По рукам и ногам связать

— У тебя есть ровно десять секунд на то, чтобы убедить меня, что он сам упал лицом на твой кулак. Постарайся со всех сил! Раз, два, начали.        Годжо нависает громогласной грозовой тучей, а Сугуру — ничуть не впечатленный — ожидаемо не отвечает. Даже не смотрит на Сатору, провожая взглядом его хмурого племянника, что силой утащил Юджи от них едва ли не за шкирку. Гето задумчиво трёт гладко выбритый подбородок. В голове возникает новый флажок с биркой «любопытно».  — Какого черта, Сугуру? — Годжо, не получивший ответа и нагло проигнорированный, заводится ещё сильнее. — Ты должен был с ним по-го-во-рить, а не травмировать. Мегуми и так думает, что ты — типичный шизоид со склонностью к насилию.  Сугуру делает вид, что устало зевает и наконец переводит безразличный взгляд на друга.  — Юджи не обижается на меня.  — Его в подворотне пырнут, он не обидится. — недовольный Сатору усаживается на соседний от Гето стул и задумчиво вертит в руках оставленную Юджи полу-пустую кружку.  Гето смеётся. Смех его какой-то больно сардонический, злорадный, не предвещающий ничего хорошего.  — Помимо того, что ты покалечил моего сейко, есть, что рассказать? — Сатору залпом выпивает содержимое чашки. Морщится от горечи, высунув кончик языка. Совсем не сладко. Апатично смотрит вверх на сотканное какими-то богами полотно. Небо сегодня будто мраморное — преимущественно жемчужно-серебряное, с тонкими прожилками лазурно-голубого. Неосознанно думается, что именно из такого мрамора будет надгробие Годжо в ближайшем будущем.  — Ты ему не пара.  Гулкая тишина. Ни звука. Ни крика. Мутный вакуум. Сатору вопросительно выгибает бровь в ожидании продолжения. Которого не случается.  — Но?  — Без но. Это законченная мысль.  — Исчерпывающе. — Годжо пилит друга тяжёлым хмурым взглядом. Едва не плачет, надув губы. Гето готов поклясться, что пытается силой мысли взорвать Сугуру голову.  Очаровательно.  — Ладно. — Сугуру быстро сдаётся. — Я впервые вижу человека, которому настолько ты не противен. Поэтому надеюсь, что ты не выкинешь какую-нибудь дурь после моих слов.  — Да говори уже. — Сатору неймется. Надеется, что там информация уровня кодов от ядерного чемоданчика.  — Ты ему тоже нравишься.  Сплошное разочарование. — Ты сегодня решил меня убить общеизвестными фактами? — слова — не неожиданность. Аутентичность. — Ты можешь лучше, Сугуру. — Годжо ехидно посмеивается. Гето на подколку не реагирует. Гето заходит с козырей. Безжалостно.  — Ещё я ему рассказал, как сильно ты в него влюблён и… — Ты сделал что?! — тонкий — как у девки — вскрик Сатору разносится по всей территории поместья. Прерывает чужую речь, отражается от гладких стен дома и теряется в листве деревьев.  — То, на что у тебя смелости не хватило бы. Что, больше не весело? — порядком оглушенный Гето едва находит силы ответить. Смотрит на вытянувшееся лицо друга и едва не заходится смехом. Возвращает ехидную усмешку, полностью удовлетворённый.  — Он же теперь будет думать, что я — конченный маньяк, у которого стоит на собственного сейко.  — И где тут неправда?  — Сознайся, что вы с Мегуми хотите меня свести в могилу и попилить имущество. — Сатору чувствует, как мраморное небо падает вниз. Стремится припечатать — ещё живого! — Годжо собой.  — В том числе. Но нам ещё просто нравится, когда ты мучаешься. — Гето пожимает плечами и, посмеиваясь, наполняет пустую чашку.  — Странно, что ты ему не нравишься. Вы так похожи.  Гето хмыкает и больше не отвечает. Флегматично пьет свой мерзкий травяной чай.  А Сатору хочет убиться. Или убить. Быть убитым? Всё равно. В голове хлóпок. На часах — утро. Вечером званный ужин. Он нравится Юджи. — У нас сегодня ещё и банкет. — Годжо едва не стонет. — Все гости подумают, что я бью своих сейко. Какие новости завтра будут? Сатору Годжо окончательно поехал?  — Как будто тебе есть до этого дело. — Ну нет, конечно. В любом случае ты мне поможешь. Сугуру скептически выгибает бровь и с громким звоном ставит кружку на блюдце. Складывает руки на груди. Чувствует, что назревает что-то нехорошее.  — Ну уж нет. Меня там не будет, даже не проси.  — После всего, что ты наворотил, ты не можешь меня бросить. Я тебя скотчем к стулу привяжу, если понадобится. — голос у Годжо непривычно серьёзный. Всё ещё не впечатляющий.  — Фу, Сатору, как пошло. — Гето лишь смеётся. — И пакет на голову, как в институте?  — Обязательно. И, тем более, твоих тоже надо припахать к мероприятию. Пусть отрабатывают разбитое окно. Как вообще можно разбить окно из качественного немецкого закаленного стекла?  — Ты хочешь, чтобы они — особенно Дзёго — ещё и сожгли тебе всё? — Гето улыбается. На лице его мелькает что-то похожее на почти отцовскую гордость.  — Если сожгут вместе с этими старыми маразматиками, то я согласен. Хуже точно не будет. У тебя там есть какой-то особо заведённый. Вот он пусть и работает за всех.  Сугуру в ответ лишь хмыкает. 

***

      Юджи задумчиво смотрит в термостойкое печное стекло, за которым уже зарумянивалась свежая золотистая выпечка. По всей кухне витал одурманивающий сладкий аромат хлеба. Исконно французские багеты, припудренные мукой, ровным рядом выпекались, покрываясь соблазнительной хрустящей корочкой. И как они такие длинные поместились в печку? Вопрос так и вертелся на кончике языка. Того и гляди прилипнет к нёбу, как молочно-сливочная ириска — не оторвёшь.  — Ты никогда не задумывалась, почему багет такой длинный? — Юджи сглатывает слюну и всё-таки спрашивает, не выдержав.  Нобара, стоящая совсем рядом, небрежно кладёт только-только натёртую до зеркального блеска вилку с металлическим звоном к общей массе и раздраженно цокает.  — Ну вообще они всегда пеклись длинные. Чтобы служившие в ту пору во Франции солдаты не могли вынести хлеб в карманах. — девушка равнодушно пожимает плечами.  — Ими, наверное, драться прикольно. Как на шпагах. Багетное фехтование! И не больно, они же мягкие… Сзади тут же прилетает увесистый подзатыльник, что Юджи едва не впечатывается лбом в раскалённую печку. А вот это было больно! Удар у Кугисаки вообще не девчачий. Юджи обиженно трёт болящий затылок, молча поглядывая на обидчицу исподлобья.  — Разложи лучше приборы гостям. — девушка сердито морщит аккуратный нос и выкидывает тряпку в сторону. — Закусочную и салатную вилки не перепутай только. Позора не оберёмся.        Нобара сегодня совсем не в духе. Оно и понятно. Хуже, чем фуршет в доме господина Годжо, только званный ужин здесь же. Нужно все время следить за содержимым чужих тарелок и бокалов. Подливать алкоголь и заменять блюда строго по часам. Не перепутать, какой денежный мешок что ест, что пьёт. Экзекуция. Не иначе. Шансы, что никто не умрёт со стейковым ножом в глотке и вилкой для морепродуктов в ноге, в геометрической прогрессии стремятся к нулю.  Юджи подхватывает корзинку со столовым серебром и покидает помещение.        Если не думать о работе, то просачиваются тяжелые думы о жизни. Гнетут. Шепчут с каждого закоулка разума, показывают угодные им монохромные картинки. Персональный ад. Юджи трясёт головой, отгоняя от себя наваждение. Плохой вариант. Не путевый. Пятьдесят незнакомых человек в зале временно. Один (не)знакомый человек в мыслях перманентно. Вилки зубчиками друг за друга зацепились неосторожно. Он тоже зацепился? Меж лопаток явственно ощущается чужой пристальный горячий взгляд. Ещё немного и Юджи оплавится подобно свечке. Фата-моргана. Если развернуться сейчас, успеет ли Сатору глаза отвести? Бравада. Пусть ларец Пандоры остаётся закрытым.  — Ты его сейчас глазами изнасилуешь. — Гето флегматично оглядывал богато украшенный банкетный зал, подперев щеку кулаком. Унылое зрелище. Всего лишь кричаще вычурная — как по мнению Сугуру — напускная помпезность для переполненных чванством гостей. Не было здесь ничего интересного. Кроме, разумеется, непривычного и от того занятного поведения Сатору, что едва не трясётся в напряжении. Гето ухмыляется про себя. Хоть какое-то развлечение на ближайший скучный вечер.  — Видно, да? — Годжо поджимает губы, но взгляд не отводит. По-прежнему внаглую неотрывно пялится на собственного суматошно бегающего туда-сюда сейко.  — Мне видно. — Сугуру делает удар на первое слово и насмешливо улыбается. В очередной раз — неосознанно — нервно поправляет отутюженный прачками удушающий воротник. Рубашка, поверх которой Годжо силой нацепил пиджак, неприятно облегала тело. Страшно хотелось надеть на себя что-то более свободное. Или вовсе ничего. Мужчина уныло вздыхает. Потом. Один день — Сатору ради — он, пожалуй, потерпит.  — Отвернись и не смотри.  — Могу тебе сказать то же самое. — Сугуру бархатно смеётся, поглядывая то на Юджи, то на незадачливого друга и наливает бокал воды из хрустального графина. Периферией зрения видит, как к беззащитному Юджи подходит — скорее подплывает плавным шагом — собственный сейко.        Сатору тоже это видит. Разумеется. Отмечает, как чужак вторгается в личное пространство Итадори, будто того и нет в помине. Что-то трещит, укладывая руку на чужую узкую талию. Елейно щебечет — наверняка — глупые шутки. Юджи смеётся. Не отталкивает. Позволяет. Наслаждается? У Сатору темнеют светлые глаза. Сатору подрывается с места, едва не снося за собой стол. Посуда минорно звенит, сталкиваясь друг с другом.  Чтобы преодолеть пол зала, Годжо требуется семь шагов.  — Как тебя там, Махиро? — Годжо нагло вклинивается в разговор; равнодушно окидывает взглядом чужого сейко. — Юджи справится здесь, иди лучше разлей аперитивы на баре.  — Махито. — поправляет парень. В голосе его насмешливом нет ни капли уважения. — Аперитивы уже разливает кто-то из ваших.  Сейко улыбается. Годжо на это раздраженно цокает языком.  О, Ками-сама, ну и затупок.  — Да плевать мне. Просто иди отсюда, не мозоль мои чувствительные глаза. От тебя много визуального шума.       Махито на это лишь смеётся. Признаёт победу. Свою. Признаёт подавляющее влияние. Чужое. Ретируется бесшумным образом, будто его и не было. Итадори провожает взглядом энергичную фигуру. Годжо тоже. И стоит Махито уйти, так лицо Сатору сразу как будто светлеет — складка меж бровей разглаживается, а на губах появляется подобие легкой улыбки. Юджи удивленно вскидывает брови, поражённый подобной незнакомой реакцией своего господина, и стоит, как вкопанный, под пристальным взглядом.        Годжо изучающе всматривается в лицо Итадори. Слишком близко. Оценивающе рассматривает каждый сантиметр. Удовлетворенно хмыкает, не найдя изъяна. Нобара филигранно замаскировала желтовато-фиолетовый синяк — и следов не осталось. Голубые глаза невольно зацепляются за золотые тени на чужих веках, за такого же цвета подводку вдоль всего ресничного края. Спускаются ниже — на плечи в хлопчатобумажной белой ткани, ещё ниже — к тонкой — почти шлюшечьей — талии в карминовых брюках на высокой посадке. Сатору нервно сглатывает вязкую слюну. Юджи — гребанное произведение искусства периода ренессанса. Смотреть можно. Трогать — нельзя. Сатору хочет тронуть. Косвенно. Хотя бы. Годжо по привычке расстёгивает две верхние пуговицы неприлично облегающей тело Юджи рубашки. Выбирает не сдержаться — легко проводит ладонями по крепкой груди. Как бы невзначай, разглаживая невидимые складки. Удовлетворено улыбается и, не сказав больше ни слова, удаляется.  В голове Юджи ни одной логичной мысли. В голове Юджи только разгром. Разброд. Бедлам. Мертвое дыхание. Живое сознание.  Так какая там вилка салатная, а какая закусочная?  Нобара его убьёт. 

