Разлюби

На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. Борис Пастернак «Зимняя ночь»

А вокруг белым бело и снегу намело. Лишь у меня за пазухой Всё равно тепло. М. Башаков

Лёжа в стылой комнате и накрывшись почти с головой пуховым платком, чтобы не выпускать такое ненадёжное и хрупкое тепло, Диана вспоминает разговор с Эммой после выписки из больницы. - Дина, ну, как же так, я обед такой вкусный приготовила, извозчика вот еле достала, а ты – не поеду! Что значит, не поеду? И куда ты теперь? Ни кола, ни двора! Поживи у меня, пока не устроишься. Право слово, как маленькая! – Эмма нервно теребит в руках белоснежные пушистые варежки. - Попробую комнатку снять, спасибо за деньги! Потом поищу работу, школы сейчас открывают, может, учительницей возьмут. Спасибо тебе за документы, с ними мне легче будет устроиться. Ты не переживай, Эмма, я не пропаду. И спасибо тебе за всё! Никогда не забуду, сколько ты для меня сделала! – Диана крепко обнимает женщину. – Давай прощаться, а то долгие проводы – лишние слёзы, ты поезжай домой, извозчик уже заждался. - Погоди, Дина, прости меня, скрыть хотела, думала удержать тебя смогу, - Эмма роется в сумочке и достаёт два ключа на простой суконной нитке и помятую бумажку, - вот возьми, это ключи от Светиной комнаты, на листке адрес. - А, что она тогда мне сама не отдала? - Право выбора тебе оставляла, хорошая она у тебя! Вы обе очень хорошие, и я, правда, искренне желаю вам счастья! Вот вернётся она, и сразу уезжайте отсюда, куда глаза глядят, только подальше. Не думаю, что в скором времени наступит счастливое будущее. Ты не пропадай, Диничка, навещай меня хоть изредка! Одна ты у меня осталась, нет больше никого, ни родных, ни близких! - А если бы я к тебе поехала, ты бы мне не отдала ключи, - скорее утверждает, чем спрашивает Диана. - Не отдала бы! Просто как представила себе, что ты в каком-нибудь бараке ютиться будешь, аж голова кругом пошла. А мне важно, Дина, чтобы с тобой всё в порядке было. Пусть так, пусть не со мной, но чтобы всё было хорошо. Надеюсь, что поймёшь меня и сердиться не станешь. - Спасибо за правду! Ты замечательная, Эмма, но я люблю Свету! А ты, обязательно ещё встретишь человека, который будет достоин твоей любви! Ерунду говорю, да? Прости, не умею я найти правильные слова, - Диана смущается, ей неловко перед женщиной, которая так много для неё сделала. Но от любви к Свете она не откажется никогда! - Не извиняйся, Диничка, любовь всегда права! Нельзя отказываться от любви, она такого не прощает. Ты всё делаешь правильно. Да и моя совесть теперь чиста. В комнате на Кавалергардской Диану ждало письмо. «Дорогая моя, Диничка! Если ты сейчас читаешь эти строчки, значит, ты пришла, ты у нас дома. Это наш с тобой теперь дом, родная моя, только наш и больше ничей. Можешь обустраивать здесь всё по своему удобству и усмотрению. Всё как тебе нравится. В шкафу лежит сумка, там вещи из твоего дома, которые отдала мне женщина, новая жиличка. Мало, конечно, но хоть что-то, дорогие сердцу воспоминания о прошлой жизни. Там же в шкафу, под двойной доской найдёшь мамины украшения, если нужно тебе станет, так продай их, не жалей, не голодай ни в коем случае, тебе сейчас нужно хорошо питаться, ты слабенькая после болезни. Бесконечно люблю тебя, целую и обнимаю! Как смогу, напишу, да только письмо может затеряться, если его не будет, не переживай. Помни, я обязательно вернусь! P.S. Соседям я сказала, что сестра должна приехать и будет жить в моих комнатах (не сердись на мою самоуверенность). Да, ещё, сходи, как окрепнешь в Совнарком, там работает Вероника, помнишь на вечере, куда нас Петя пригласил, она выступала с пламенной речью о правах женщин, так вот, она может