Разлюби

Спасибо, не надо, спасибо, не надо Я помню, как мы умирали с тобой под знамёнами ада Я помню, как мы пробирались домой под завалами града Как нас проверяли свинцовой тюрьмой на подступах рая Не ври, умирая, не ври, умирая Не ври, умирая, не ври умирая Павел Кашин «Спасибо, не надо»

Весь 1918 год по миру, завоевывая страну за страной, свирепствовала «испанка», немного щадя две российские столицы, бывшую и теперешнюю. Объяснялось это просто, по всему миру люди стремились в главные города, жизнь в которых, была богаче и легче, тем самым разнося там заразу. В России же люди наоборот, бежали из столиц, чтобы затеряться в глубинке, надеясь, что их минует молох революции и страшных перемен. Первой в Светиной семьи с гриппом слегла нянюшка, видно, заразилась, когда ходила по Петрограду в поисках хоть какого-то пропитания, а потом уж и Лиечка заболела. Ослабленный организм совершенно не хотел сопротивляться. Света металась между больницей и домой, чудом не заболев сама. Как всегда помогал Петя, приносил добытую где-то еду, колол дрова, топил печь, да и просто был рядом, как поддержка и опора. Несмотря на все Светины старания ни Мария Алексеевна, ни мама так и не справились с болезнью, ушли тихо, во сне, одна за другой. За несколько дней до смерти нянюшка подозвала свою любимицу. - Светочка, я там саквояжик дорожный собрала, смена белья, драгоценности Лиечкины, Яшин орден, всё там, мало ли что может случиться, ты его сразу хватай и беги, куда глаза глядят. Хоть что-то за душой у тебя останется, - голос Марии был слабый, дыхание тяжелым и прерывистым, каждое слово давалось с огромным трудом. - Что ты, нянечка, куда ж мне бежать? А вы как? А Динечка? Нет, я отсюда никуда. Лиечка в сознание почти не приходила, а только в горячечном бреду звала Яшу, от смерти которого так и не смогла оправиться. Спустя девять дней после похорон Света всё-таки решает открыть дорожную сумку, с любовью перебирает мамины жемчуга, гладит папину награду, докладывает в сумку кое-какие вещи и туда же прячет дневник. Сама не замечает, как по щекам начинают течь безудержные слёзы. Из дневниковых записей Светы «Я как будто нахожусь в какой-то изоляции. Внезапная оторванность от привычной и знакомой жизни. И я вполне отчётливо сознаю, что от России остались клочья, и от меня тоже одни клочья. Жизнь стала сплошным приключением на необитаемом острове, но приключением страшным и зловещим, сплошной борьбой за существование, заботой об одежде, пище и топке. Почти каждый день хожу к дому Дианы, в надежде увидеть её, но там живут какие-то чужие люди. Как быстро! Не успел дом остыть от прежних хозяев, как в него уже вселился кто-то другой. Совершенно чуждый этому дому! Просила забрать вещи Дианы, чтобы хоть что-то сохранить. Хозяйка прогнала меня с площадной бранью, мне было стыдно, как будто я нищенка, просящая милостыню. Немного постояла во дворе и собралась уже уходить, как распахнулось окно, и женщина кинула в мою сторону сумку с вещами, крича при этом, чтобы я больше там не появлялась. Как собаке кость. Вещи я забрала, там оказалась кое-какая одежда Дианы да пуховый платок, наверное, её мамы. У Динички всегда ж шея нараспашку. Жаркая моя девочка, где же ты теперь? Отзовись, моя родная! Так томко и тоскливо без тебя! Сирота я теперь, совсем одна осталась». После госпиталя часто встречал Петя, провожал до дома, растапливал печь, кипятил чайник, и они вместе пили чай с припасённым няней вареньем. Хоть какое-то подобие ужина Все чаще Петя задерживался у Светы вечерами. Иногда, брал её руки в свои, преданно заглядывал в глаза, пытаясь разглядеть ответ на свой