*** 

      Сатору никак с собой не совладает. Сатору не вывозит. Сатору стакан виски в себя заливает. Сатору смотрит на мелькающую туда-сюда розовую макушку и не может себя остановить. В голове проносятся события недалекого печального прошлого. Прошлого банкета. Прошлого расстройства. Прошлого громкого молчаливого перелома. Чужого.        Юджи не справится, если это произойдёт ещё раз. Сатору не справится, если позволит этому еще раз случится.        Гето ничего не говорит. Слишком много знает. Видит. Понимает. Смотрит чуть грустно, сидя напротив, и улыбается. Беззвучная поддержка гремит громче гула чужих пустых разговоров.        Юджи пропадает из виду. Внутри скребёт тревога. Гости — улей. Раздражающий шум. Не даёт сосредоточиться. Слева смутно знакомая брюнетка в сине-зелёном платье, как перья павлина, кокетливо стреляет глазками.  Где Юджи?  Девушка наклоняется чуть ближе, будто просто берет тканевую салфетку.  Юджи у бара. Юджи в порядке.  Касается чужого плеча неосторожным движением.  Юджи с Тоге. Белозубо смеётся, закинув голову чуть назад. Крепко обтянутые рубашкой плечи сотрясаются в такт.  Брюнетка слева пробегает тонкими белыми пальцами, увешанными кольцами, по саторвскому бедру.  Юджи в порядке. Юджи сияет. Несёт ему горячее едва не пружинящим шагом.  Тело предательски откликается на чужие прикосновения. Ви́ски растекается по телу, выжигая логику.  Юджи подходит совсем близко. Наклоняется справа — хочешь целуй. Хочешь кусай. Хочешь на коленки себе сажай безропотного.  Сатору отворачивается. Девушка — безопасный остров. Кеймада-Гранди. Юджи желает приятного аппетита и улыбается, чуть зажмурив золотые глаза.  Сатору смотрит на главное блюдо и сжимает челюсть — так его хочется. Свинина в сладком соусе, в принципе, могла бы и подождать. 

