По рукам и ногам связать

      Ввалившись на персональную кухню Сатору, даже не включив свет, в два шага подходит к забитой ненужным хламом столешнице. Почти на ощупь находит нужное. Смыкает трясущиеся ледяные пальцы на изящной ручке графина и неаккуратно наливает полный стакан обогащенной всяким полезным дерьмом холодной воды из новенького навороченного фильтра; опрокидывает стакан в себя почти залпом. Пьёт жадно, небрежно — жидкость тонко струится с уголков рта, скапливается на остром подбородке, падает на белую жемчужную рубашку и расплывается уродливыми пятнами. От холода сводит фарфоровые зубы. Годжо не обращает внимания. Дышит рвано, шумно. Жмурится в темноте так сильно, что звёзды перед глазами пляшут яркие-яркие. Нервно глухо смеётся. Снова наполняет стакан. Пьёт на этот раз мелкими глотками, чувствуя, как холод медленно спускается по горлу и неприятно оседает в желудке. Достаточно. Сатору облизывает сухие, потянутые как будто пленкой, губы. Машинально стирает большим пальцем — нет никаких сил искать полотенце — щекочущие подбородок капли. Улыбается, крупно дрожа всем телом.        Они приехали с Роппонги час назад. Весь этот час Сатору, как пришибленный, ходил по территории поместья. Считал на чёрном полотне небосвода звёзды. Такие яркие-яркие. Не заметил, как совсем заледенел — тонкий шёлк совершенно не греет. Меньшая из проблем. В противовес внешнему холоду внутри плескалась раскалённая магма. Активно бурлила, брызгая во все стороны; обжигала нутро от тазобедренных косточек до выступающих ключиц; больно жалила мутное, явно заболевающее чем-то сознание. Годжо не понимал. Годжо ненавидел что-то не понимать. Бесился, наяривая круги вокруг ни капли не успокаивающего — как клялся и божился архитектор — журчащего фонтана.  — Может быть ты мне ответишь? — хмурый Сатору даже не смотрит на собеседника. Спрашивает безразлично, как бы между прочим. — Хотя откуда тебе знать? Лучше молчи.        Собственное мраморное изваяние в фонтане действительно молчит. И молчание это какое-то насмешливое, злорадное. Будто как раз статуя всё и знает, но не скажет. Теперь то точно. Сатору от этого бесится ещё сильнее; пинает декоративные камни, скрупулёзно выложенные вокруг розовых кустов дизайнерами; почти рычит от собственного бессилия. Голова гудит нещадно. Сатору слишком отчаянно хочет понять. В бездну всё. Не выходит. Мужчина нервно выдыхает, массируя пальцами неестественно горячие виски. Ладони порядком замёрзли. От этого такой контраст. Годжо инстинктивно засовывает ледяные руки в карманы брюк. Потирает пальцами гладкую внутреннюю подкладку, пытаясь сосредоточиться. Что его вообще беспокоит?  Итадори Юджи.  Ответ очевидный и приходит почти моментально. Но Годжо он не нравится. Не то. Что-то другое.  Отношение Юджи.  Звучит более правдоподобно.  К нему. Услужливо добавляет сознание.       Сатору может по пальцам одной руки пересчитать людей, что относятся к нему если и не с огромной тёплой любовью, то хотя бы с титаническим терпением. И даже среди них Юджи выделяется. Так, словно кто-то пометил его красным маркером. Или приклеил цветастый блестящий стикер Нобары с каллиграфической надписью — «самое главное». Сатору хмыкает, усаживаясь на мокрый гранитный парапет. Роса на ухоженных газонах блестит словно отражает звезды. Такие яркие-яркие.       Годжо думает, думает, думает. Так давно не получал доброе отношение, что теперь оно воспринимается как угроза. Пристально рассматривается с подозрением под каждым углом. Если человек лебезит — ему что-то надо. Если спрашивает Годжо, как у того дела — что-то надо. Любое проявление заботы или причастности к его, Сатору, жизни в девяносто девяти процентах случаев значит, что человеку что-то надо. Изъян, мерзкий порок находятся везде. Но что вот нужно Юджи? Сатору не понимает. Крутит ситуацию во все стороны и получает вывод из раза в раз единый — Юджи делает это искренне. Потому что хочет. Потому что ему правда интересно знать, как у Сатору дела. Или не болит ли его плечо от неаккуратного удара Итадори на позавчерашней тренировке. Не устал ли он после одной из многочисленных командировок.        