Men det er en ekte essens i døden.

Бессонница. Снова. Эйстейн тщетно старается вспомнить о том, что делал последний месяц. Это время было туманным, скрытым за пеленой горя и утраты. Снотворное. Оно кончилось. Ошет выругался. Оно кончилось еще неделю назад, в чем он прекрасно убеждался каждую ночь, но так и не решился банально сходить за ним. Потому что тяжело. Смерть Пелле повлекла за собой яркую, сочившуюся и налитую кровью свежую рану. Он вряд ли сможет забыть. Или хотя бы отпустить. Эйстейн встряхивает голову, мотает ей и хмурится, словно мысли сидели у него на голове. Он стряхнул их? Получилось? Не дождется. Воспоминания наносят новый болезненный удар. Он сильно зажмуривает глаза, словно в попытке избавиться от всей назойливости собственных мыслей. Не получается. Это бесполезно. Он знал об этом, но отчего-то пытался. Словно прорабатывал самовнушение. Жаль, оно ложное. В голове отчетливо всплывает образ. Он прекрасно его помнит. Пшеничные волосы, петли на них, спутавшиеся пряди. Они воодушевленно играли, блестели и переливались в солнечном свете. Серая рубашка, что всегда была расстегнута, поверх белой футболки. Испачканные в траве и земле небесно-голубые джинсы. Неизменные белые кроссовки. В этом весь Пелле Олин. Внешне совсем непримечательный парень. А что касается мыслей? Его мышление многих отталкивало, пугало, порой вызывало болезненную реакцию. Лишь из-за того, что он говорил вещи, которые считались болезненными в обществе. Он действительно не шутил и верил во все то, о чем говорил. Зачастую его размышления наводили лишь на мысли о его вменяемости. Он видел, с каким лицом на него смотрят, как обращают или не обращают внимание, как реагируют. И, чаще всего, улыбался. Ему невероятно нравилось осознание того, что окружающие его люди кривились от одного лишь его присутствия. Эйстейн до сих пор помнит, с каким удовольствием Пелле оголял белоснежные зубы. Порой засматривался на его клыки. Они были, можно сказать, еще одной отличительной чертой, что гармонично вписывалась и вполне подходила по образу Мертвецу. Неужели Пелле и впрямь был готов так запросто лишиться собственной красоты и молча покинуть мир? К сожалению. Возможно, он не осознавал своей красоты. Точнее, он действительно ее не осознавал. Отражение в зеркале скорее вызывало у него приступ тошноты, а живот болезненно скручивало, нежели он видел в зеркале что-то приятное. Плюсом ко всему, многие знали о его странностях, потому из нежелания даже общаться никто не смотрел, что уж говорить о комплиментах. Эйстейн вновь мотает головой. Но теперь это не отрицание. Впускает новое воспоминание. Специально. Хочет насладиться тем, что оставил за собой ушедший Олин. Он вспоминает голос. Проигрывает в голове. Пытается воспроизвести в точности. Получается. Он что-то говорит. Кажется, о новой песне. Почему не получается разобрать? Голос есть и он слышен, однако что-то блокирует его, оттого выходит нечетким. Слова Пелле долетают обрывками, равно, словно через вакуум. Двигает губами, однако звук не доходит дальше невидимой преграды. А после он слышит свое имя. Четко и внятно. Дальше тишина. Почему он замолчал? Ошет резко открывает глаза, словно ото сна, часто моргает и боязливо окидывает хищным взглядом собственную комнату, как что-то чужое и незнакомое. Сознание перестраивается и теперь его окружает лишь тишина. Ложь. Он замечает нечеткий силуэт прямо перед собой. Хмурится, щурится, стараясь разглядеть светлое пятно в темноте мрачной ночи. Туман рассеивается и взгляд фокусируется над стоящим перед ним. Эйстейн бледнеет, его зрачки расширяются, а он сам хапает воздух, стараясь заполнить пустоту легких от шока. Перед ним, как ни в чем не бывало, стоит Пелле. Живой, без