***

      Время течёт сиропом по коже. Сатору думает. Строит теории. Отметает каждую. Выпивает сладкий коктейль. Активно не обращает внимание на павлинью помеху слева. Зреет идея. Шарахает молнией. Всё упирается в единое — у него слишком давно не было физического контакта. Факт. Причина. Следствие. Парадигма. Сатору слюной истекает, как голодный пёс. Земное кажется божественным. Если его покормить, встанет ли всё на свои места? Помеха слева мгновенно переходит в ранг «подспорье».  Он же может сейчас уйти. Может оставить Юджи на Мегуми и Сугуру. Проверить гипотезу. Увериться в собственном не-помешательстве. Нужно только…       Гето, сидящий напротив, будто прочитав чужие больные мысли, отрицательно мотает головой. Смотрит остро. Хищно. Предупреждает. Ограждает. Сатору плевать. У него гениальная теория, не подкрепленная практикой. Сатору девушку за талию обнимает рукой, что яро норовит сползти на ягодицу в любой момент. Сатору приторно-сладко улыбается. Сатору неймётся — возбуждение крепко засело во всём теле. Пенится в крови пополам с алкоголем. Он не пьян. Одержим. Концепцией. Чужое мышление слишком обывательское. Годжо шепчет сияющей спутнице на ухо комплименты и поднимается с места, протягивая руку. Переплетает пальцы. Медленно уводит их в уединение, не обращая внимания на чужие пристальные взгляды.        Банкетная зала слишком скоро сменяется на задрапированную иссиня-фиолетовыми тенями комнату. Сатору вжимает в стол чужое гибкое тело. Распаляется. Распаляет. Проводит ладонью по барельефу скульптурного инструмента, что лишь помощник. Сатору откровенно плевать, кто под ним. Пока это доставляет удовольствие. Годжо по талии — не такой узкой, как у Юджи — ведёт медленно, выбивая томный — почти не фальшивый — вздох. Не хочет утруждаться. Кладёт маленькую ладонь с выкрашенными в синий ногтями себе на ширинку. Красноречиво намекает, склонив чуть голову набок. Одобрительно хмыкает, когда чувствует аккуратные поглаживания сквозь ткань брюк.        Девушка попалась на удивление смышлёная — ничего не спрашивает. Не лезет лизаться. Не смотрит невинно из под накладных чёрных ресниц. Быстро стягивает умелыми пальчиками с Сатору штаны вместе с бельём. Встаёт голыми коленками на холодный пол. Осматривает стояк с неподдельным интересом и, не теряя времени, берет в рот, наверняка упиваясь своей незначительной значимостью.        Сатору вдоль позвоночника прошибает током. Короткие волоски на загривке встают дыбом. Всего на секунду кажется, что теория подтверждена. Заверена. Обоснована. Всего за секунду собственные мысли всё ломают. Чужой образ не пропадает, изгоняемый. Отпечатывается на изнанке закрытых век.        По члену с уголков накрашенных девичьих губ стекает прозрачная слюна. Горячий юркий язык выводит неведомые символы-заговоры. Мягко широко приходится по каждой вене. Любовница дышит рвано, шумно. Работает руками. Добавляет всё больше влаги. Старается. Сатору уверен, как в последний раз. Ухмыляется. Лишь бы ему понравилось. Сатору нравится. Чужое узкое горло приятно облегает его. Ему горячо. Мокро. Восхитительно. Лишь телесно. Психика на пределе. Свои же ресницы застилают весь прекрасный в своей непритязательности вид. Во рту сухо. В глазах влажно. В голове шумно. В комнате тихо. Пальцы трясутся.       За пару секунд до оргазма в голове всплывает образ Юджи. Всё сияет, искрится, подобно блесткам на его лице. Финал такой, что вместо зрения — лишь пёстрый фейерверк, а тело сводит сладкой судорогой на грани с болью. У Сатору ноги ватные. Слабые. Да и сам он стоит, едва не падая, дезориентированный, потерянный, с яркими пунцовыми щеками.        Девушка что-то томно шепчет на самое ухо про душ и пять минут, невесомо целует в прохладную скулу и убегает в уборную, звонко постукивая каблуками. Сатору, ещё не отошедший до конца от пережитого оргазма, запоздало морщится. Брезгливо вытирает помеченную щеку, на которой иллюзорно застыло прикосновение не-того-человека. Споро натягивает на себя болтающиеся на коленках бельё и брюки и покидает душную, пропитанную чужим парфюмом, комнату. В голове всё стало ещё не понятнее. Сложнее. Хаотичнее. Нужно прогуляться, пока не стошнило. 