Порыв ночного ветра игриво забирается под полы рубашки. Хлёстко проходится по всему разгоряченному телу, что вмиг покрывается стайкой мурашек. Сатору вздрагивает, вспоминая вечерние жгучие касания. Юджи очень тактильный. Почти такой же, как Годжо. Разница лишь в том, что от тактильности Сатору обычные люди шарахаются, в лучшем случае негодуют или брезгливо морщатся. А Итадори только подставляется под неосторожную ласку, зажмурившись. Сатору хочет касаться. Не чтобы довести до белого каления, не чтобы достать собеседника и вывести того на эмоции. А чтобы сделать… приятно, что ли?  Себе.  Годжо нравится трогать Юджи. Железобетонный факт, в котором мужчина не признается даже под страхом смертной казни или — что ещё хуже — под страхом никогда больше не поесть моти.        Сатору глубоко дышит, растирая замёрзшие, но горящие щеки. Всё тело сотрясается. Кажется его знобит. Или это температура так стремительно падает? Не важно. Сатору закрывает глаза ладонями. Пальцами несильно давит на веки, пока цветастые пятна мерцать не начнут на изнанке, как звездочки. Яркие-яркие. Напоминающие броских актёров в их демонической пляске. Ещё и это шоу сегодня… Сатору готов взвыть.        По дороге домой Юджи светился, как лампочка. Что-то тараторил половину поездки, случайными  — а может нет? — касаниями изводил Сатору в процессе активной жестикуляции. Сатору не слушал. Смотрел просто, не мигая и сидя в пол оборота. Может быть даже не дышал. И в голове черти выдавали идею за идеей.  А что если его сейчас вжать собой в сидение?  А что если провести ладонью по щеке, по виску и зарыться в короткие пряди волос?  А что если наклониться так близко в чужое пространство, что можно будет все веснушки на кончике носа пересчитать?       Годжо лишь закусил тогда щеку изнутри и незаметно отодвинулся чуть дальше, почти упираясь в соседнюю дверь автомобиля и складывая руки на груди. Где-то сбоку нашёл забытую кем-то зажигалку. Самую обычную кремневую — желтый в местах облезлый пластик да раздражающе трещащее колесико, что Годжо начал незамедлительно крутить. Не пытался выбить искру, конечно нет. Просто отвлекался, забываясь монотонным действом. Кажется у него нехватка физического контакта. Катастрофическая. Секс в принципе должен эту проблему решить. Можно написать той брюнетке из Минато, хотя у той, что из Синдзюку… — Я совсем вам надоел, да?  Что?  Чужой вкрадчивый глухой голос насильно выдергивает из собственных сумбурных мыслей. Годжо несколько раз моргает, сосредотачивая внимание на собеседнике.  — Повтори.  — Я вам надоел, господин? —  неосознанно закусывает губы. — Просто…вы уже минут десять смотрите в одну точку и не отвечаете. Юджи сидит с покорно сложенными на коленках ладонями и виновато смотрит из-под темных густых ресниц. Глаза у него горят как звёзды. Яркие-яркие. Красивый. Думается невольно. — Вы наверное устали, да ещё и я тут со своей болтовней, в общем, извините, я лучше заткнусь… Нет!  Хочется закричать Сатору.  Говори. Говори. Говори. Пожалуйста, говори! — Как хочешь, — безразлично бросает мужчина в ответ. — но я не устал и рад тебя послушать. Прости, что немного отвлёкся. Так что ты спрашивал?  Сатору смотрит наконец с интересом, а Юджи молчит. Думает. Выбирает. Улыбается — скорее сам себе, чем Годжо — и, чуть замявшись, повторяется: — Я спрашивал, не болят ли ваши глаза. Все таки шоу было раздражающее и всё такое… — говорит едва слышно, мучая в пальцах ткань свободных штанов. Сатору молчит. Сатору находится в беспорядке. Сатору мысли в слова обличить не может. Смотрит чуть сощурившись, с подозрением в самые недры души, надеется, что взгляд его скажет всё лучше самых красноречивых слов. Но Юджи, увы, не понимает; пугается повисшего молчания, слишком пронзительного взгляда. Трактует их по-своему и сам вжимается в сидение, заметно поникнув.  — Простите, господин, что лезу не в своё дело опять, — оправдываясь, почти заикается. — просто Нанамин говорил, что у вас очень чувствительное зрение, и я подумал… Годжо медленно моргает. Едва слышит слова, только смотрит внимательно, пытаясь смысл уже сказанного осознать. Он сам порой не заботился о собственном зрении. И подобные слова от кого-либо еще — странное и пугающе нéчто. Хочется верить, что просто так такое не говорят. Сознание Сатору ломается всего за одну фразу. И всего за одну фразу глубоко внутри, на задворках разума вспыхивают яркие-яркие звёзды. Где-то там же звучит тихое разочарованное кентово «полудурок». — Погоди, ты сказал «Нанамин»? — у Годжо помимо проблем с глазами ещё точно были проблемы со слухом.  Юджи моментально опускает взгляд смущенный.  — Ну он разрешает мне себя так называть. — пацан неопределённо пожимает плечами и неловко отворачивается к мутному окну, совсем притихнув. Сатору почему-то кажется, что Юджи прячет лёгкий румянец. Годжо поджимает губы. Ядовитый укол иррациональной ревности приходится в самое сердце. Парализует. Заставляет задуматься ещё сильнее.  До конца поездки они оба молчат, повернувшись в разные стороны.        Стакан с громким звоном касается деревянной узорчатой поверхности. Оглушает. Сатору опирается обеими руками о столешницу, маниакально ковыряет ногтем лаковое покрытие. Столько думает, а яснее ничего не становится. Он тянется к Юджи. Факт. Потому что хочет. Юджи тянется в ответ. Сомнительный факт. И то потому что у него нет выбора. Мысли превращаются в безудержный поток глупостей. Неконтролируемый. Неостановимый. Разрушительный.  Сугуру бы сейчас посмеялся, положив тёплую ладонь на саторовское плечо и точно бы сказал, что делать. На Годжо снисходит светлое озарение; прошибает от самого крестца до шейных позвонков, как электричество. Сугуру! Сугуру. Сугуру. Сугуру. Нужно срочно позвонить Сугуру. Сейчас же.        Сатору выуживает одеревеневшими пальцами гаджет из брюк. Белый экран почти слепит. Годжо щурит сухие глаза и начинает сосредоточенно-агрессивно листать телефонную книгу. Нужный контакт, помеченный красноречивой красной звездочкой «на случай ЧП», находится в считанные секунды. Мужчина не смотрит на время. Сразу звонит. Долгие гудки бьют по чувствительному слуху. Сатору по ощущениям почти уже оглох, когда сигналы сменяются на сонный охрипший голос. — Нет, меня не убивают. Но я кажется влип.  Сатору кусает собственный язык и старается говорить непринуждённо. На другом конце тянется, как жевачка, напряжённое молчание. Едва слышится шорох ткани — сонный Гето видимо сел в постели. Тихое усталое бормотание.  — Нет, не под чем-то. Вопрос жизни и смерти, Сугуру. Утром приезжай ко мне. Только уродов своих не бери, ладно? Они жуткие. Лучше девочек.  Годжо закусывает костяшки пальцев и не дышит, а растревоженный в середине ночи Сугуру ничего не понимает. На всякий случай сыпет проклятиями и кидает трубку, пообещав быть к обеду.  Сатору почти облегченно выдыхает и наливает ещё один стакан воды. Может получится в нем утопиться.

***

      Мегуми легкой поступью идёт по каменной влажной дорожке. Задумчиво смотрит на ухоженные кусты акварельных гортензий с нежными испещрёнными прожилками лепестками, на окрашенный в золотисто-оранжевый лучами закатного солнца только-только отреставрированный особняк, с не проходящим раздражением на фанаберию Годжо в физическом обличие, стоящую в фонтане. Парень возводит безразличный взгляд к небу. Всё, как всегда.       Мегуми тяжело вздыхает, плотнее запахивая полы иссиня-чёрного пиджака. Тошно. Уныло. Хоть волком вой, подобно собственным питомцам. В сознании мелькает тоскливая мысль, что нужно было оставаться у Зенин на подольше.        