По рукам и ногам связать

      Сатору поднимается с дивана нехотя, лениво и едва ли не воет — всё тело — особенно шею — прошибает тягучей болью, отдающей даже в пустую бестолковую голову. Годжо чертыхается про себя и с трудом принимает сидячее положение, едва не заваливаясь обратно вбок из-за внезапно привалившей усталости. Сухое горло нестерпимо дерёт. Тошнит от голода. Перед мутными глазами мелкие блестящие мушки летают по кругу, сводя с остатков ума. Сатору медленно моргает. Едва ли это помогает. В голове протяжно безостановочно стонет белый тусклый шум. Изводит. Добивает почти мертвое. Тело.        Мужчина через силу встаёт с импровизированной — и жутко неудобной — кровати и, чуть пошатываясь, идёт прочь из кабинета. Слишком серо всё. Как будто Сатору за ночь стал дальтоником. Сколько краски бы не лил, сколько бы не раскрашивал мысленно окружающее пространство, лучше не становилось. Сатору искренне не понимает, откуда взялась такая большая тень. Того и гляди похоронит под собой. Нещадно.        Годжо, наконец добравшись до ванной, оценивающе смотрит в подсвеченное со всех сторон зеркало и едва гасит приступы рвоты. Не от собственного помятого жалкого вида. Едва ли. Просто желудок сводит мучительным спазмом. Конечно. Сатору громко чихает. В грудной клетке почему-то селится тупая боль. Скребётся об рёбра. Присасывается, забиваясь безвкусной ватой а горло, мешая дышать и, как будто бы, думать.        Мужчина стаскивает с себя одежду торопливо, нервно, неувязанно — пальцы совсем не слушаются. Особенно, когда дело касается перламутровых пуговиц. Отвращение сквозит в каждом движении. От рубашки омерзительно явственно пахнет табаком и травой. От волос — это без вариантов — скорее всего тоже. Сатору включает воду и подхватывает зубную щетку из прозрачного стаканчика. Чистит зубы с таким усердием, что жалобно скрипит поверхность белоснежных виниров. Давно пора бы наведаться к стоматологу. Годжо снова кашляет и сплевывает белую пенку. На ощупь переключает режим и сразу же встаёт под упругие хлёсткие струи. Жмурится и открывает рот, вытянув шею. Пьёт невкусную тёплую воду — с мятным привкусом — прямо из душевой лейки, забавно высунув язык. Вокруг уже начинает клубиться белёсый горячий пар. Мужчина выдавливает на себя пол банки дорогого шампуня. Истерично размазывает, втирает по всей голове, стараясь вымыть досконально едкий запах. В сознании ни единой путной мысли. Сколько сейчас времени? Да плевать. Картинки вчерашнего дня мелькают одна за другой. Сатору хватается за каждую и каждую не может удержать. Ладно. Потом. Нужно сначала найти Мегуми. Потом Сугуру. Только потом всё остальное. Годжо быстро проходится жесткой мочалкой по всему одеревеневшему телу. Мыльная кружевная пена меж пальцев ощущается, как что-то невообразимое. Придуманное самим Сатору вот только что. Лихорадочно трясёт головой, отгоняя от себя подобные мысли и, окончательно ополоснувши себя, выходит из душевой.        Холодный воздух на контрасте кусает влажное разгоряченное тело. Пол с подогревом всё равно морозит голые ступни. Годжо вытирает голову почти насухо, тело не вытирает вовсе — само высохнет. Полотенце летит под ноги. Уберут.        В гардероб особо не смотрит. Натягивает не себя первое, что падает в руки. Знает, что даже так будет выглядеть ослепительно. Ухмыляется своим мыслям и наконец идёт на поиск племянника. Нужно всё-таки поставить точку во вчерашнем разговоре. А ещё страшно хочется кофе. И поесть. И умереть. Совсем капельку. Безрассудно.        Мегуми находится на удивление быстро. Сидит, поджав тощие ноги, на диване перед широкой плазмой и задумчиво ест кукурузные хлопья без сахара. Творение безумного учёного. По экспертному мнению Сатору. Годжо кидает быстрый косой взгляд на стену с часами — 10:04. Какие ужасы. Какие прелести. Проспал он больше четырнадцати часов.  — Очухался? — Мегуми противно скребёт ложкой о тарелку и не поворачивает головы. Просто знает, что Годжо тут. Чувствует каждой клеткой тела.  — В жизни так хорошо не спал. — Сатору откровенно врет. Но знать о его состоянии «нестояния» Мегуми не обязательно. Злорадствующего племянника Годжо не выдержит. Не с утра уж точно. Падает рядом с Мегуми на мягкий диван.  Фушигуро в ответ только безразлично хмыкает. Тишину разбавляет лишь звук с динамиков телевизора.  — На счёт вчера и Юджи, — прямо начинает Сатору, неловко расчесывая пятерней всё ещё влажные волосы.  — Мне не особо интересно. — сразу же вклинивается в диалог парень. — Если тебе плевать, то почему мне не должно быть? Твой сейко, делай, что хочешь.  Мегуми наконец переводит безразличный взгляд. А Сатору удивленно вскидывает брови.  — Я бы никогда не отдал Юджи человеку, который мог бы ему навредить.  — Ага. — Мегуми засовывает в рот две ложки хлопьев подряд и агрессивно жует. Надеется, что хруст готового завтрака заглушит Сатору хоть не на долго. — Гето вообще не может ему навредить.  — Не может. — сказал, как отрезал. Сомнений в Сугуру нет никаких совершенно. У Фушигуро их тоже не будет. Факт.  — Допустим. — Мегуми устало откладывает тарелку, на дне которой осталось лишь невкусное молоко. — Почему у тебя нет нормальных друзей? — Я интроверт.  — Тот факт, что тебя никто терпеть не может больше пяти минут, не делает тебя интровертом.  Парень складывает руки на груди и поджимает губы. Сатору смеётся. Знает, что Мегуми не злится. Доверяет Годжо всецело, даже если не хочет.  — Ты прав, крошка Мегуми. — искренний заливистый смех. — Хочешь, пойдём погуляем с демонами вместе? Только я попью кофе, иначе развалюсь. — мужчина весело подмигивает, упираясь в подлокотник.  — Что такое, Сатору, возраст уже не тот? — племянник наконец легко улыбается, откинув голову на спинку дивана. Говорит почти беззлобно. — Я тоже буду кофе. — Черный, как твоя душа, с двумя кусочками сахара. — Сатору вяло поднимается с дивана и медленным тихим шагом идёт к кофемашине.        Мегуми удовлетворенно улыбается, поднимаясь следом. Он не скажет это вслух, но рядом с таким Сатору тревога почти отпускает. Думается, что надо будет попозже проведать Юджи. Может быть, вместе.       Они идут сквозь облагороженную  территорию к вольеру с двумя стаканчиками дымящегося ароматного кофе. Сатору довольно щурится, громко отпивая свой донельзя сладкий напиток со сливками и карамелью. Мегуми деловито напоминает вечно всё забывающему Сатору о вечернем банкете и едва не глохнет от тонкого протяжного вскрика Годжо. Тот, видимо, опять забыл. Как обычно.  — Можно я сожгу наш дом и они никуда не смогут прийти? — Сатору уныло мучает в руках поводки и возводит едва не плачущие глаза к серому небосводу. Этих олухов из знати видеть нет никаких уже сил. Достали. Нестерпимо.  — Иногда я думаю об этом же. — парень уныло согласно кивает. Временами Мегуми был солидарен с дядюшкой на все сто. Временами.  Где-то сбоку послышался знакомый смех. И ещё более знакомый голос. Внутри вновь вспыхнула подобно спичке тревога. И Мегуми и Сатору почти единовременно переводят взгляд в сторону шума.        На терасске с двумя кружками примостились Гето и Итадори. Сугуру что-то активно рассказывал, когда Юджи сидел слишком тихий, какой-то подавленный, и задумчиво смотрел в одну точку на краю фарфоровой чашки. На припухшей скуле его красовался свежий багряно-фиолетовый синяк. Полученный явно не случайно. Фушигуро понимает всё в считаные секунды. Проклинает каждого про себя. Кидает тяжёлый злобный взгляд на фраппированного Сатору. Не знает, что мысли их делятся пополам.  Я его сам прибью. Мрачно думает Мегуми о Юджи.  Я его сам прибью. Думает Сатору, прожигая Сугуру взглядом. 

