Не сказки на ночь (Сборник)

Май 2025 год.

Это был хороший день. Во всех смыслах хороший. Солнечный, теплый. Вернее, это был хороший день ровно до того момента, как раздался телефонный звонок. Соня, несмотря ни на что, помнила все в деталях. Никакого тумана в голове. Она проснулась почти в полдень, сладко потянулась и, передумав вставать, снова упала на мягкие отельные подушки. В номере пахло карамелью и цветами, а еще, если честно, успехом. Вчера отгремел ее сольный концерт в А2. Отгремел в прямом смысле. Толпа людей пела ее песни во весь голос вместе с ней, исполнив, наконец, давнюю мечту Сони Беловой. Это был миг, когда она поняла, что стала звездой. Слушатели поднимали вверх над головой огромные плакаты, красными и розовыми буквами было выведено ее имя и, чаще всего, разбитые, но склеенные сердца. Девчонки включали фонарики на лирических композициях, передавали ей подарки, тянулись к ее рукам, а самое главное — плакали вместе с ней и вместе с ней смеялись. Питер, несмотря на их сложную историю, в итоге всегда снова раскрывал перед ней свои объятия и заставлял забыть все обиды. Как же Питер был похож на Арсения… Она покачала головой и крепко зажмурилась, заставляя себя буквально измазать черной краской его образ в своей голове. Соня уже несколько месяцев упрямо пыталась заставить его исчезнуть из своей головы, из своей памяти, из своего сердца. На этот раз настоящая, чистая боль без любых примесей в виде чертовой любви или привязанности помогала ей бороться. Он предал ее. И такому предательству прощения не было. Она могла воспроизвести в голове то утро по секундам, да. Каждую мысль об Арсении. Запах цветов и карамели. Будоражащее чувство успеха. Тепло солнечных майских лучей на коже. Отголоски музыки из соседнего номера. Играли «Гости из будущего». У нее немного саднило горло после концерта. И она хотела съесть на завтрак огромный шоколадный круассан. Зазвонил телефон. Она потянулась рукой к тумбочке, не глядя. Мобильный лежал на самом краю, и она его уронила. Соня чертыхнулась. Телефон упал на отельный ковер с глухим стуком и продолжал звонить. Ей пришлось перевернуться на живот и, подтянувшись, проползти к краю большой кровати. Брови Беловой сдвинулись к переносице. «Влад». Он не звонил ей… По ощущениям примерно тысячу лет. И в груди Сони тут же поднялась тревога. Еще не ответив на звонок она уже знала, что случилось что-то ужасное. Телефон дрогнул в трясущихся пальцах, когда девушка поднесла его к уху. — Влад? — сердце билось где-то в глотке так гулко, что она не сразу расслышала звуки на том конце провода. — Влад, что случилось? — сипло спросила Соня. Он молчал еще несколько секунд, девушка слышала только его тяжелое дрожащее дыхание. Влад пытался сдерживать слезы, но звук ее голоса окончательно его сломил. — Он умер, — послышался всхлип. Тихий. Но Соню он буквально оглушил. Она еще не успела ничего осознать, но слезы уже защипали глаза. Девушка вжалась в спинку кровати, кости у нее затрещали под этим давлением. — Он. Умер. Владу не нужно было даже произносить имя, она и так все поняла. Да и произнести это в одном предложении казалось дико, грубо, неправильно. Дима умер. Нет. Это было слишком для них обоих. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не завыть в голос. Слезы хлынули по щекам горячими струями, разъедая кожу. Нет. То, что Соня ощущала раньше — ничто. Вот она. Чистейшая боль. Она оглушала. Придавливала к земле. Она заставляла язык неметь и руки отниматься. Она окутывала не только грудную клетку, она овладевала всем телом, проникала под кожу, текла по венам вместо крови. Она душила. Травила. Она действительно могла убить. Соня заставила себя вдохнуть поглубже. Не было сил задавать вопросы. Как? Когда? Все это она в любом случае узнает позже, даже если не захочет знать. — Где ты? — он не узнал ее голос. Слишком надломленный. Влад поморщился и сморгнул слезы. — Пока дома. Ты в Питере? — Я прилечу первым же рейсом. — Хорошо. — Влад? — щелкнула зажигалка. Он закурил. Соня сглотнула ком в горле. — Как ты? — это был самый глупый вопрос, который она могла задать, но это все, что ее сейчас интересовало, несмотря на то, что Белова знала ответ. Просто его было невозможно обречь в слова. Даже для нее это было невозможно. — Не знаю. Это хуево, но я стараюсь думать, что есть люди, которым хуже, чем мне, — он выпустил дым из легких. Соня не могла знать точно, но буквально видела, как он до побеления костяшек сжимал в руках телефон, видела его красные, заплаканные глаза. Она очень хотела его обнять. — Я… — голос сорвался. Влад чертыхнулся. — Приезжай, ладно, Соф? — Да. Я скоро буду. Она не могла пошевелиться, чтобы поменять позу или сбросить звонок. Он тоже не решался повесить трубку. Они долго молчали, слушая тяжелое дыхание друг друга. Между ними было около семисот километров, но еще никогда они не были ближе, чем сейчас.