***

      Время давно перевалило заполночь, а они закончили уборку банкетного зала совсем недавно — утвари было намного больше, чем в прошлый раз. Едва стоящий на ногах Юджи под конец умудрился разбить две тарелки и переломить изящную, но слишком хрупкую ножку у четырёх фужеров. Смотрел на осколки и размышлял, как бы классно было сейчас — подобно посуде — тоже разбиться. (Будто бы Юджи был целый.) Желательно вдребезги. Разлететься на тысячу кусков, как замудренная цветная мозаика. Кривая недо-ухмылка. Сил просто напросто не осталось. Ни моральных, ни, тем более, физических.        Итадори сгружает последний поднос на мойку и замученно прислоняется взмокшим лбом к дверному прохладному косяку. В голове столько мыслей, но все они — бестолковые. Раздражающие. Почти выбешивающие. Звучащие как будто на другом языке. Не разобрать. Да и — по правде говоря — совершенно не хочется. Хочется лечь спать. Или умереть, но с обязательным условием, прописанным мелкими шрифтом в самом конце договора, воскреснуть где-нибудь через сотню лет.  — Пойдём со мной. — отчего-то повеселевшая Нобара заговорщицки манит Юджи в холодильник и почти с порога гордо вручает в руки ледяной бокал игристого.  — Мы заслужили. — девушка звонко чокается своим фужером о фужер Юджи и выпивает до дна единым слитным глотком. Чуть морщится и закидывает в рот дольку апельсина. Блаженно прикрывает коричные глаза.        Юджи смотрит расфокусированным взглядом и сообразить не может. Что от него хотят? Таращится на бокал, как на не разбитую пиньяту. По тонким хрупким стеклянным стенкам осели крошечные пузырьки. Юджи выпивает залпом. Не думает больше ни секунды. Тут же морщится от кислого вкуса, вяжущего ощущения во рту под довольное хмыкание Кугисаки.  Все сейко уже разошлись отдыхать, когда парень решает спуститься в сад.        Пройдя чуть вглубь, Юджи почти сразу находит одну из уличных простеньких лавок и, смахнув опавшую листву, изнеможённо садится. Почти сваливается. Ноги нещадно гудят. Даже, наверно, горят. От усталости. Хочется стащить с себя лакированные, усыпанные цветастыми бликами ботинки и пройтись по облагороженному богатому зеленому ковру. Юджи зябко ёжится, отгоняя эту мысль. Трава сырая. Слишком холодно. Ну и пусть. Не очень и хотелось. Итадори переводит спокойный взгляд на господский летний садик. Деревья, увешанные десятками фонариков, подсвечены фиолетовыми, золотисто-желтыми и оранжевыми огнями. Рассыпались, как радужное сахарное драже в карманах Сатору. Всё здесь складывается в загадочный чудной паттерн. Отовсюду слышится стрекочущий треск поющих цикад. С неба хитро, подобно господину Гето, подмигивают молочные пьяные звёзды. Чарующее умиротворение в обнаженном и кристально чистом первозданном виде. Юджи хочет его себе по венам пустить. Забиться им наглухо, под завязку. Больше ни о чем не переживать ближайшую вечность. И ни о ком. Добавляет сознание.        На чуть замёрзшие плечи, с тихим шорохом, падает чужой пиджак, укутывает до боли знакомым древесно-лимонным парфюмом. Юджи заметно вздрагивает всем телом и напрягается. Заранее знает, кто стоит позади. Только на этого человека инстинкты Итадори как будто закрывают глаза. Засовывают язык глубоко в задницу и молчат. Словно от Годжо просто не может исходить угроза.  — Уже холодно гулять в одной рубашке. — голос у Сатору глубокий и поразительно спокойный. Мужчина стоит рядом, но так, что его нельзя никак заметить боковым зрением. Не садится рядом, лишь нависает белой тенью над едва теплящейся в теле Юджи душой. Смотрит так, будто эту самую душу выжечь дотла хочет или забрать к себе в коллекцию без остатка. Не понятно, что из этого хуже.        