Фушигуро никогда не сознается, но в поместье Сатору ему иногда было весьма… одиноко. Даже горячо любимые книги — его извечные верные сквозь всю жизнь спутники — порой совершенно не спасали. Мегуми задумчиво ступает по территории, прикидывая в голове варианты компании. Сатору отметает сразу же. Ясно почему. Нанами тоже. Слишком занят. Сейко просто не устраивают по ряду причин. Главная из которых — их выдрессированное отношение к племяннику господина с положенным по статусу почитанием. Маловероятно, что его кто-то действительно уважал аналогично Сатору, но тем не менее все продолжали слащаво улыбаться, опустив безэмоциональный холодный взгляд в пол. Все, кроме Юджи. Мегуми вдруг довольно хмыкает, вспомнив их прогулку в Сибуе. Юджи сразу весьма заметно выделялся. Не пресмыкался. Не лебезил. Не надевал на себя маску каждый раз при разговоре. Иногда правда нервировал своим схожим с Сатору поведением, но даже этот факт быстро мерк на фоне всего остального.  Глаз случайно зацепляется за оставленные на терраске вчера после выгулки поводки. В голове вспыхивает почти гениальная своей простотой идея.        Парень быстро пересекает половину территории поместья и проходит сразу в жилой блок сейко, перебирая в руках тяжелые и уже потрепанные от времени потрескавшиеся кожаные ремешки. Останавливается у выкрашенной белой краской двери — Нанами говорил вроде про эту комнату — и легко стучится костяшками пальцев. Терпеливо ждёт. За дверью слышится какая-то возня: что-то падает, что-то звенит, Юджи чертыхается и наконец открывает, почти свалившись на гостя.  — Фушигуро? — парень глупо хлопает глазами. — Ты чего стучишься?  — А ты обычно ко всем просто берёшь и заваливаешься? — Мегуми скептически выгибает бровь и складывает руки на груди. Весело звенят пряжками ремешки.  Фушигуро оценивающе оглядывает сейко сверху донизу.  Юджи выглядит ещё более хаотичным, чем обычно — волосы мелкими колючками торчат во все стороны, а край новенького худи некрасиво задран, открывая вид на косые мышцы живота. Видимо парень впопыхах надевал на себя одежду.  — Да я про то, что я типа сейко, а ты нет и короче ладно. Что-то случилось?  Мегуми непроизвольно осматривает кусок чужой комнаты через приоткрытый проем. Подмечает небольшой беспорядок — криво стоят книги, брошенная футболка едва не падает на пол с кровати, на стенке висит не понятно откуда взявшийся плакат. Мегуми ухмыляется про себя. Ничего криминального. Интерес пропадает быстрее, чем появился.  — Хотел позвать тебя погулять со мной, Инэй и Киракира. Если у тебя нет других планов.  Фушигуро трясёт поводками перед чужим лицом, а Юджи в ответ молчит, поджав губы, и отводит бегающий взгляд, неловко потирает шею. В каждом движении, в каждой эмоции сквозит голая неуверенность.  — Я бы с радостью, правда, но я сегодня буду компаньоном какого-то друга господина Годжо и… — Какого друга? — Фушигуро как обычно перебивает. Спрашивает настороженно, прищурив глаза и склонив голову набок. Друзей у Сатору нет и Мегуми это хорошо известно.  — Да я не помню особо. — Итадори зачесывает пятерней волосы назад и пожимает плечами. — Вспоминай. — настаивает. Что Годжо опять выкинул знать на самом то деле не хочется. Но это связано с Юджи. Мегуми не хочет вреда хорошему человеку. — Господин Гето вроде или как-то так. А что?  Обычно мало эмоциональный Фушигуро удивленно поднимает брови и приоткрывает рот. Едва не роняет поводки из вмиг онемевших пальцев. В голове вихрем проносится десяток мыслей и все они почти идентичны друг другу.  Только не Гето.  — Ясно. — сознание агрессивно вопит, что нужно срочно дойти до Сатору. — Не ходи никуда ни с кем. Сиди в комнате. Я разберусь. — Мегуми смотрит слишком серьезно, слишком цепко и говорит загадками. Но объяснить Юджи он всё равно ничего не сможет. Не сейчас. Слишком долго. Сейко поднимает одну бровь и озадаченно склоняет голову. — Ты чего, Мегуми?  — Делай, как я говорю. Понятно?  — Да понял я, понял. — парень, поражённый чужой реакцией, поднимает руки в защитном жесте и косо смотрит, как быстро удаляется тёмная фигура Фушигуро. Стоит ещё немного, устало приложившись лбом к косяку, и, громко фыркнув, закрывает дверь. Напоследок подумав, что все в семье Годжо какие-то странные.        