незаданный вопрос. Однажды притянув девушку к себе начал исступленно целовать пальцы, безумно шепча одно лишь слово – люблю, люблю, люблю. Света морщится, ей неприятны его касания, и признания эти тоже неприятны, воротит с души. - Ты что, Петя, что ты! Не смей больше никогда так делать! Не то на порог дома даже не пущу! - Светочка, только скажи, всё для тебя сделаю! Люблю тебя больше жизни! - Ну, так разлюби меня, Петя, разлюби! Я ведь не люблю тебя и никогда с тобой не буду. Не смогу просто полюбить, а неволить себя не стану, - Света устало опустилась на стул. - Света, голубушка, могу ли я хотя бы молить тебя уехать со мной в Ялту или Одессу? Здесь страшно оставаться! Посмотри, что на улицах творится! – Петя упал Свете в ноги. - Там генерал Краснов, боле-менее какая-то власть! Теплоходы ежедневно отплывают. Можно сначала в Константинополь, а уж потом как-нибудь до Европы доберемся! И не нужно быть со мной, просто уедем, а там устроимся как-нибудь, я просто помочь хочу! - Петя, спасибо тебе, но я не могу. Я с родителями никуда не уехала, неужто ж думаешь, что с тобой поеду? Я остаюсь здесь. Куда я теперь, у меня родные вон все на Волковском, и Диничка пропала. Нет, Петя, я уж здесь. Умру я там от тоски в Европах ваших да в Царграде. Петя всё равно продолжал приходить, принося различные продукты, где он их брал, Света даже представлять не хотела, была с другом детства сдержана и благодарна. В те вечера, когда Света была одна, она и есть-то, не ела, бросала в печку несколько поленьев, закрывала двери в другие комнаты и ложилась на софу прямо в одежде, укрывшись сверху шалью, которую забрала из дома Дианы, так создавалось ощущение присутствия любимой Динички. Иногда было так тоскливо, что Света представляла, что уже умерла. «Одна частичка меня умерла вместе с папой, вторая – когда Диничка исчезла, а последняя – когда мамы с нянечкой не стало. Здесь только одна моя оболочка, зачем-то цепляется еще за жизнь, а душа…нет души, растаяла, исчезла…» С самых первых чисел ноября начались морозы, а к концу наступила уже настоящая зима, со снегопадами, вьюгами и метелями. Пробираться по городу стало совсем тяжело, дороги почти никто не чистил. Зато стало немного светлее, снег заменял отсутствие должного освещения на улицах тёмного озябшего города. Всё по дороге домой напоминало Свете о Диане – набережные застывших каналов, решётка Летнего сада со стороны Михайловского замка, где назначала встречу Диане у Шарлеманя*, любимый Невский и витрины знаменитых магазинов, которые стояли теперь в большинстве своем брошенные с побитыми стёклами, и эти оконные проёмы как будто кричали своими чёрными пустыми ртами – помогите, опомнитесь люди, что же вы творите! Каждая улочка была полна приятных воспоминаний, которые Света с радостью перебирала в своей памяти. Из задумчивости вывел рывок сумки из её рук, кто-то с силой дернул сзади, пытаясь отобрать, Света рванула в свою сторону и оказалась сильнее, сумка осталась в её руках. Она повернулась лицом к нападавшему. - Что ж ты делаешь! – перед ней стоял, одетый в какое-то тряпьё парнишка из-под шапки торчал один нос, - как же тебе не стыдно! Вот сейчас полицию позову! – и Света достала из кармана свисток, и громко свистнула. Свистки им раздали в больнице, участились нападения на мирных жителей, и чтобы как-то обезопасить молоденьких сестричек, решено было снабдить их свистками, хоть напугать грабителей этим свистом. Паренёк развернулся и быстро помчался в сторону Летнего сада, а у Светы в груди что-то кольнуло, таким вдруг знакомым показался выглядывавший из-под шапки нос. - Диничка! - одними губами прошептала