А Юджи молчит. Не знает, что ответить. Не знает, нужно ли вообще отвечать. Слова Мегуми, печатаным оттиском оставшиеся на подкорке, безжалостно бьют по мозгам. Слова Сугуру аналогично всплывают в сознании вырвиглазно яркими маяками. Юджи не знает кому верить. Юджи сомневается, что может верить даже себе.  — Я думал, вы — ну Нобара должна была точно! — найдёте спрятанные бутылки шампанского и напьётесь. Учините что-нибудь. Покричите под окнами Мегуми. Набьёте лица сейко Сугуру… — Годжо улыбается. Надеется, что небольшая шутка сможет поднять необычно угрюмому Юджи настроение.  — А я думал, вы проведёте вечер со своей спутницей. — Юджи наконец подаёт голос. Тихий и серый. Мало заинтересованный в диалоге, но с толикой неожиданной язвительности. — Она у вас красивая. — и он даже не врет — девушка и правда привлекательная. Не такая, как Дженифер Лоуренс, конечно, но… Сатору чувствует укол иррационального стыда и, в силу защитной реакции, едва слышно смеётся.  — Она лишь одноразовый интерес. Не более. — мужчина наконец осторожно присаживается на край лавки, оставляя между ним и Итадори небольшую дистанцию. Для комфорта. Чьего? Сознание гаденько хохочет. Сатору шлёт его куда подальше и закидывает руку на деревянную спинку. Прямо позади чужой спины.  — Понятно. — ничего не понятно. Впрочем, кому какое дело?  Воцаряется неловкая тишина. Только ветер путается в листве, потерянный. Тихо стонет свои мольбы в звонкую пустоту.  — Тебя что-то беспокоит? — Сатору знает что. Спрашивает из вежливости. Сам не хочет начинать зреющий уже давно диалог.  — На самом деле многое. — Итадори задумчиво закусывает губу и хмурит брови. Внутри закипает какое-то усталое раздражение.  — Расскажи. Легче станет. — Сатору хочет положить свою ладонь поверх мальчишечьей, как сделал бы Гето, но в последний момент одёргивает себя. Прячет руки в карманы брюк.  Итадори молчит. Он будто меж Сциллой и Харибдой, где обе хотят его сожрать, перетянув на собственную сторону.  — Мегуми рассказал мне некоторые вещи. — неосторожно.  Простая фраза. Не несущая в себе чего-то сакрального. Но у Сатору напрочь сбивается дыхание. В голове проносится десяток мыслей. Ни одной хорошей.  Ни одной хорошей. — Про вас, про господина Гето, про случай много лет назад и про другое… Годжо закрывает глаза, ухмыляясь. Фушигуро в своём репертуаре. Разлил масло. Ищет спички. Умница. Палач. Горемыка.  — Знаешь, — начинает мужчина издалека. — Мегуми очень умный. Но слишком много на себя берёт.  Сатору брезгливо морщится. — Десятилетие назад действительно был инцидент с Сугуру. Уж не знаю, какую версию тебе рассказал Мегуми, но суть такова, что у Гето был близкий человек. Ее звали Рико. — Годжо говорит так блёкло, что будто читает хронику из жизни неинтересного человека. — Сугуру ей очень дорожил, но когда они гостили в его доме, то их сейко устроили бунт. Уже не помню даже, в чем заключалось их негодование. В процессе этого жалкого восстания Рико умерла, как и родители Сугуру. Просто, как представители свободного класса. В назидание. Сугуру в отместку убил тогда несколько десятков человек. Я заплатил огромные деньги, чтобы дело закрыли. Сёко подделала медэкспертизу. Где значилось, что все сейко просто отравились ночью газом. — мужчина равнодушно пожимает плечами. — Сугуру не любит рабов, это правда. Пропагандирует ужесточение законов и уменьшение прав сейко. Но он не плохой человек. Не для меня точно. Сатору замолкает. Откровение шибко тонинным вином стекает по пальцам. Голое. Избитое. Правдивое. Некрасивое.        