.       Сатору говорит слишком складно, да так что даже посочувствовать ему хочется и без оглядки в омут безграничного доверия кинуться. Юджи молчит и снова зубами сдирает чуть восстановившуюся кожицу губ, думает о своём и на мужчину совсем не смотрит. Сатору Годжо — чертовы американские горки; то дух захватывает и по венам бежит чистый адреналин вперемешку с восторгом, то блевать тянет от резких поворотов и мертвых петель, вокруг горла закрученных. Сатору Годжо приятно сладкий, — прямо как конфеты которые он вечно таскает в карманах. — но если переборщить, то заболят зубы и желудок сведёт мучительным спазмом. Юджи самую малость — точно? — его боится. Юджи его — совершенно. — не понимает. Юджи хочет понять? Пожалуй нет ответа.