она, - жива, родная! - И уже во всю мощь своих слабеньких лёгких закричала, – Диана! Диничка, вернись! Побежала в ту сторону, где по ее мнению скрылся паренек, но того уже и след простыл, помыкалась туда-сюда, да и поплелась домой ни с чем. Нет, всё же с надеждой и радостью, что если ей не показалось и это Диана, то, слава Богу, жива, а уж Света приложит все усилия, чтобы её разыскать. Хоть и было темно, Диана по голосу сразу узнала Свету. И такой стыд, и отчаяние её обуяли, что она никак не могла признаться Свете, что это и в самом деле она. Девушка уже неделю бродяжничала в Петрограде, ночуя, где придётся и, перебиваясь кусками хлеба, которые подавали добрые прихожане у ещё не закрытых храмов. Что у нее больше нет дома, Диана поняла в первый же день, как оказалась в городе. Другие люди теперь хозяйничали в их доме. Пробовала найти старых друзей отца, чьи адреса помнила, да только везде жили другие люди, а в парочке домов находились новые учреждения новой власти. Она и к Светиному дому приходила, но увидев в окно прильнувшего к Светиным рукам Петю, поспешила удалиться. - Забыла меня, быстро утешилась в Петиных руках, – обида жгла сердце, гордость била через край. – Ни за что больше не пойду! Умирать буду, а не пойду. Предательница! Эх, Света! От быстрого бега огнем горело горло, морозный воздух обжигал лёгкие, от слабости подкашивались ноги. Диана опустилась на корточки возле Александровской лавры, перед этим подёргав дверь, но она была закрыта. Оперлась спиной на стену, и прикрыла глаза. - Эй, молодой человек, вы так совсем закоченеете! Поднимайтесь, я помогу вам и провожу, куда вам нужно. Женщина подхватила Диану под руку и помогла встать на ноги. - Диничка! Это вы? Святый Боже! Милая моя, что ж такое с Вами случилось? - Эмма! – Диана сразу узнала женщину, которая оказывала ей недвусмысленные знаки внимания на поэтическом вечере у Петиного друга. Как давно это было! Картинки из прошлого замелькали у Дианы перед глазами, голова закружилась и она рухнула без чувств. Очнулась уже в квартире Эммы. - Пришли в себя? Давайте помогу вам раздеться, я воды нагрела, сейчас ванну наберу, вам сперва надобно помыться, чтобы согреться после улицы. - Спасибо! - Сами сможете подняться? Пойдёмте, я покажу вам ванную комнату. - Смогу, наверное, - едва оторвав голову от подушки, Диана рухнула назад, голова нещадно кружилась. - Опирайтесь на меня, я помогу, - Эмма ловко подхватила лёгкую как пушинка девушку под мышки и, держа под руку, помогла дойти до ванной, - это тряпьё всё снимайте, его необходимо сжечь! Да не стесняйтесь вы меня! Право слово! Представьте, что я ну, допустим врач! Диана действительно стеснялась, она считала просто не допустимым, что какая-то посторонняя женщина, будет снимать с неё одежду и видеть её обнажённое тело. Это могла делать только одна женщина! Света! Одежда грязными лохмотьями валялась на полу, а Диана пыталась стыдливо прикрыть руками грудь. - Так, давайте, ножку осторожно поднимаем, вот так, теперь обопритесь на меня, и другую. Вот умница! Садитесь на простыню. Диана села в ванну на постеленную простыню, вытянула ноги, продолжая закрываться руками. Эмма действовала ловко и быстро, намылила мочалку и туда-сюда сновала ею по Дианиному телу, то и дело приговаривая: «Вот так, умница! Всё, чистая! Сверкаете прямо вся!» Завернув Диану в пушистый халат, проводила её в одну из комнат. - Вот здесь я вам постелила. Можете располагаться, а я чаю вскипячу, да поесть соберу что-нибудь на ужин, кажется, там каша какая-то оставалась. Расположившись на маленькой уютной кухне две женщины, вели тяжёлый разговор. - Что же с