помочь с работой. Ещё и ещё обнимаю и целую каждую родинку, каждую венку на твоей тонкой шее, сотни тысяч раз! Я так скучаю по тебе, родная моя девочка! Твоя Света». *** Москва встретила шумом, гамом, толпами народа – военными и штатскими, снующими туда-сюда по платформам вокзала. Люди встречали, провожали, садились в поезд и выходили из него, создавая вокруг суету и сутолоку. - Братишка, куревом не богат? Не угостишь? – матрос лихо поправил бескозырку, выпустил наружу залихватский чуб, обращаясь к пареньку, стоявшему возле вагона поезда и одетому не по уставу в длинную не по росту шинель и меховую шапку. - Я не курю, - ответил ему звонкий девичий голос. - С фронта сестричка? Прости, думала парнишка малой, - крайне удивился матрос. - Из госпиталя после ранения, а до этого да, сестрой милосердия, почти до самого конца войны. - Ох, родимая, ты ж девчонка совсем, маленькая такая, как воробышек, как же ты справлялась? - он по-отечески погладил Свету по голове. - По-всякому, дядечка, было. Тяжело! – вздохнула девушка. - Зови меня просто, Семён Евсеичем, а тебя как звать-величать? - Света Сурганова, - и зачем-то добавила, - по батюшке Яковлевна. - А едешь-то домой? - Да, в Петербург, то есть в Петроград, сколь лет уже переименован, а всё привыкнуть не могу. - Домой, стало быть. А как же мамка с тятькой отпустили-то тебя? - Нет у меня никого. Сестрица только. - Ну, ничего, ничего, сейчас у многих родных не осталось. Вот сестрица-то обрадуется! - Не знаю, жива ли, когда я уезжала, она в больнице была, воспаление лёгких. - А как жешь ты ее одну-то оставила? Охохонюшки! Вот жистя, будь она не ладна! – матрос достал из сидора жестяную кружку и аккуратно завернутый в тряпицу колотый сахар. – Пойду кипяточком разживусь, станция скоро, а стоять на ней долго будем, люди сказывали. - Нельзя было не ехать. Я в госпитале работала. Никак нельзя было отказаться, - Света тяжело вздохнула, и на её глазах заблестели слёзы. Семён Евсеич быстро организовал кипятку и вдобавок разжился хоть уже и чёрствой, но некогда ноздрястой горбушкой хлеба. - Держи-ка, - протянул Свете кружку, четыре кусочка сахара и весь ломоть хлеба. - Мне столько много! Что вы! Сами голодный, небось, - отломив половину, протянула матросу. - Я ж говорю, как есть воробышек, - басисто рассмеялся он в ответ. На следующий день добрались до Петрограда. На вокзале тепло распрощались, как старые добрые знакомые. Подходя к дому на Кавалергардской, Света еще издалека тревожно вглядывалась в окна, свет не горел. Что ждало её там, за тёмными гардинами? Телеграмму дала заранее, как только узнала, когда будет выписка, если Динечка жива, и если не с Эммой, то должна была получить. Слишком много «если». Так получилось, что ответ на свои письма Света получила только один. Самое первое письмо она послала на адрес больницы на имя профессора сразу же, как только прибыла на место. Буквально несколько строчек - добралась хорошо, если получится, то буду писать и адрес части. Да только перебрасывали её с госпиталем с одного места на другое, и письмо Диничкино получила одно единственное, ещё, когда та была в больнице. Письмо больше походило на дневник с воспоминаниями о счастливых днях, проведенных вместе, Света часто его перечитывала. Ещё Диана вспоминала родных, и своих, и Светиных, сетовала, что на память о родителях ничего не осталось, только отцовские часы, и те без цепочки. А в конце целая страница о любви! Такие дорогие Светиному сердцу строчки. - Жива ли? А если не дождалась? – мысли роились в Светиной голове, сменяя одна другую. Сама не помня как, взлетела на третий этаж. Общая дверь была не заперта, ни в коридоре, ни на кухне никто не встретился. На несколько минут замерла