капли намека на те ужасающие мучения, что он пережил в смерти. Остались лишь порезы, что он наносил во время последнего концерта. Мертвец смотрел на него внимательно, с лисьим прищуром и хитрой ухмылкой, чуть склонив голову набок. Признак заинтересованности. Оголял белоснежные зубы. Из-под губ виднелись клыки. Пшеничные волосы слегка закрывали лицо, однако глаза с тем же интересом внимательно изучали лежащего. – Так и будешь пялиться, подобно рыбе? Эйстейна словно ополоснули ледяной водой из ведра. Он дернулся от неожиданности, пока мурашки изучали его спину. От Пелле веяло гнилью, кладбищем и холодом. Холодом. Только сейчас Ошет понял, что все это время температуру его тела поддерживал шок и потоотделние. Сейчас, когда стресс слегка утих, его вернуло в реальность. Мертвец прошелся взглядом по комнате и отмерил ее шагами от угла до угла, детально изучая и подмечая малейшие изменения. Он заметил на столе кассету. Взял в руку и стал крутить, словно ребенок новую игрушку, а после ухмыльнулся и положил на верхнюю полку, что была прибита еще до того, как они въехали. – Так и будешь лежать? – обернулся Олин, изогнув белесую бровь. Эйстейн резко встал, все еще хмуро и с явным непониманием смотря на Пелле. Как настоящий. Тот вновь ухмыляется, кружит в другой угол комнаты, ближе к выходу, отчего его свободная серая рубашка плавно летит вслед хозяину. Ошет неохотно тащится за ним. Тот вновь ускользает, скрываясь за дверью. Парень матерится на него и спешит следом. Казалось, Пелле это ни капли не волновало. Он так свободно и легко ступал с ноги на ногу, что, казалось, малейшее дуновение запросто унесет его. К тому же, если учесть тот факт, что при жизни он мог совершенно спокойно не есть днями, подобное вполне возможно. Пелле плывет, отчего кажется, что он скоро упорхнет, сделав воздух собственной опорой. – Остановись! – кричит Эйстейн вслед спине Олина. Тот уже появляется за его спиной и проводит в жалких сантиметрах от его руки своей, эфемерно уходя после. И снова эта ухмылка. – Ты сегодня даже более хмурый, чем обычно, – хихикает Пелле, а его голос доносится из кухни, потому Ошет следует туда. Смотрит в лицо напротив. Теперь кажется ему фарфоровым. Куклой, но у которой есть человеческие глаза. А в глазах – интерес. Чистый и невинный. Как у ребенка. Его взгляд слишком давит. Не выдерживает и хватает кости, обвитые кожей. Ощущение такое, что он просто схватил скелет. Сжимает запястье и тянет на себя, заставляя подойти ближе. Мертвец не сопротивляется и почти падает вперед из-за слишком сильной и неожиданной хватки. – Олин, ты ебаный эгоист! – Голос грубый, рваный и строгий, заставляет согнуться и молча слушать, не позволяя перебить. – Ты просто, сука, не представляешь, что сделал со мной своей смертью! Отпускает руку и резко упирается ладонями в грудь. Толкает, но Пелле чудом удерживает равновесие. Истеричный взгляд пригвоздил к месту, потому не смеет шевелиться. Лишь выпрямляется и, уже на расстоянии, молча заглядывает в глаза. В глазах Ошета читается так много. Но самое главное – боль. Огромная тягость боли, горя и утраты. Смесь, адская каша из нечеловеческих страданий. – Я думал, тебе все равно. Эйстейн в изумлении округляет глаза, а его брови взлетают вверх, оставшись там, подобно сломанному аттракциону. В голове лишь один вопрос на данный момент: «Как ты, черт возьми, посмел?». Он звучит шипением отдается эхом. – Прости, – просто говорит и удаляется к выходу, пока ему вслед смотрит Эйстейн, не в силах ничего сделать. Он просто тяжело дышит, не в силах даже пошевелиться. – Стой, – наконец выдавливает он, но последнее, что видит – спину и пшеничные волосы, взлетающие и бьющиеся о спину от порывов ветра. Упущение. Снова.