***

— Вот что я тебе говорил? Ты, грёбанный безмозглый придурок…       Мегуми, буквально утащивший Юджи от Гето, нависал теперь свинцовой громогласной тучей. Злился, едва не метал молнии и безостановочно кричал. На Юджи. На Гето. На тупого, как осел, Годжо. Что б он ещё раз поверил Сатору. Да никогда!  — Это случайность. — голос у Юджи какой-то пресный. Непривычно задумчивый.  — Конечно. А в следующий раз будет случайная смерть. Сделай всем подарок и убейся сам. — Фушигуро отвечает слишком грубо и складывает руки на груди.  Юджи в ответ пожимает плечами. Незаинтересованный. Блеклый. Будто мысли в его голове в сто крат важнее.  — Да что с тобой не так? — Мегуми взрывается. Ещё чуть-чуть и он начнёт волноваться. Поведение сейко кардинально изменилось всего за один вечер с Гето.  — Всё в порядке, правда. Господин Гето просто рассказывал мне некоторые истории. Про себя, про Сатору, про… — Нет, Юджи. — грубо прерывает. — Не вникай туда. Не знаю, что тебе наплёл Гето, но он — преступник. Десять лет назад собственноручно убил почти сотню сейко и собственных родителей заодно. Сатору его отмазал. Но с тех пор за Сугуру плетётся кровавый след. Он ненавидит всех рабов. Тебя в том числе, я полагаю.  — Откуда ты знаешь? — подозрительная неуверенность. — Рты всем не закроешь.  — С Сатору они очень близки.  — Вот именно, придурок. Если один такой, то и второй не далеко ушёл.  Юджи вопросительно выгибает бровь. А Мегуми тяжело вздыхает. Кажется, пришло время.  — Просто не говори больше никому, ладно? — Фушигуро ждёт уверенный кивок и продолжает. — Я и Сатору, как ты уже понял, не родственники. По документам он, конечно, значится, как мой дядя, но сути это не меняет. Мой отец был выходцем из одной очень влиятельной семьи — Зенин. У семьи этой бизнес, опоясывающий пол Японии и распространяющийся зарубеж. Такой, что ведут его только представители рода. При вступлении в права наследства, наследники могли его получить, только подписав бумаги, что они имеют право продать свою долю лишь члену фамилии и никому ещё. Отец ненавидел эту семью. Хотел любым способом ей насолить. — голос Мегуми поразительно ровный. Но едва не дрожит. — И в конце концов придумал. Продать свою часть он не мог кому-то, кто ему не кровная родня. Отец отписал всё шестилетнему мне и выставил меня на торги. Ему было абсолютно плевать, кто меня купит. Лишь бы кто-то помразотнее. Кто-то, кто мог бы повставлять палки в колеса Зенин. И, по воле судьбы, этим кем-то оказался Годжо. Ему было лет восемнадцать. Он готовился перепродать меня кому-то ещё, но потом почему-то передумал. Спросил как-то, хочу ли я с ним остаться. А мне было все равно. Родной семье я не нужен. Какая разница? Я сказал, что согласен на всё, лишь бы мне дали фамилию матери. И Годжо оставил меня. Записал, как родного любимого племянника. И начал кошмарить Зенин на чем свет стоит.        Мегуми замолкает. А Юджи сидит с широко открытыми глазами и внимательно слушает, сведя брови. В голове не укладывалось, как отец может продать родного ребёнка. Как Сатору может так относиться к чужой жизни.  — Мне жаль, что у тебя было такое детство. Юджи накрывает ладонь парня своей в жесте поддержки. Он правда искренне сожалеет Мегуми. Хочет показать, что ему не обязательно быть и сейчас одному. Фушигуро в ответ отчего-то бесится, раздраженно выдёргивая руку. — Ты совсем ничего не понял. — кривая усмешка. — Сатору не покупает кого-то просто так. Нобара — гениальный химик. Тоге говорит на стольких языках, что ты сосчитать не сможешь. Джумпей обладает фотографической памятью и аналитическим мышлением. Все они очень полезны. И тут появляешься ты. По сути своей бестолковый. Просто подарочек любимому не-племяннику. Я в эту чушь в жизни не поверю. — Мегуми брезгливо морщится. — У Сатору на тебя какие-то далеко идущие планы, будь уверен.        Юджи как будто бьют куда-то прямиком в солнечное сплетение. Лишают всего. Даже дышать становится невыносимо. Мозг прошибает тупое осознание. Слова Мегуми — тот самый кусочек пазла, что так не хватало. Юджи не знает, как это всё вывезти. На задворках памяти всплывает вчерашний разговор с Сугуру. На одной чашке медных весов — Гето со своей правдой. На другой — Фушигуро со своей ложью. Или всё-таки наоборот? Голова трещит, едва не лопается. Замолчавший Фушигуро трогает чужой синяк самыми кончиками пальцев и недовольно цокает.  — Больно?  Юджи отрицательно мотает головой. Хотя и было больно. Ссадина тут не при чем. 