***

Соня долго не решалась войти. Топталась у крыльца, отходила шагов на двадцать, затем снова возвращалась. В руках у нее дрожали цветы. Она не знала, покупать ли букет, Дима бы точно покрутил пальцем у виска, увидев это, но Беловой подумалось, что его маме будет приятно, что она принесла цветы. Люди смотрели на нее то ли с вопросом в глазах, то ли с пониманием, когда проходили мимо. Влад еще не приехал. Она его не винила. Это было сложно. Сложнее всего на свете. В прощальном зале было тихо. Настолько тихо, что любое слово, сказанное даже шепотом, оглушало. А люди шептались. Рассредоточенные по периметру светлой комнаты, они переговаривались, и когда до ее музыкального слуха долетели слова «самоубийство» и «наркотики» ей захотелось закричать в голос. Громко, что было сил. Чтобы заглушить это. Но она, сжав челюсти до скрежета, почти до боли, заставила себя пройти вперед и смолчать. В самом центре комнаты стоял деревянный гроб, покрытый черным блестящим лаком, на нем белыми буквами были выведены какие-то слова. Она попыталась прочесть надписи, но когда сфокусировала зрение на буквах, невольно заметила лежащего в гробу человека. Девушка испуганно уставилась в пол. Нет. Она не могла себя заставить. Пока она его не видела, это все еще было не до конца реально. А значит, у нее было право в это не верить. Ком плотно встал в горле. Казалось, ее сейчас вырвет. Она все сильнее сжимала в руках стебли роз, и шипы впивались в ее ладони, немного отрезвляя сознание. Тянуть больше было некуда. Она подошла вплотную. Пришлось поднять взгляд. На стуле рядом с гробом сидела Димина мама. Плечи ее дрожали. Она гладила его по лицу и что-то сбивчиво говорила. Соня слышала слезы в ее голосе. Девушка резко втянула носом воздух, перед глазами все расплылось, и колени ее слегка подкосились. Валентина Петровна медленно обернулась. Увидев Соню, она ахнула, словно не ожидала ее увидеть. Женщина улыбнулась, но эта улыбка была вымучена болью. Из ее почти прозрачных голубых глаз с новой силой потекли слезы и она, пошатнувшись, поднялась на ноги, заключая девушку в объятия. — Здравствуйте. — Здравствуй, милая. Здравствуй. Соня больше не смогла себя сдерживать. Она расплакалась, как ребенок, и единственное, в чем смогла себя сдержать — не рыдала в голос. Ее всю колотило крупной дрожью, и девушка снова не смогла заставить себя на него посмотреть. Белова зажмурилась, несмотря на жжение в глазах и уткнулась в плечо Валентины Петровны. — Мне очень… Очень жаль, — она не верила, что эти слова вообще могли помочь, но она не знала, что еще может сделать. А ей хотелось сделать хоть что-то для его мамы. Раз Соня так и не смогла спасти ее сына. — Я знаю, — мама Димы гладила ее по спине, успокаивая, хотя самое главное горе жило в ее сердце. Соне стало от себя так противно, что она едва не взвыла. — Валентина Петровна… — Белова осторожно выбралась из ее объятий и сжала руки женщины, всматриваясь в ее бледное, искаженное болью лицо. — Все потом, — она ласково ей улыбнулась и потрепала Соню по щеке. — Попрощайся с Димочкой. Надо попрощаться, — губы ее дрогнули, в глазах мелькнуло что-то, чего девушка не смогла разобрать, не смогла потом объяснить, и женщина отошла, оставив ее