Мегуми идёт широким шагом. Почти бежит. Стук каблуков дорогой кожаной обувки об плитку почти оглушает. Чертов Годжо. Фушигуро поджимает губы и хмурит тонкие брови, нервно перебирает в руках поводки. Внутри — где-то меж рёбер — плещется беспокойство. Нужно только…  Слева слышится резкий звон битого стекла. Звук насильно выдергивает из потока торопливых мыслей. Мегуми вздрагивает всем телом, переводит испуганный взгляд в сторону шума и, приглядевшись, видит неутешительную картинку — чужие — но слишком знакомые — сейко что-то делают в их дворе и громко смеются. Мегуми морщит аккуратный нос и раздраженно закатывает глаза. Пробегает мимо, не проронив ни слова. Нет времени разбираться с беснующейся дикой троицей. Нужно скорее дойти до Сатору. Мегуми открывает дверь кабинета едва ли не с ноги.  — Ты совсем сдурел. — парень кричит прямо с порога, не успев даже толком зайти в чужую обитель. Не спрашивает. Утверждает так, точно слова его есть всему миру известная аксиома.  — Что случилось, крошка Мегуми? — мужчина улыбается, довольно распластавшись на кожаной софе, осоловело смотрит на племянника через тёмные стёкла очков, перекатывая во рту целую горсть леденцов. Голос его какой-то странный — ещё более насмешливый, чем обычно, глухой и тягучий, как кленовый сироп.  — Ты на кой черт разрешил Гето приватизировать Юджи? Он своими наклонностями ему психику сломает, если не парочку костей. — Мегуми злится. Едва не рычит. Если бы его спросили, кому он бы ни за что и никогда не дал ни одного сейко, так на первом месте был бы Сугуру Гето. Давний дружочек любимого дяди с весьма странным мировоззрением.  — Да бро-о-о-сь, Мегуми, — Сатору наконец с трудом оторвал голову от подлокотника, что очки сползли на кончик носа. — Сугуру не такой человек совершенно! И Юджи ему ну очень-очень понравился, как я могу отказаться и отказать?       Годжо смеётся. Движения его вялые и хаотичные, будто координация напрочь сбита. Фушигуро с подозрением смотрит несколько секунд, после чего озадаченно — сам себе не веря — осторожно набирает полную грудь воздуха. В горле оседает тонкой эфирной пленкой смутно знакомая горечь. Парень с трудом сглатывает, пытаясь ее изгнать. Лицо его становится ещё темнее.  — Ты что, обкурился? — Мегуми смотрит прямо в стеклянные глаза с покрасневшими белками и брезгливо морщится. — О, Ками-сама, Сатору, какого чёрта? И ты будешь мне говорить, что Гето твой не странный?  — Мегуми, во-первых не «чёрта», а «черта». За которую ты уже заходишь. Во-вторых, я человека пол жизни знаю. Сугуру он просто… — Годжо крутит в воздухе понятные лишь ему жесты расслабленной кистью. — своеобразный.  — Мне иногда кажется, что я твоих друзей знаю лучше, чем ты сам. — парень нервно цокает языком. — Он неадекватный, Сатору. Открыто ведёт какую-то секту, презирает всех людей, находящихся в рабстве и едва ли считает их достойными жизни, но тем не менее содержит своих сейко. Ты их видел вообще? Они же отбитые, все как один. Носятся теперь у нас по поместью и дебоширят. Я просто надеюсь, что расшибутся вскоре и… Мегуми перебивает протяжный, полный негодования стон Сатору.  — Ну я же просил не брать с собой его питомцев. — мужчина облизывает сладкие губы и по-детски складывает их трубочкой, смотрит куда-то в потолок, не моргая.  Слова Мегуми текут, как речка сквозь пальцы, опущенной в воду ладони. Шумно, не понятно, быстро. Не зацепится, не поймать. Не то, чтобы очень хотелось, конечно. А сам Мегуми — морской ёж. Колючий. И злобный. Хотя откуда в реке морской ёж? Он же морской, а не речной. Сатору заливисто смеётся с собственных мыслей, зажмурившись.   — Ты меня хоть слышишь? — терпения Фушигуро практически не осталось. Очень хотелось задушить мужчину собачьими поводками. — Тебе вообще на Юджи плевать. Мы его потом в какой канаве искать будем?  — В ближайшей к дому, я думаю. Или через несколько тё. Не дальше. — сонно отзывается Годжо.  Мегуми почти рычит и потирает переносицу напряжёнными пальцами. Молча поворачивается на пятках и споро покидает чужой кабинет, со всей силы хлопая дверью. 