вами произошло, Диничка? Расскажите? Диана, ничего не утаивая, кроме случая, произошедшего со Светой и её сумочкой, всю свою тяжелую историю рассказала Эмме. Эмма старше и опытнее, может быть подскажет, как быть дальше. - Девочка моя милая, сколько ж ты натерпелась, - женщина сама не замечает, как переходит на «ты», она искренне жалеют Диану и думает, что в ней самой столько любви и нежности, что она готова поделиться ими с этой несчастной девушкой. Тем более что понравилась она ей сразу, как только она увидела ее у Алёши, - я помогу тебе, можешь оставаться у меня столько, сколько захочешь. Диана очень благодарна Эмме за заботу и предоставленный кров, но всё ж хочется поскорее уйти из этого гостеприимного, но отчего-то тягостного радушия. *** - Диничка, я тебе документы справила! Посмотри, ты теперь – Арбенина Диана Сергеевна. - Почему Арбенина? - Фамилия звучная, красивая! Тебе не нравится? – Эмма искренне расстраивается. - Нормальная фамилия, только моя была ничуть не хуже, - фыркает Диана. - Понимаешь, твоего отца в городе все знали, не надо, чтобы твое имя было связано с ним, мало ли что. Мы ведь теперь все бывшие. А так - дочь рабочего из Тверской губернии. - И главное имя у меня такое, рабоче-крестьянское, - грустно смеётся Диана, думая, пусть будет так, как решила Эмма. - Да имя ерунда, а вот фамилия и происхождение сейчас много значат, - мудро изрекает Эмма. Диана подходит ближе, легонько касается губами щеки женщины. - Спасибо тебе! У Эммы замирает всё в груди от радости и надежды, что когда-нибудь эта снежная королева оттает, и всё у них будет хорошо. А ночью Диана просыпается от невыносимого жара по всему телу, становится тяжело дышать, открывает глаза и видит рядом Эмму, женщина гладит её руки, целует волосы, рукой скользит под рубашку. Диане, кажется, что она окаменела, да так, что и слова не может сказать. И только когда Эмма касается её соска, оцепенение вмиг исчезает, девушка вскакивает с постели. - С ума сошла? Эмма! - Диничка, но я же правильно поняла, вы со Светой вовсе не подруги были! Не знаю, что там у вас произошло, но ты сейчас одна и я одна, так почему бы нам не жить вместе? Места у меня достаточно! А хочешь, так и в Париж можем уехать. - Ты хорошая, Эмма, правда, очень хорошая и я так тебе благодарна за всё, что ты для меня делаешь, но я не могу, правда, не могу. Я Свету люблю, очень сильно люблю! И не называй меня больше Диничка, так только она меня называла. - Хорошо, я буду звать тебя Дина, если тебе неприятно из моих уст ласковое Диничка. Только объясни мне, отчего вы тогда не вместе? - Стыдно было в таком виде на глаза показываться, - голова у Дианы начинает кружиться, девушка покачивается и падает в обморок. - Ох, ты ж! Горишь вся, моя девочка! Температура! Потерпи, миленькая, завтра врача позову, - Эмма укладывает лёгкую как пушинка Диану на кровать, обтирает голову, руки и ноги разведенным яблочным уксусом. Всю ночь дежурит у постели, видя, как мечется в бреду Диана и зовёт Свету. Эмма берёт её руку в свои, мягко поглаживает и нежно целует: «Тьшшш, я здесь, моя хорошая, я рядом, всё будет хорошо». И Диана, успокоенная этим мягким шепотом, постепенно затихает и засыпает спокойным сном. Утром Эмма идёт за доктором Лёвшицем аж на Васильевский остров, он хороший врач, их бывший домашний доктор, ему она доверяет безоговорочно. Назад вместе идут медленно, доктор старенький и женщина подстраивается под его шаг. - Только ради тебя, Эммочка и вашего покойного батюшки. Видишь, совсем старый я стал. И знаешь, что удумала новая власть? Уп-лот-не-ние, - последнее слово Лев Абрамович произносит по