одну. Белова замерла, несколько секунд она еще смотрела туда, где только что была Валентина Петровна, а затем медленно повернулась. — Цветы нужно положить в гроб, — подсказал кто-то. Соня не могла оторвать взгляда от неестественно бледного лица Димы. Она никогда прежде не была на похоронах, но читала в какой-то книге, что мертвый человек будто спит. В книге это дарило какое-то утешение главным героям, потерявшим друга. Вранье. Дима не был похож на спящего. Она видела его спящим тысячи и тысячи раз. Во сне он забавно шевелил носом. Его черные волосы всегда были в беспорядке. Дима громко и тяжело дышал. И он никогда не спал на спине. Сейчас он был абсолютно неподвижен, волосы расчесаны и непривычно уложены. Он лежал в этом гробу в своей любимой кожанке, но Соне не пришло в голову, что он может сейчас вскочить и громко рассмеяться, заявив, что «всех наебал». Дима был мертв. Осознание этого придавило ее к полу бетонной плитой, она устояла на ногах только потому что ухватилась за стенку гроба. Медленно она положила цветы к его ногам, затем ее дрожащие пальцы коснулись его руки, и Соня едва не отпрянула. Никогда прежде она не ощущала такого холода. Ничто, даже мраморные колонны соборов зимой не были такими ледяными, как его руки. Это напугало ее. Это разбило ее окончательно. Этот холод впитывался в кожу, проникал под нее, и даже слезы Сони стали словно ледяными. Его лицо упорно расплывалось перед глазами, может, так было даже лучше, в конце концов, ей хотелось запомнить его живым. Соня нагнулась к нему чуть ближе. Белова пыталась понять, слышал ли он ее. — Прости меня за все, — прошептала она одними губами, продолжая держать его за руку. — Я должна была быть рядом. Дим, умоляю, прости, — в горле что-то сжалось. — И знай, я тебя давно за все простила. Он бы сейчас рассмеялся. Если был бы в хорошем настроении, обнял бы ее и потрепал по волосам. Если в плохом, послал бы ее куда подальше. Улыбка тронула губы Сони, хотя она не переставала плакать. Белова никогда бы не подумала, что захочет еще раз поскандалить с Королёвым. Но сейчас она бы многое за это отдала. — Ты навсегда останешься моим другом. И лучшим дуэтным партнером. Соня знала, он прожил классную жизнь. Такую, какую хотел. Он играл на гитаре до пяти утра и бросал ее в стену, если надоедало. Пил пиво, сколько захочется. Курил, не боясь рака легких и смеялся над теми, кто боялся. Он разбивал девчонкам сердца и, давайте честно, ловил от этого кайф. Он любил свою маму. И был рад, что она его любила, несмотря на то, что он плохой сын. Он создал с лучшим другом группу и стал звездой. Он закатывал сумасшедшие вечеринки, уходил в запои, в трипы, в загулы, а все его прощали, он всем был нужен. Все его обожали. Он жил, как рок-звезда. И умер, как рок-звезда. — Я люблю тебя. И всегда буду, — она в последний раз сжала его холодные пальцы, нагнулась и поцеловала его в холодную щеку. Лед остался на ее губах, но Соне было все равно. Она медленно шагнула назад. Глаза Димы были закрыты. Темные ресницы не дрожали. В этот момент дверь открылась. Соня обернулась. В проходе, залитый солнечным светом, стоял Влад. Не взглянув ни на кого, он сразу прошел в центр зала и подошел к Диме. Его лицо ничего не выражало.