***

      Юджи не помнит, когда последний раз так смеялся. И когда в последний раз так уставал. Тренировки с, казалось бы, дотошным Сатору — жалкое ничтожество по сравнению с занятием с Гето.        Сугуру — на удивление — оказался интересной личностью и восхитительным мастером боевых искусств. Его движения были плавные и несуетные. Будто он не прикладывал и капли усилий. Юджи не поспевал. Юджи падал из раза в раз на саднящие лопатки и был почти в бьющем по всему телу экстазе. Восторг, вколотый внутривенно. Хочется ещё. Пожалуйста, ещё! Юджи — к собственному шоку —  оказался маленьким адреналиновым маньяком. Вот так новость. Сугуру только одобрительно на это хмыкал, покорно укладывая юношеское тело на маты. Мужчина и по характеру казался очень спокойным. Рациональным. Рассудительным. Совсем не похожим на того же Сатору. Юджи упивается новым знакомством в его тусклой размеренной жизни. Кутается в купленный Мегуми худи. Кротко улыбается, поглаживая гладкий бок пустой чашки.        Сугуру, вытащивший Юджи после изнурительного занятия на летнюю веранду, тихонько рассказывал про другие страны и города, ведал истории из их с Сатору зеленой молодости. Итадори слушал внимательно-внимательно. Отмечая, что с мужчиной было поразительно легко. Даже легче, чем с Годжо — Юджи об этом никому не расскажет. И чай зелёный стынет в чайнике, позабытый. И время как будто не бежит. И сама вселенная как будто благостно ухмыляется.  — Извини, что не рассчитал силу. Я правда думал, что ты увернёшься. — Гето виновато улыбается, расчесывая пальцами длинные волосы. Невольно думается, что нужно было запастись таблетками от мигрени. Годжо, как пить дать, завтра изнасилует ему мозг за своего пострадавшего любимчика.  — Да бросьте вы! — Итадори широко — насколько позволяла холодная банка колы у щеки — улыбался, зачарованно вслушиваясь в успокаивающий поток чужой речи. — Будет мне на будущее уроком не отвлекаться. — смеётся, зажмурив искрящиеся золотыми крапинками потали глаза. — Сатору за тебя меня сожрет. — мужчина тоже смеется. Наливает в кружки травяной горьковатый чай и мирно откидывается в плетённом кресле. Ночь сегодня тёплая, ласковая. Даже ветра нет, что колыхал бы ажурные листки на деревьях. Благодать, сошедшая на них прямиком с чёрного небосвода.  — Я объясню всё господину Годжо, не переживайте. — Юджи активно делает вид, что открыть банку колы для него сейчас самое главное и самое важное на свете действо. Отводит взгляд, смутившись. Слишком слабо, чтобы любой другой человек увидел. Слишком сильно, чтобы не увидел Сугуру.  Гето улыбается, прикрыв глаза, отмечает реакцию пацана в голове красноречивой звёздочкой с биркой «занятно».  — Ты ему очень дорог, Юджи. — голос спокойный и ровный, как гладь воды, просачивается во все уголки сознания. — Я бы сказал, что он в тебя влюблён. Уж не знаю, чем ты его привадил.        Гето потешается, а Итадори, зачарованный чужим баритоном, вмиг давится ледяной газировкой. Глухой судорожный кашель нарушает пленительную, околдовывающую ночную тишину. Капли колы падают бисером по всему столу, расплываясь. Впитываются почти моментально в пористую древесину. Очевидно, что после останутся липкие рыжие пятна.  Сугуру вытаскивает из кармана пачку бумажных салфеток. Протягивает едва не задыхающемуся парню. — Мне кажется, вы не правы. — Итадори промакивает слёзы в уголках глаз и наконец находит в себе силы ответить. Голос его сиплый и тихий. До ужаса растерянный.  — Зависит от точки зрения. — Гето пожимает плечами, пряча улыбку за кружкой. — Я знаю Сатору слишком долго. Даже больше, чем он сам себя знает. Он — открытая книга. Его мысли обычно на лбу написаны. Мало интересно. — Сугуру замолкает. Ставит чашку обратно но стол. Смотрит пронзительно, склонив чуть голову набок. — Ты же другое дело. Интересно, что ты думаешь. А, Юджи? О Сатору. Не договаривает Гето. Знает, что Юджи поймёт.  — Эм… Я думаю, что, конечно, вы можете считать как угодно, но я считаю это не логично по многим причинам. — Итадори несёт невесть что, выкраивая себе время как раз эти самые причины придумать. Может быть прокатит. На всякий случай торопливо прячет руки под стол. Лишь бы прозорливый Гето не заметил его мандраж.  — Да брось, ты не такой глупый, как хочешь казаться. И ты понял о чем я спрашиваю.  Гето хитро улыбается. Юджи разочарованно поджимает губы и отводит взгляд. Не прокатило. Черт.  — Господин Годжо мне нравится. То есть,  — парень, вмиг спохватившись, что он ляпнул, быстро поправляется. — как человек.  Итадори мямлит. Мужчина задумчиво кивает. Мысленно помечает себе в голове чужие слова новой биркой — «любопытно».  — И это всё? — взгляд насмешливый-насмешливый, а продирает практически до костяного остова. Хочется спрятаться. Слиться с местностью. Юджи медленно выдыхает, собирая мысли воедино. Чует, что от него не отстанут, пока душа, обнаженная, наизнанку вывернута не будет.  — С ним интересно проводить время и разговаривать обо всем. А ещё он забавный и вообще на серьёзного взрослого не похож, а ещё… Сугуру сидит, подперев щеку кулаком и улыбается. Развести пацана на откровенность оказалось проще, чем он думал. Мужчина мысленно удовлетворенно хмыкает. Ему снова всё было понятно.  — Ты тоже влюблён? — вопрос звучит едва ли как вопрос. Юджи кажется, что его только что приложили лицом об столешницу. Слово «нет» верится на языке не озвученное. Невидимая сила пережимает горло у самого основания.  Гето и тут всё понимает. Подливает чай из белоснежного чайника, увитого золотой росписью лозы.  — Даже если это так, тебе не нужно отвечать Годжо взаимностью. Ты его сейко, но он не может тебя принудить любить его. — Гето двигает наполненную вновь кружку ближе к Юджи. Тот молчит. На Гето не смотрит и мнёт в пальцах скатерть. Дурная привычка, выдающая все его чувства с головой. — Я скажу только одно — у любого человека есть выбор. Годжо никогда никого не любил, но выбрал любить тебя. Пусть неосознанно, пусть примитивно. С ним всё понятно. Если и ты выберешь его любить, я буду за него искренне рад. Но если откажешься, то я буду искренне рад за тебя.        Гето читает почти каждую мысль на чужом лице. Знает, что вешает слишком много на Итадори. Не может поступить иначе — Годжо никогда не сделает первый шаг. Слишком себя любит. Слишком ненавидит. Выберет страдать в девяносто девяти процентах случаев в угоду другому. Повисшую тишину, как деньрожденный торт, разрезает вопрос, испещрённый, помеченный первосортным отчаянием:  — Будет больно? — глубоко внутри теплится хлипкая надежда на отрицательный ответ.  Вопрос простой, как правда. Сложный, как ложь.  — С Сатору будет. — Сугуру говорит серьезно. Без утайки. Без прикрас. Всё, как есть. Голо и некрасиво, но честно донельзя.        Юджи сидит недвижимый, мертвой хваткой вцепившись в тонкую керамику. Смотрит куда-то в сторону. Думает. Размышляет. Проводит косые пунктирные параллели. Внешнее спокойствие, пока внутри кипит стремительно текущая по венам кровь. Пока внутри рушатся насилу заботливо построенные защитные стены. Пока внутри вспыхивают, умирая, яркие-яркие звёзды.