слогам, - оставили за мной три комнаты, в остальные пять поселили всякую голытьбу, это теперь называется коммунальная квартира! - Как же вы теперь с чужими людьми уживаетесь? – Эмма была в ужасе, представив, что и в её комнатах будут сновать совершенно посторонние люди, и снова подумала, что нужно уезжать, как только Диничка поправится. - С трудом, Эммочка, с трудом! Как посмотрю, как шаркают грязными сапожищами по моему дубовому паркету, так сердце кровью обливается! Пропала Россия, пропала! Так, сетуя на новые порядки и новую власть, они добрались до дома Эмма. - Ну-с, посмотрим, что тут такое, - помыв руки и присев возле постели больной, доктор пощупал пульс, прослушал и простукал лёгкие. - Воспаление лёгких у девочки, в больницу её надо, Эмма. Без больницы не справится, помрёт. Я посижу, а ты уж поищи извозчика, деточка, и чем быстрее, тем лучше. *** Света уже спала, когда услышала, как во входную дверь барабанят, накинув на плечи пуховый платок, вышла к непрошеным гостям. - Сурганова Светлана Яковлевна? По постановлению Совнаркома и Комитета коммунального хозяйства, ваш дом подлежит национализации. Теперь здесь будет размещаться школа для детей рабочих и крестьян. - Я мне куда? На улицу? Так даже собак зимой на улицу не выгоняют. Вперёд выступила девушка, одетая совершенно не по погоде в кожаную куртку и красный платок, её лицо показалось Свете смутно знакомым. - Ну почему же на улицу, вам предоставлено жилье в коммунальной квартире по адресу ул. Кавалергардская, дом 4 квартира 22, целых две комнаты можете занимать, вот ключ, - и Света вспомнила, это – Вероника, борец за права женщин. Света взяла ключ и повертела его в руках, совершенно не зная, что с ним делать. - Я могу собрать вещи? – тусклым безжизненным голосом уточнила она. - В течение 24 часов вы должны освободить помещение. Завтра с утра можете вселяться в свою новую квартиру, - и компания разномастных представителей власти собралась на выход. - Подождите секундочку, - Света метнулась в маленькую комнатку рядом с прихожей и вынесла оттуда коротенький полушубок, протянула его девушке, - Вероника, возьмите, холодно ведь на улице, а вы так легко одеты. Девушка подумав, взяла тёплую шубку. - Спасибо, я тоже вас сразу узнала, мы у Алёши встречались, революционного поэта слушали, забыла совсем его фамилию. - И я забыла, а вот вас сразу вспомнила. Я мебель тогда здесь почти всю оставлю, может быть пригодится кому, мне незачем теперь столько всего. - Я могу вам завтра помощников прислать, - Вероника почему-то почувствовала себя виноватой в том, что вот такое теперь случается со Светой, что из родного, отчего дома, ей придётся переезжать в маленькие комнатки и жить в соседстве с другими жильцами на маленькой площади. - Спасибо, не откажусь, если можно, ещё бы и подводу, - робко попросила Света. - Хорошо, я постараюсь, прямо завтра с утра, - и девушка вышла из дома вслед за своими товарищами, оставив совершенно разбитую Свету одну. *Фразеологизм «У Шарлеманя» означает «у ограды Летнего сада со стороны Михайловского замка». Эта ограда была создана по рисунку архитектора Людвига Ивановича Шарлеманя, из работ которого до настоящего времени сохранились знаменитое здание Александровского лицея на Каменноостровском проспекте, павильон «Чайный домик» в Летнем саду, здание пожарной части и Министерская дача на Каменном острове. Однако самой известной работой архитектора оказалась решетка, оформляющая южную границу Летнего сада. Ограда представляет собой чередующиеся звенья, украшенные изображением головы Медузы Горгоны. В центре ограды находится вход в Летний сад со стороны реки Мойки.