возле двери своей комнаты, толкнула - открыто, тихонько заглянув внутрь, Света буквально просочилась в комнату. На комоде горела свеча и в её тусклом свете девушка увидела Диану. Та, сидя за столом и положив голову на сложенные руки, мирно спала. Света на цыпочках подошла ближе, смотрела на любимое лицо и на глазах невольно выступили слёзы. Диана во сне улыбалась слегка подрагивающими губами, причмокивала, затем отчего-то недовольно нахмурила брови. Света легонько погладила по голове, разгладила пальчиком складочку между бровей. – Девочка моя хорошая, любимая! Диана вздрогнула и проснулась, сонно заморгала, замотала головой, не понимая, сон или явь. - Сегодня Сочельник и ты мне снишься, да? – даже как-то обиженно посмотрела на Свету. Света опустилась на корточки, обняла Дианины колени и прижалась к ним щекой. - Я вернулась, Динечка, спасибо, что дождалась! Наконец, поняв, что это вовсе не сон, а самая настоящая реальность, Диана вскочила из-за стола и сразу засуетилась. - Что же ты даже не разделась, Светуль, - сдернула с головы Светы шапку и испуганно ахнула - вместо длинных волнистых прядей, сплетенных в тугую косу, на голове в разные стороны торчал светло-пепельный ёжик коротко стриженых волос. - Вши, Динечка, полны окопы их. Пришлось побрить, но ты не переживай, волосы непременно отрастут! Диана молча достала из комода, красивый черепаховый гребень и протянула Свете. - С Рождеством, Светуль! Как красиво бы он смотрелся в твоих волосах! Света сняла шинель, повесила на гвоздь возле двери. Достала из небольшого вещмешка расшитый платок и протянула Диане. - А это тебе, Динечка! Внутри платка лежала массивная серебряная цепочка на часы. - Где твой брегет? Давай примерим, подойдёт ли? Диана грустно улыбнулась. - Нет часов, Светуль, продала. Так хотелось гребешок тебе купить! Напряжение первых минут встречи спало, и девушки бросились в объятия друг друга. Света говорила торопливо, как будто боялась не успеть сказать все слова, так тщательно хранимые в душе целый год разлуки. А по-хорошему они не виделись больше года, с лета восемнадцатого, с тех пор как Диана уехала в деревню, лишь те несколько мимолётных встреч в больнице. - Диничка, всё у нас ещё будет, обязательно будет! И волосы по пояс, и гребешки и часы самые лучшие! Главное, что мы вместе! Девочка моя хорошая! Я люблю тебя! – гладила лицо, целовала губы, щеки и руки. Прижимала к себе, и тут же отдаляла, чтобы налюбоваться и насмотреться. - Что это я, растерялась совсем от неожиданности! Так ждала тебя, так ждала, каждый денёчек, каждую минутку думала о тебе! Светуль, ты же голодная, наверно! Сейчас. У меня картошка есть! И Эмма, представляешь, настоящей колбасы на днях принесла! Я экономно ела, отрезала себе на ужин по маленькому кусочку, как знала, что ты к празднику вернёшься! - Диана бегала, суетилась, ставила чайник, грела картошку, резала колбасу, доставала из буфета рюмки и бутылочку наливки, сделанную еще Аглаей и принесенную Светой из родительского дома в новое жилище, варенье нянюшкино, которое от долгого хранения уже засахарилось, но всё равно хранило летний клубничный аромат, аромат счастья, когда ещё все были живы. Пробегая мимо Светы, неизменно обнимала и мимолётно прижималась губами к её. В другой раз уже целовала жадно, задыхаясь сама и лишая воздуха Свету. - Диничка, воды б поставить, я бы помылась с дороги, а уж потом и поужинать можно. - Сиди, даже не вздумай ничего делать, я сама, отдыхай, поищи пока себе вещи в шкафу, я ничего твоего трогала, всё в целости и сохранности, я сейчас! У Анны Петровны спрошу кастрюлю и сразу две поставлю греться. Слава Богу, вода холодная есть! А ты поешь пока, Светуль. - Не хочется, разве что варенья