***

Что Соня могла сказать точно, похорны — это тяжело. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто стоять на ногах, но видеть, как твоего друга зарывают в землю — это было уже через чур. Ей хотелось домой. Просто выпить снотворного, свернуться калачиком под одеялом и спать, пока не станет легче. На обеде она не съела ни кусочка, но выпила рюмку водки. Теперь она понимала, почему ее отец пил, когда было совсем хреново. То, как алкоголь раздирал глотку и пищевод бодрило достаточно сильно, чтобы не распластаться по полу, крича, что есть силы. После к ней подошел их барабанщик, вернее, барабанщик «Не рассказывай папе». Валера обнял Соню и дружески похлопал ее по спине. Они обменялись парой фраз, по типу, что надо держаться и что на них теперь забота о Диминой маме. Оба невольно посмотрели на Влада. Он сидел за столом, один из немногих, все уже расходились, и невидящим взглядом смотрел в одну точку. Лицо его было бледным, он не спал уже двое суток. О нем тоже нужно было позаботиться. — Слушай, вечером будет тусовка, — Соня обернулась на него с вопросом в глазах. Валера почесал затылок, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я понимаю, звучит херово, но Дима так хотел. Он ведь… Оставил записку. — Я не знала про записку… — у нее слегка закружилась голова. — Что там было? — Я дам почитать вечером, если хочешь. Куча сарказма, если честно, — он тепло улыбнулся. — Не смейте лить слезы, похороните меня в моей кожанке. Напишите на гробу слова моих песен. Закатите вечером крутую тусовку, напейтесь и трахните по паре фанаток. Она невольно усмехнулась. Это был первый звук, похожий на смех с того самого утра, когда ей позвонил Влад. — Сумасшедший, — Белова покачала головой. — Да. Сумасшедший, — Валера ненадолго замолчал. — В общем, мы все организовали. Ты как? Придешь? — она пожала плечами. — Давай, Сонь. Он бы этого хотел, ты же знаешь. Да, Королёв даже после своей смерти заставлял их делать то, что не по душе, в угоду себе. Она закатила глаза. Если существовал загробный мир, он сейчас, глядя на нее, довольно улыбался. — Скинь мне адрес. Я подумаю, — она снова взглянула на Влада. — Он от меня шарахается. Отвезешь его домой, Валер? — Да. Нет проблем. Итак, как вы все знаете, я болен. Скоро у меня откажет печень, и я стану желтым зомби. Потом, наверное, откажет еще что-то, с моим образом жизни я стану разваливаться быстрее, чем эта чертова планета. Я этого не хочу. И жалости ничьей не хочу. И статей в интернете не хочу. Я умру молодым и горячим. Не думайте лить по мне слезы. Вспомните, сколько хуйни я сделал и сколько боли я вам всем причинил. А еще вспомните, что я сам виноват. Но вот моя последняя воля. Похороните меня в моей любимой кожанке. Никаких пиджаков. На гробу напишите слова моих песен. Помогите моей маме все организовать, как ей нравится, а потом закатите нормальную вечеринку. Позовите кучу незнакомцев, фанатов, называйте меня ублюдком или лучшим любовником, но не плачьте. Лучше танцуйте. Напейтесь. И трахните пару классных девчонок для хорошего настроения. Знайте, я жалею только о том, что не написал еще пиздатых песен. На этом все. Ваша разлагающаяся рок-звезда, Король. Соня покачала головой, во второй раз перечитав письмо. В каждом его слове она ощущала боль. Он не мог так думать. Вернее, наверное, мог, но только чтобы заглушить страх. Все боятся смерти. Даже те, кто сам принимает решение уйти. Дима этой последней воле хотел убедить всех, что не боялся, что ему до последней секунды было на все наплевать. Соня, прижав листок к животу, оглянулась. Повсюду висели его фотографии. Везде такой красивый. Дерзкий. Смешной. — Врун, — беззвучно сказала она. Даже в последний день он предпочел соврать и никому не сказать, что ему больно, плохо, жутко. Даже в последний день он не попросил о помощи. — Ты просто