Следователь Орлов и семейная драма Николая Ковальчука

— ...Николай Михайлович, — устало перебивает гостя Орлов, пододвигая ему бокал, — что если Ася и правда виновна, что тогда? В бокале шардоне и оно ни разу не отпито — это беспокоит Андрея чуть ли не более всего остального. — Я в это не верю, — твердо возражает Коля, блестя карими глазами в свете кухонных ламп, — Ася не могла, я три года с ней жил, я ее знаю. Орлов мгновение думает, стоит ли это говорить, но решается: — Из этих трех год она изменяла вам с вашим братом, и вы этого не знали. Голос его сочувствующий, поэтому Коля только хмурится и краснеет — сказать ему на это нечего. Глаза его наконец замечают белое вино в бокале, которое вот уже пять минут напрасно согревается после месяца, выдержанного на дверце холодильника. «Ага», — думает про себя Андрей, — «дело пошло», а вслух произносит: — Выпейте и послушайте, что я вам скажу, — он снова пододвигает ему бокал и на этот раз Ковальчук действительно подносит вино к губам, неотрывно глядя на следователя, — Против Аси Сергеевны слишком серьезные улики, чтобы ваша теория о красноволосой музе вашего брата могла хоть как-то воспрепятствовать возбуждению против нее уголовного дела. — Какие улики, Андрей Федорович? — спрашивает Коля, затравленно глядя в синие глаза напротив. Бокал в его руках снова замер, осушенный только наполовину, и Орлов жестом напоминает о необходимости пить дальше — Ковальчук бездумно подчиняется. — Регистратор припаркованной возле дома машины показывает, что ваша жена вышла из подъезда через две минуты после скачка напряжения, причиной которого и послужил брошенный в наполненную ванну работающий электрический прибор… Коля дергается всем телом, выражение лица из сосредоточенного в мгновение ока становится страдальческим, а карие глаза мокро блестят — ему очевидно представляется смерть его брата в той наполненной до краев ванне. Орлов испытывает непреодолимую потребность коснуться его плеча, что, не видя препятствий, и делает — Ковальчук же, почувствовав в этом жесте поддержку, совсем расклеивается. — Но… но это же может быть просто совпадением… да?.. — шмыгает он носом, глядя отчаянным взглядом на трогающего его мужчину и ставит пустой бокал на стол, — Это ведь, может, просто несчастный случай… Слезы уже заполняют красивые глаза, и ресницы его снова склеиваются — он стыдливо отводит взгляд от сочувственного внимания Орлова. — Очень сомнительно, Николай Михайлович, — тихо отвечает на это следователь, и тогда Коля откровенно всхлипывает, закрывает лицо руками, пытаясь удержать бегущие слезы, но те все же проскальзывают между пальцев и капают на джинсы, обтягивающие худые колени, над которыми тот, сгорбившись, склонился… В этот момент Коля воплощение человеческого несчастья, и от его вида на сердце Орлова, и без того глубоко сочувствующем, больно скребут кошки — не думая, он тут же поднимается со стула, обходит в три шага стол и, присев подле плачущего Ковальчука, тянет его к себе — тот не сопротивляется, а поворачивается корпусом и тут же падает к нему на грудь — лицо его теперь неустанно плачет, уткнувшись в широкий лацкан его халата. — Возьмите себя в руки, — уговаривает растроганный Орлов, нежно гладя его по коротким темным волосам, — вы же мужчина, в конце концов, Николай Михайлович… — Без отчества, — шмыгает в ответ Ковальчук, продолжая плакать у него на груди, — «Николай» и так… Слезы мешают ему говорить, но Орлов уже понял концовку его невысказанной фразы. Сердце его, не обращая внимания на обстоятельства, восторженно стучит в груди — ведь таким образом Коля сам сделал первый шаг, а значит — значит, он не один на один со своим влечением… Не успевая усомниться в том, что эти выводы, может, чересчур поспешны, и что на самом деле все не так однозначно, как представляется в его взволнованном состоянии, да еще и в три часа ночи, вдохновленный нежданной удачей Орлов вдруг обхватывает голову Николая двумя ладонями и отнимает ее от своей груди, обращая к себе лицом. Когда карие глаза непонимающе и блестя круглыми каплями на ресницах взглядывают на него, Андрей, не сомневаясь ни мгновения, придает его голове нужный наклон, наклоняется сам и решительно целует нежного Колю в приоткрытые в незаданном вопросе губы. Те, ошеломленные его маневром легко поддаются нажиму, сдаются и даже — машинально целуют Орлова в ответ… Лицо его, тесно прислоненное к лицу Ковальчука, очень скоро пропитывается слезами Коли, но жар вожделенного рта слишком пленяющ, чтобы Орлов, преисполненный желания вкушать его, обращал на такие мелочи внимание — ведь Коля отвечает на его страсть, заторможенно, но отвечает!.. Зацепив напоследок ему нижнюю губу зубами следователь смещает торопливые поцелуи сначала на подбородок Коли, затем на его шею, на кадык, оттягивает футболку вниз, приоткрывая ворот, одновременно прислоняя руку к мускулам прекрасного пресса под черной хлопчатобумажной тканью… — Андрей Федорович! — отталкивает его пришедший в чувство Ковальчук, и Орлов обмирает от неожиданности. Карие глаза огромные и испуганно блестят в кухонном освещении. Щеки горят на мокром от слез лице пунцовой краской. — Вы… Чт-чт-что это такое?.. Зачем?.. — заикаясь, спрашивает Николай. Орлов понимает, что на попятную идти бессмысленно и бесполезно. Поэтому он придает себе, насколько умеет, невозмутимый вид и уточняет, как делал бы это, заполняя пустые поля в протоколе допроса: — Это было вам неприятно, Николай Михайлович? И синие глаза его снова въедливы, внимательны и не способны пропустить ни единого даже мелкого движения лицевых мышц красивого и заплаканного лица Николая Ковальчука.