***

      Сугуру, прибывший в поместье Годжо едва ли час назад, свободно сидел на софе и задумчиво подглядывал в кристально чистое — будто его и нет — окно. Грел руки об любезно принесенную кружку зелёного душистого чая и флегматично наблюдал за чужими сейко.        Будучи одет в простую юкату, поверх которой струится шафранового цвета касайя, мужчина выглядел донельзя неуместно и как-то гротескно в современно обставленном в стиле минимализма кабинете. Годжо же почти лежал на другом конце дивана, скрючившись и закинув обе длинные ноги на коленки друга. Сатору молчал. И Гето молчал. Не было между ними неловкости. Только приятно текущее по венам спокойствие.        Сугуру делает глоток порядком остывшего чая. Чуть не захлёбывается и едва может проглотить — слишком сладко. Убийственно. Но Гето улыбается. Всё в доме Сатору делается лишь по саторовским стандартам и никак иначе.  — У тебя хорошенький новый сейко. — Сугуру звонко ставит кружку на фарфоровое узорчатое блюдце. Разбавляет тишину незатейливой беседой. Знает, что вытащить информацию из Сатору напрямую не возможно. — Не уж то Сугуру Гето кто-то приглянулся? — Сатору лениво переводит взгляд с потолка и складывает руки на груди домиком, имитируя интерес. Гето кажется, что на секунду во взгляде вспыхнула искра. И испарилась без остатка. Выражение лица осталось такое же — отстранённое и апатичное. Безучастное.  — Новенький неплох. В хорошей форме. — Сугуру смотрит по-лисьи, улыбаясь лишь краешком губ. Нащупывает почву осторожно, почти бережно. — Дашь мне его сегодня на вечер?  — Вообще-то я из-за него тебе и позвонил. И нет, я не могу его дать!        Годжо взрывается, распаляется и — к огромному удивлению — почти моментально затыкается. Вот оно! Гето переводит теперь по истине заинтересованный, но все ещё полный насмешки взгляд на друга и чуть склоняет голову набок. Чёлка легко касается точеной скулы, чуть щекочет нос. Сатору отводит глаза, не выдерживая, громко цокает языком.  — Ну тут дело такое, я в общем испытываю эти самые… — Годжо мямлит себе под нос, неопределённо жестикулируя. Рисует в воздухе непонятные символы. В глаза по-прежнему не смотрит, весь съёживается на диване, будто прячется.  — Затруднения в формулировании собственных мыслей? — Гето откровенно потешается. Делает вид что ничего не понимает. Давится приторным чаем. Ждёт, когда Годжо скажет так, как есть на самом деле.  — Нет! — Сатору раздраженно вскрикивает и заламывает собственные пальцы. Хочет что-то ещё возразить, да затыкается на полу слове. Устало трёт глаза и наконец смотрит на Гето прямым чистым взглядом.        Друг молча поддерживает — не давит, ничего не требует, просто терпеливо ждёт. Рука его покоится на саторовской тонкой щиколотке. Но в отличии от Юджи, прикосновения Сугуру не сводят с ума, не распаляют огонь внутривенно, не выжигают чужое имя — как метку — каленым железом. Только греют, успокаивают, обещают что-то хорошее.        Сатору думает. Вспоминает все события. Собирает по крупицам в памяти. Годжо измученно вздыхает и рассказывает всё-всё-всё. Про случай на банкете, про Роппонги, про посещение бывшего жилища и собственные мысли. Про собственные чувства. Обнажает душу. Преподносит всё, как есть. Не боится — самое страшное себе во всем признаться. Годжо добровольно корёжит собственное Я и готовится принять любой вердикт от друга. Доверяет слишком сильно. Знает, что Сугуру его направит в нужное русло. Всегда направлял.        А Сугуру молчит. Легкая улыбка маской застыла на спокойном лице. Гето сидит недвижимый, даже не моргает. Сатору на миг становится чертовски страшно, когда даже у красноречивого Гето не находится слов.  — Ну скажи хоть что-нибудь. — почти мольба. Почти признание в собственной слабости. Почти крик о помощи.  — А что ты хочешь услышать? — Сугуру, наконец, отвисает и тянется к собственной юкате. Копается по карманам и через пару мгновений выуживает тонкую папиросу и винтажную зажигалку — подарок Сатору. Подкуривает, медленно, со вкусом затягивается. Медленно выдыхает. Годжо почему-то вспоминается вечно курящая Сёко.  — Ты понял, о чем я, да и вообще, ты — эгоист! — Сатору внезапно принимает сидячее положение, но ноги скидывать с чужих коленей не торопится. Оскорблено надувает щеки и хмурится. — Даже ничего не предложил своему лучшему другу.  — А ты попроси как следует. Как ты умеешь. — Гето в ответ снова улыбается, откинувшись на спинку дивана. Вокруг уже образовалась едва заметная седая едкая дымка.       Годжо хмыкает и резко поднимается, перекидывая собственное бедро через Сугуру, горделиво усаживается на чужие колени, опираясь о крепкое плечо. Невинно смотрит голубыми глазками и мягко зарывается пальцами в смоляные волосы. Притягивает за воротник одеяний к себе близко-близко, но не касается. Мучает, лишь создавая иллюзию контакта.        Гето улыбается с каждым мгновением всё шире. Слишком хорошо знает эту игру. Сидит нарочито расслабленный и спокойный, смотрит с едва уловимым интересом, укладывая свободную руку на саторовское острое колено. Затягивается снова, скидывая пепел прямо на пол.        Сатору нетерпеливо и вызывающе пошло ёрзает, вжимаясь в Гето всем телом. Кидает кокетливый взгляд из полуопущенных белых ресниц, медленно приближаясь к чужим губам. Ещё несколько миллиметров и… — Если ты опять оближешь мне лицо, я тебе задницу оторву.  Сугуру выдыхает горький дым в приоткрытый рот Годжо и предупреждающе несильно щипает того за бедро. Говорит тихо, почти ласково, чуть склонив голову. Сатору в ответ вцепляется в ткань юкаты и торопливо дышит общим ядовитым воздухом, прикрыв заслезившиеся глаза. Маска заигрывания вмиг спадает, как по щелчку пальцев.  — С тобой не интересно. — говорит обиженно, как маленький ребёнок, и резко спрыгивает с чужих коленей на пол. Педантично разглаживает невидимые складки на рубашке и брюках. Почти не расстраивается от того, что его маленькую затею раскрыли.  — Ты мне сейко не даёшь и я тебе не дам.  — Ты, Сугуру, бесчестный и нет в тебе ничего святого. — Сатору драматично возводит глаза к потолку и утирает воображаемые слёзы.  — Я знаю. Нет так нет, какой вопрос? — Гето назло подносит самокрутку к губам. Медленно вдыхает, смакуя вкус.   — Ладно, на один — только на один! — вечер можешь взять Юджи. — Сатору высокомерно задирает подбородок, складывая руки на груди. — Не больше.  — Легко же тебя купить, Сатору.  — Это только потому, что ты мой лучший друг. — задетая гордость почти вопит внутри черепушки. — И то при условии, что ты расспросишь Юджи обо мне!        Гето вопросительно выгибает бровь и удовлетворенно ухмыляется; всё-таки передаёт Сатору наполовину истлевший косяк. Молчаливое утверждение сделки.        Годжо пару секунд рассматривает самокрутку. Мнёт в длинных пальцах. Влажные губы касаются места, где совсем недавно были губы Сугуру. Поцелуй — пусть и косвенный — заканчивает их игру ничьей. Впрочем, как всегда.        Сатору затягивается медленно. С удовольствием. Едкий дым дергает горло. Дерёт легкие. Хочется задохнуться, но Сатору держится. Считает секунды, прежде чем выпустить дым из носа и глухо закашлять. Вкус такой, что хочется сожрать пол кондитерской и блок ментолово-эвкалиптовой ядреной жевачки.  — Так о чем я? — Сатору последний раз прочищает горло и, стащив с вазочки на столе пригоршню леденцов, начинает ходить туда-сюда по кабинету. — Из-за Юджи я испытываю много эмоций в последнее время и… — Тебя это беспокоит. — Гето тяжко вздыхает и задумчиво подпирает щеку кулаком.  — Да. Просто это што-то… — Годжо говорит с самокруткой в зубах, активно жестикулируя. — Што-то странное.  Еще одна нервная затяжка.  — Что-то хорошее. Тёплое. — Годжо неспешно выдыхает. — Как если бы я… — Влюбился.  Сатору почти моментально давится воздухом напополам с дымом и вновь начинает судорожно кашлять, раздирая ослабевшее горло.  — Ну и шутки у тебя. — Сатору хрипит и натянуто нервно улыбается; смотрит в лицо друга слишком пристально. Ищет искорки смеха. Не находит. С трудом сглатывает отвратительно горькую слюну. Видимо Гето говорит серьезно — ни тени усмешки на бледном лице. Только глаза хитрые-хитрые. Будто Сугуру всё уже знает. — Ну я точно не влюблён, — отрицательно мотает головой. — просто я давно такого не испытывал.  — Такого это какого?  — Ну такого… — Сатору хмурится и поджимает губы, не находя ответ ни в одном уголке сознания. Бесится. Затягивается ещё, беря паузу на подумать.  Гето не торопит. Сатору сдаётся.  — Такого, когда тобой искренне интересуются, когда слушают с вниманием, потому что я занятный человек, а не богатый спонсор, когда… — Ты занятный человек?  — Пошёл к черту, Сугуру. — Годжо последний раз затягивается и небрежно роняет окурок на пол. — Так вот. Юджи просто не такой, как все. Очень светлый, добрый, с ним легко и весело и спокойно и… — Сатору, остановись. Я тебя понял. — Гето задумчиво потирает подбородок и как-то кокетливо наматывает длинную прядь волос на палец.  Сатору удивленно вскидывает брови. Почему Гето всегда так быстро всё понимает? — Тебе настолько не хватает простого человеческого к тебе отношения, что ты кидаешься на первого встречного, что даёт это самое отношение. Даже сам не знаешь, правда он тебя интересует или тебя интересуют лишь эмоции, которые в тебе этот человек будит.  — Говоришь, как Кенто. — Сатору малость обиженно надувает губы, падая рядом с Гето на софу. Собственные мысли накладываются на мысли Сугуру как акварельная краска на бумагу, — слой за слоем — становясь всё насыщенней, глубже, растекаясь по всему полотну сознания.  — Вот видишь, тебе уже двое умных людей говорят одно и тоже. Может повод послушать?  — Ну а если вы оба не правы?  — Ками-сама, Сатору, в чем не правы? Себе ври сколько хочешь, но я знаю, что ты на самом деле так сильно боишься остаться наедине с собой, что готов аж невесть что себе придумать. И кого угодно утащить за собой в эту ересь. — Гето складывает руки на груди и хмурится. Сатору редко видел его настолько серьёзным. — Юджи — не спасательный круг. Он не поправит твою жизнь, не изменит ее к лучшему. Понимаешь?  Сугуру неимоверно безжалостен и неимоверно прав.  Понимаю. Хочется сказать Сатору.  — Он уже меняет. — говорит он на самом деле.  Гето измученно трёт виски.  — Хорошо. — поднятые в сдающемся жесте вверх руки. — Проверь свои чувства — Гето изображает в воздухе кавычки. — старинным методом.  Повисает звенящая тишина. Сатору выразительно молчит и улыбается. Не говорит ни слова, но Гето понимает его с первых секунд. В какой-то — там за сотню — раз тяжело вздыхает.  — И как? — знать на самом деле не хочется.  — Ну сначала отпустило. А потом захотелось повторить. Только с Юджи.  — Ты отвратителен.  — Я знаю. Так ты мне поможешь? — Сатору смотрит как можно серьёзнее в тёмные, будто угли, глаза друга. Знает ответ до того, как тот прозвучит. — Разумеется. — разморенный Сугуру лениво поднимается с диванчика и под натиском чужого тяжёлого взгляда легко и просто покидает кабинет, не прощаясь.        Годжо уныло хнычет, ложась на его тёплое место. Ворочается, устраиваясь удобнее. Ноги свисают с подлокотника. Да и плевать. Смазанные мысли все направлены лишь в одно русло.        Если его чувства придуманные, то Сатору готов их придумывать дальше. До скончания собственной жизни. Холить и лелеять, как самое драгоценное сокровище во всей вселенной. Держаться, как за ту самую пресловутую спасительную соломинку.  Годжо отворачивается к спинке дивана и закрывает глаза. Впервые за много лет он не чувствует себя ненужным. И это не выдумка. 

***

      Громкий стук раздаётся на всю комнату, и Юджи вздрагивает, отвлекаясь от назойливой нудной домашки. Карандаш, зажатый меж верхней губой и носом, с глухим звуком падает, укатываясь почти на край стола. Юджи аккуратно возвращает его в стакан и спрыгивает со стула. Торопливо идёт, едва не споткнувшись о брошенные тапки. Наверное кто-то из сейко хочет позвать на ужин. Или Мегуми вернулся повторно предложить прогулку со своими собаками. Юджи улыбается своим мыслям, бесшумно открывая дверь.        К огромному удивлению на пороге стоит не кто-то из сейко. Не Мегуми. Не Кенто. Даже не Сатору — хотя тот бы явно стучать не стал. Искрящийся взгляд упирается сначала в широкие плечи, обтянутые свободной своеобразной одеждой, потом зацепляется за длинные чёрные волосы, что свободно спадают по груди, и, в самом конце, Итадори подмечает хитрый прищур незнакомца.  — Привет, — мужчина машет приветливо открытой ладонью. Голос у него приятный, почти бархатный. В уголках сощуренных глаз появляются первые — пока едва видные — морщинки. — меня зовут Сугуру Гето.  У Юджи моментально пересыхает в горле. В голове набатом звучат недавние слова Мегуми. — Ты готов? — Гето опирается о дверной косяк и тепло улыбается.  Юджи в ответ лишь медленно кивает.