ложечку. Диана зачерпнула ложку и поднесла к Светиным губам слегка засахаренные ягоды. - Мммм, вкусно как! - Света зажмурилась от удовольствия и почувствовала Дианы губы на своих. - Вот это по-настоящему вкусно! Но я уже убегаю, вода согрелась! Разведя воду в тазах, постелив в ванную чистую простыню, позвала Свету. - Моя королева, всё готово! Прощу пройти со мной в помывочную, - элегантно поклонилась и сама же, не выдержав серьёзного тона, заливисто рассмеялась, наверное, впервые за полтора года. - Как же я рада, Диничка, что ты всё такая же! Ни капельки не изменилась! - Разрешишь мне с тобой пойти? – Диана робко посмотрела в глаза напротив. - Пойдём, поможешь мне. Света скинула военное обмундирование, гимнастёрку, галифе и осталась в одной исподней рубахе. - Диничка, ты только не пугайся, сейчас, правда, уже всё хорошо! Всё в порядке, - Света медленно сняла рубаху и Диана увидела багровые шрамы, проходящие через весь Светин живот, рубцы были свежими, на некоторых еще оставались запеченные корочки, было видно, что швы сняты совсем недавно. Диана, заголосила в голос, упала Свете в ноги, обхватила их руками, а щекой прижалась к животу. - Маленькая моя, как же так, Светулечка, родная моя…Больно? Тебе больно? Что случилось? Как это произошло? – и целовала, целовала, оставляя на Светином животе мокрые пятна от слёз. - Тьшш, соседей перепугаешь, ну, что ты! Всё хорошо уже, Диничка, уже не больно, почти всё зажило. Мина рядом разорвалась. Так обидно, почти в самом конце войны. Меня в госпиталь сразу, операций много было, долго я там провалялась, но всё хорошо! Я жива. Что ж ты на холодном полу-то, вставай, а то застынешь! И давай меня уже мыть, а то вода холодная совсем станет. Диана осторожно мылила мочалкой Светино тело, водила по спине, ногам, руками осторожно мыла живот и касалась груди, скользила по бедрам и промежности. Глаза у Светы потемнели, щеки заалели, она то и дело облизывала пересохшие губы, соски вмиг стали каменными. - Диничка, чистая я уже, смывай меня. Когда Диана её вытирала, Света млела от её касаний, подставляя то ручку, то ножку. - Ой, я рубаху чистую забыла взять! – вспомнила Света. - Не думаю, что в ближайшие несколько дней, она тебе понадобится, Светуль! – глаза Дианы горели голодным огнём, кажется, будь она сейчас хищным зверем, то, тот же миг набросилась бы на девушку. Завернув Свету в пушистый халат, как великую драгоценность вела её в комнату, не отпуская из своих рук. - Диничка, давай потом поедим, не то я сейчас просто умру, как хочу тебя! До кровати добрались в полубредовом состоянии, шепча друг другу разные глупости и нежные признания. Как скучали, как хотели и как мечтали! Диана боялась сделать что-нибудь не так и причинить тем самым Свете боль. - Не болит, Диничка, совсем не болит, ну хочешь, я рубашку одену, чтоб не смущать тебя? - Я не смущаюсь, я просто за тебя боюсь, вдруг я сделаю больно! - Значит, я всё сейчас сделаю сама! Я-то ведь не боюсь! – и озорные чертенята заплясали в Светиных глазах. Перевернув Диану на спину, она оседлала бёдра, прижав её руки к подушке, не давая пошевелиться, а сама медленно задвигалась на бедрах, наклоняясь вперёд, хватала губами торчащие соски, покусывала зубами и втягивала в рот вместе с ареолами. Посасывала, катала соски на языке и сама стонала от возбуждения и удовольствия. Наблюдая за ней из-под прикрытых век, Диана сходила с ума от невиданных доселе чувств, эмоций и ощущений, и такой откровенной Светы. Как будто рухнули все преграды и препоны и на всей земле они остались только вдвоём. Света сползла ниже и прильнула губами к лону, проникая языком внутрь, как можно глубже. Изводила Диану нежностью, пока та не взмолилась. - Хочу чувствовать