Правы оба. Не прав никто. Итадори думается, что правды — как таковой — нет. Даже у Годжо — кристально чистая вкусная ложь. Юджи — ее конечный побочный продукт. Юджи не хочет выбирать. Юджи предпочитает себя. Юджи принимает. Понимает. Делит на ноль и получает вполне конкретный ответ.  Звёзды над ними такие яркие-яркие.  — Мегуми ещё сказал, что вы купили меня с какой-то глобальной целью и не говорите об этом напрямую. Это тоже неправда?        Сатору замирает. Тревожная, неконтролируемая дрожь липко ползёт по спине его, и мужчина едва не дергается. Хорошо, что это можно списать на мурашки от ночного влажного холода. Годжо прикрывает чуть побаливающие глаза и ухмыляется про себя — Фушигуро выкопал ему могилу настолько глубокую, что стóит даже похвалить за старания. И желательно утащить в яму с собой. В рамках воспитательного процесса.  — Правда. — Сатору смеётся, даже не представляя, как его ответ рушит рассудок, вышибает из юношеской груди весь воздух, как шумит гулко кровь, заглушая всё прочее. — Разве попытка всё-таки социализировать любимого племянника — не глобальная цель? Но я о ней, между прочим, открыто говорю!  Итадори наконец поворачивает голову и замирает. Просто смотрит. Неотрывно. Слишком тепло. Слишком печально. Слишком доверительно. Слишком обреченно.  — Поэтому у вас такое отношение ко мне? — Юджи не поясняет. В том нет и толики смысла.  А Годжо молчит. У Годжо язык теперь — рудимент. У Годжо вместо мозгов — Млечный Путь. Вместо лёгких — яркая туманность Ориона. Перед глазами — обожествленный Юпитер. У Годжо сам Годжо на жертвенном алтаре распят. И он соврёт, если скажет, что мучается. Теория, окончательно уничтоженная, лежит серебряной пылью под их ногами. — У меня такое отношение лишь потому, что ты мне нравишься. — Сатору наклоняется в личное пространство Юджи неприлично близко, едва не впечатывается лбом в чужой лоб. Замечает, как в удивлении медленно расширяются бездонные зрачки, затапливая янтарную радужку, оттенённую сиянием золотых теней, что пыльцой осыпались на щеки. Годжо едва сдерживается, чтобы не смахнуть их, размазать ещё сильнее, проведя по скуле, бережно обходя сокрытый синяк. Жажда дотронуться до каждой звёздочки-веснушки, каждой трещинки на искусанных губах кипит густой смолой в теле. Руки заранее покалывает от — ещё не случившегося, но такого желанного — прикосновения. — Это всё, что тебе нужно знать. — Годжо не выдерживает. Сдаётся. Рушится. Рушит. Боязливо проводит самыми кончиками пальцев по чужому лицу. Чувствует, как от контраста холодных рук и горячей щеки теряются остатки поломанного разума, как окончательно едет худая крыша — но так лучше видно рождение сверхновых.  Где-то сбоку лукаво смеётся эфемерный Сугуру. Почти гордый, но ничуть не удивлённый.  А Юджи уветливо заглядывает в голубые, подёрнутые фиолетовой дымкой, глаза и всем естеством боится вопроса. Боится ответа. Боится Сатору. Боится себя.  — Тоже одноразовый интерес? — на рваном выдохе.  — Нет. — Сатору откликается в самые губы, медленно сокращая расстояние до нуля. 

***

      Со скрипом сползая по гладкой двери собственной комнаты, Юджи думает только о том, что он наедине с Сатору почувствовал. Мозг выдаёт идею за идеей — выбирай какую хочешь, на свой дурной отменный вкус.  Это было целое, как мир, необъятное, как космос, всепоглощающее, будто чёрная дыра,  ни че го.