задница, Королёв, — прошептала Соня, взяв в руки его фотографию. Знакомый неаккуратный почерк Димы пробуждал воспоминания о его шутливых записках в ее отельных номерах. Напоминал о мятых черновиках с его песнями, которые она разворачивала и перечитывала на утро после его пьянок, сохраняя хорошие, те, что были выброшены на эмоциях. Интересно, они где-то остались? Или они все стали ненужны, когда тексты перенесли в электронную версию? В лофте гремела музыка. Пахло алкоголем и жаром танцующих тел. Она спрятала письмо в задний карман джинс, хотела вернуть Валере, но он куда-то пропал. Яркие разноцветные огни били в глаза. Толпа прыгала и во весь голос пела одну из песен «Не рассказывай папе». Соня выпила стопку текилы у бара, чтобы заглушить пустоту внутри, но тепло, разлившееся по пищеводу, пропало почти сразу. Белова тут почти никого не знала, иногда к ней подходили какие-то незнакомки и обнимали ее, кто-то плакал, кто-то нервно смеялся. Соня не отталкивала их по двум причинам. Первая — ей уже было плевать. Вторая — она понимала, что так они выпускали свою боль, а значит, им можно только позавидовать. У Беловой не было вариантов, как расстаться со своей. Соблазн выполнить его последнюю волю и напиться был огромный. Он знал все о человеческих пороках. — Можешь быть собой доволен, — подумала она и опустошила еще стопку. Сегодня диалоги с Димой казались неизбежными. То, что что-то не так, Соня поняла почти сразу, хотя алкоголь уже слегка затуманил ей голову. Она была у бара, когда за ее спиной завозились люди, возмущенные голоса перекрикивали даже музыку, а затем музыка вообще прекратилась. По толпе, в особенности в части, близкой к диджейскому пульту, прошел недовольный гул. Включился свет. Соня прикрыла глаза ладонью и ловко спрыгнула с барного стула. Она достаточно быстро пробралась к выходу. Сердце забилось чаще. Она слышала голос Влада. Его, очевидно, сюда притащили обманом или силой. Он стоял у входа, в руках бутылка виски. Соболь покачивался, пьяно оглядываясь, пока Валера что-то ему объяснял. — …Влад, он бы этого хотел! — Соня услышала только конец фразы. — Он хотел, чтобы ты тут был! — Мне похуй, чего он там хотел! — Влад закричал так, что задрожали стены, пара человек позади Сони отпрянули. Она же ощутила болезненную вибрацию в своей груди. Это его слова проникли через плоть и звенели внутри. — Он умер. Ему уже плевать. И при жизни ему было на нас плевать, иначе он бы так не поступил, — последнее слово он почти прорычал. Соболев замахнулся со всей дури и разбил бутылку об пол. Толпа расступилась. Янтарная жидкость разлилась по паркету, осколки блестели в свете ярких светильников, как и слезы на его щеках. — Ты со мной? — он впервые поднял на Соню взгляд. Точно. Словно с самого начала знал, где она стояла, вероятно, так и было. Тон его стал чуть мягче. Все разом обернулись на нее. Соня тоже коротко оглянулась, физически чувствуя эти взгляды. Она единственная осталась стоять на месте, когда он разбил бутылку. Алкоголь стекал к ее кроссовкам. — Да, — она кивнула. Ей здесь нечего было делать. — С тобой. Влад кивнул. Глаза его оставались стеклянными от алкоголя и слез. Ничего не сказав, он развернулся и, чуть пошатнувшись, вышел прочь. Соня подошла к Валере. Она подняла на него взгляд и виновато улыбнулась. — Не держи на него зла. Ему тяжело. — Мне тоже тяжело. — Я знаю, — Белова крепко его обняла. — Ты молодец. Это хорошая вечеринка, — разорвав объятия, девушка протянула ему письмо Димы, что все это время пролежало у нее в кармане. — Держи. Оно твое. Он сжал листок в руке и кивнул. Взгляд его потеплел. — Иди. Проследи, чтобы он не натворил херни, — Валера кивнул в сторону выхода. Соня сжала его ладонь еще раз на прощание, а затем, перейдя на легкий бег, выпорхнула из лофта. Соболева она догнала уже на первом этаже. Он