тебя, там, глубоко внутри, чтобы всю меня заполнила собою! - Какая же ты сладкая, Диничка, не могу оторваться! Язык описывал круги вокруг чувственного бугорка, а пальцы нежно обводили вход, слегка проникая в жаркую манящую глубину. Поцелуи становятся горячими и требовательными, пальцы скользят на всю длину и Диана издает невнятный звук — смесь стона и отчаянного всхлипа, нетерпеливо двигает бедрами навстречу. А после, Света целует мелко подрагивающий живот, ощущая пальцами, нескончаемые волны сладких судорог, целует внутреннюю поверхность бёдер, гладит любимое лицо, убирая со лба прилипшие прядки волос, припадает к бьющейся венке на шее. Цепляет зубами мочку и в самое ухо, как-то совсем неуверенно и смущенно, шепчет: - Ты меня любишь, Диничка? - Люблю. Сильно. Всегда. Даже не сомневайся никогда. Разве был повод для сомнений? - Только один раз. Тогда в больнице. - Никогда не забудешь? - Что ты! Забыла почти. Ревность просто такая жгучая была! «Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень, на руке твоей, потому что крепка, как смерть, любовь и жестока, как ад, ревность: стрелы ее — стрелы огненные. Она пламень весьма сильный». - Из Суламифи, да? Как давно всё это было, Светуль! В какой-то другой жизни. Как будто и не мы это были совсем! Юные, весёлые, беззаботные и счастливые! - Я верю, что только счастье нас ждёт впереди! Столько счастья невозможного! Только бы вместе всегда! - Никогда больше даже не сомневайся в моей любви! Беречь тебя буду и любить так, как никто никого и никогда! Ты мне веришь? - Верю, родная! - И сейчас я это тебе докажу! Динка жадно целует мягкие податливые губы, обводит языком скулы и переходит на шею. Целовать нежно уже не может, внутри всё кипит, и плавиться от желания обладать любимой. - Если вдруг сделаю больно, скажи, - шепчет на ухо. А Света всхлипывает в ответ на касания груди. Динка зарывается между её ног и стонет сама, посасывая, целуя, лижет и припадает к лону, входит сразу резко, ловя губами Светин всхлип. - Диничка, любимая моя! От невозможных чувств на глазах Светы появляются слёзы, она не в силах совладать с собой, медленно умирая и возрождаясь в Дианиных руках. - Девочка моя хорошая, любимая, моя! Динка трётся носом о Светин живот, стараясь не задевать шрамы, потом нежно целует каждую страшную отметину и буквально стонет от переполняющей нежности. - Люблю, люблю, люблю! Долго не могут уснуть, почти не разговаривая, просто гладят, целуют и обнимают друг друга. Так хорошо, после стольких месяцев переживаний и ожиданий, так хорошо! Светина голова лежит на Дианином плече, и Света время от времени заглядывает Диане в глаза и целует самый краешек губ. - Так боюсь, что проснусь, а тебя рядом нет, и всё это только сон, полубредовый, как в больнице. - Я рядом, спи, мой маленький кузнечик! - Почему кузнечик? - Не знаю, просто так ласково получается куз-не-чик! Но если тебе не нравится, я не стану так называть. - Очень нравится, Диничка! - Ты не замёрзла? – Диана трогает прохладные Светины ладошки, прижимает их к своей груди, - у меня здесь всегда тепло, когда ты рядом. - Мне не холодно, с тобой мне всегда жарко! – Света тихонько смеётся и целует любимую. - А давай уедем отсюда, Светуль? Если не понравится, всегда сможем вернуться. - Я подумаю, Диничка, непросто вот так решиться всё бросить и уехать. - Да и бросать-то уже нечего, Кузнечик, без нас всё отобрали, не спросив даже. - В Константинополь? - Поедем пока в Одессу, а там посмотрим. В тихой комнате медленно догорает свеча, оставляя на комоде белесые восковые слёзы. Но то - не слёзы печали или горя, то - слёзы неимоверного счастья и радости. А две маленькие, худенькие девушки тем временем мирно спят в объятиях друг друга.