спускался медленно, пошатываясь. Она — быстро. Они ни слова друг другу не сказали. Просто вышли на улицу и рука об руку медленно зашагали по ночному майскому городу. По городу, по которому Дима больше не сделает ни шага. — Спасибо, что ушла со мной, — он заговорил только когда открыл новую бутылку, купленную в магазине. — Ты единственная, с кем я могу… С кем я могу находиться. Соня не стала припоминать ему, что со дня ее приезда в Москву они толком ни разу не поговорили. — Пожалуйста. Я тоже хочу быть только с тобой, — только Влад по-настоящему знал Диму. Только он не верил в эту мишуру с бунтарством до последней секунды. — Расскажи мне что-нибудь о нем. Что-нибудь, чего я не знаю. Он протянул ей виски. Соня с секунду посмотрела на бутылку с сомнением, но затем ее приняла и сделала глоток. Во рту неприятно зажгло, она поморщилась и с усилием проглотила. — Он так разозлился после того концерта. Когда ты пришла, помнишь? — Соня кивнула. Влад тепло усмехнулся. Теперь даже такие воспоминания о Диме вызывали только приятное горячее чувство в груди, оно слегка притупляло боль. — Гримерку разгромил, мы огромную неустойку заплатили потом. — Из-за меня? — Я сначала подумал, что так. Что он все еще злится, ты ведь нас бросила, — он посмотрел на нее, лукаво улыбаясь. Белова закатила глаза. — Потом мне в голову пришло, может, приревновал. Мы спели дуэтом, а это ведь его роль. Ну а в итоге мы набухались до чертиков. Он сказал, что лучше времен для группы уже не будет. Лучше, чем когда мы все были вместе. Поэтому он так взбесился. Соня до сих пор чувствовала отголоски вины за то, что ушла из группы. Она ни дня не жалела о своем решении, но все равно считала себя предательницей. Отчасти потому что Влад с Димой так и не нашли в себе сил ее простить. — Мне кажется, после моего ухода все только в гору пошло, — это была попытка себя оправдать. — По бабкам, наверное. Но внутряк уже не тот. Но это и неважно. — О чем ты? — она остановилась посреди тротуара, Влад тоже остановился, но отвел взгляд и пожал плечами. — Что ты имеешь в виду? — Я распущу «Не рассказывай папе». Хлесткий ночной ветер ударил Соню по лицу, капли недавно прошедшего дождя сорвались с крыши и разбились о блестящий асфальт у их ног. — Прекрати. — Нет. Я решил. — Влад, — она взяла его за руку и крепко сжала, молодой человек невольно дернулся от ее прикосновения и поднял на Белову взгляд. Наверное, впервые за день он позволил себе прямо и долго смотреть на нее. В его глазах было столько боли, что она обожгла Сонину грудную клетку. Она не смогла даже вдохнуть, не то что договорить. — Музыка слишком многое у меня отняла, — он покачал головой. — Я не смогу. В зеленых глазах Сони стояли слезы. Это все было так неправильно. Так нечестно. Влад всегда горел творчеством. Группой. Он хотел признания, хотел славы не меньше Димы, просто кричал об этом не так громко. Влад всегда больше делал, чем говорил. И теперь, когда он все это получил, единственно верным решением видел отказаться от всего этого. Музыка ведь была для него всем. Но, возможно, именно поэтому она его и растоптала. Никогда нельзя полностью в чем-то растворяться. И в ком-либо — тоже. Она покачала головой и крепко прижалась к нему. Влад стоял, не шевелясь, позволяя ей обнимать себя, и задыхался. Это было слишком. — Я очень хочу тебе как-то помочь. Соболев громко выдохнул, так и не обняв Соню в ответ. Она это, конечно, заметила, но не могла его за это винить. — Ты можешь. Можешь помочь. — Все, что угодно, — она осторожно разомкнула объятия и стерла с лица слезы. — Он мне тоже письмо оставил. Долбоеб, — Соня нервно рассмеялась. — Я не решился сам, но если ты прочитаешь… — Да. Конечно. Оно с собой? — Дома. Но тут недалеко. Зайдешь? Им обоим стало как-то по-детски неловко. — Зайду. В квартире Влада был полный хаос. Разбросанные личные вещи, подарки от фанаток, исписанные песнями листы бумаги, а сверху — слой пыли в пару сантиметров. Складывалось ощущение, что в последнее время он появлялся тут только чтобы поспать и сбросить одежду, как старую шкуру. Все остальное — пережитки прошлой жизнедеятельности, к настоящему не имеющие никакого отношения. Соня задалась немым вопросом, что происходило с ним в последнее время? Спросить вслух она не решилась. Он равнодушно оглядел бардак и не стал перед ней извиняться, просто кивнул и прошел в спальню. Вместо общего света он зажег лампу на прикроватном столике, она бросила холодный свет на левую часть комнаты. В спальне было куда чище. Кровать была идеально заправлена, вещи лежали на своих местах, и хотя было видно, что комната не слишком обжита, здесь хотя бы было прибрано. На пледе лежало письмо, рядом — небольшая подарочная коробка с черным бантом. Оба они на нее посмотрели, а затем коротко переглянулись. Соня взяла письмо в руки и села на край кровати. Он забрался на постель с ногами и сделал большой глоток виски. Сердце ее ускоряло ход все больше с каждой секундой, что она держала в руках сложенный вчетверо бумажный лист. Пальцы дрожали. — Читай. Пожалуйста, — сорванным голосом, но сквозь зубы попросил Влад. Он боялся передумать. Белова облизала пересохшие губы, вдохнула поглубже, развернула бумагу и начала читать вслух. Это письмо — последнее, что я пишу в своей жизни. Соболь, если ты это не прочитаешь, то сгоришь в аду, поэтому я надеюсь, что у тебя хватит на это любви ко мне. Честно, пока писал эти строчки я уже посмеялся, поплакал и выпил. Это тяжело. Но тебе будет тяжелее. Я знаю, ты на меня очень сильно разозлишься, может быть, ты меня даже возненавидишь, особенно за фарс с вечеринкой. И ты один из немногих мне не поверишь. Правда, мне уже будет похуй. Так что извини. Есть миллион вещей, за которые я должен перед тобой извиниться, я за всю жизнь тебя прилично заебал, знаю. Но это — самое главное. Прости, что тебя бросаю. Ты и мама, вы единственные люди, перед которыми мне за это стыдно. Прости, что я струсил. Но у меня все болит. Мне очень хуево. Я не хочу выживать, как предлагают мне врачи. Я не смогу так. Просто знай. Ты был моим лучшим другом. Ты был лучшим напарником. Самым охуенным лидером группы. Я пиздец люблю тебя, Влад. Не раскисай. Если загробная жизнь существует, мне там тоже будет охуенно. Если нет — забвение меня не пугает. Я знаю, обо мне есть кому поплакать, несмотря на то что я такой еблан. Позаботиться о маме просить не буду, я знаю, ты это сделаешь. В коробке подарок. Не злись сильно. Твой друг, Дима Королёв. Чудом она не расплакалась, хотя буквы несколько раз расплывались у нее перед глазами, приходилось часто моргать, чтобы избавиться от них. Слова застревали в глотке, но она заставляла себя продолжать говорить, пока письмо не закончилось. Соня крепко зажмурилась и до того сжала зубы, что у нее заболели челюсти. Она не могла себе позволить сейчас разрыдаться. Она должна была что-то сказать. Или хотя бы посмотреть на Влада, но продолжала сидеть к нему спиной. Соня боялась увидеть, что он сломался. Влад тоже молчал, глядя в одну точку. Внутри Соболева была зияющая дыра. Она разрасталась с каждым прочтенным Соней словом. Она поглощала его. Он не мог сопротивляться этому. У него не осталось никаких сил. — Что за подарок? — не своим голосом спросил он. Влад хотел позволить своему лучшему другу себя добить. Соня тихо выдохнула, открыла глаза и пододвинула к себе коробку. — Боже, — она вдруг усмехнулась. Смех вышел под стать ситуации, в нем были отголоски рыданий, что все еще колотились о ее грудную клетку, желая вырваться наружу. В достаточно большой для этого подарка коробке лежала всего одна маленькая вещь. — Идиот. — Что там? — он придвинулся ближе. Белова, едва сдерживая истерический смех, достала из коробки целлофановый пакетик. В нем лежали две таблетки в виде сердечек. Влад посмотрел на них, затем на Соню, затем снова на них и покачал головой. Она смотрела на молодого человека, не отрываясь. — Я бы убил Королёва, если бы он не выпилился сам, — в его глазах вместе с непролившимися слезами заплясали смешинки. Влад потянулся за письмом и взял его в руки. Размашистый почерк Димы был привычен взгляду. Как и резкие выражения. — Тут P.S. На другой стороне. Соня его не видела. Она вопросительно качнула головой. Влад, вчитавшись в строчки, пожалел, что сказал об этом вслух. И теперь, когда ты, возможно, вспомнил, что не ненавидишь меня, мой последний совет, за который я извиняться не буду. Верни Соню. Не в группу, а себе. Ты ее любишь, и то, что всю жизнь бежишь от этого, ничего не меняет. Она должна быть с тобой. Будь счастлив со своей девчонкой. Не проебись. Он посмотрел на нее почти испуганно и убрал письмо от себя подальше. И от нее тоже. Белова нахмурилась. — Что-то плохое? Влад отрицательно покачал головой. Ему нужно все это срочно забыть. Сейчас же. Просто сбросить с себя неожиданно проснувшуюся мудрость Королёва. Нахуй она ему не сдалась, особенно теперь. Но Соболь на друга, на удивление, не злился. — Соф. Таблетки две, — она хотела что-то сказать, но он ей не дал. Влад придвинулся к ней ближе, и девушка тут же плотно сомкнула губы. — В память о нем. — Это плохая идея. — В этом и кайф. В честь Димы мы только это и можем. Белова тяжело вздохнула. В какой раз за вечер? Влад был прав. И если загробная жизнь существовала, Дима был бы доволен, это точно. — Ладно, — она закатила глаза. Ей хотелось затуманить разум. Не думать о письмах. О том, что Влад уходит из музыки. О своей боли. О том, что Димы больше нет. — Давай. Он мягко взял пакетик из ее рук и раскрыл его, высыпав содержимое на раскрытую ладонь. Оба они смотрели на таблетки с подозрением. Влад поднял на нее взгляд. Белова снова вздохнула. Влад усмехнулся. — Боишься? — Заткнись, — она злобно прищурилась, взяла таблетку с ладони и закинула ее в рот. Соня ребячливо дернула бровями. Он покачал головой и положил в рот свою. Оба улыбнулись. — Ты никогда этого не делал? — спросила она, переползла к изголовью кровати и оперлась на нее спиной, сложив руки в замок. Соня бы никогда в этом не призналась, но она нервничала. Сильно нервничала. Однако ничего не происходило. Белова чувствовала себя так же. Пьяной. Раздавленной. Взволнованной. — Никогда. Ты тоже? — Никогда, — кто, если не мы. Соня дрогнула всем телом. — Блеск, — она снова вздохнула, чтобы скрыть это. — Все это делают, — кто, если не мы. Влад сел с ней рядом, скрыв волнение за этим движением. — Не переживай, я за тобой присмотрю, — он подмигнул. Соня выразительно закатила глаза. Оба они делали вид, что не думали о том, что много лет назад, напившись дешевого коньяка в отеле в Анапе тоже кое-что делали в первый раз. Она теребила кольца на пальцах с такой нервозностью, что они звенели, в конце концов этот звук стал таким громким и раздражающим, что Влад не выдержал. Молодой человек мягко положил свою ладонь на ее руки, прижимая их к Сониным бедрам. Он чуть сжал ее пальцы, чтобы успокоить. Они синхронно переглянулись. Хотели проверить, чувствовал ли второй то же самое. Судя по реакции, да. Простое прикосновение ощущалось, как теплый океан, ласкающий кожу. Влад, как загипнотизированный заскользил по ее пальцам своими, поднялся выше, к костяшкам, а затем к тонкому запястью. Соня замерла. Она больше не дрожала и не перебирала кольца. Чуть мутным взглядом она наблюдала за знакомыми движениями его рук. По позвоночнику шла дрожь. Грудь вздымалась все чаще. — Вау, — выдохнула она, вновь взглянув на него. Влад тоже поднял глаза. Они показались ей почти черными, девушка нахмурилась. — Твои глаза, — она придвинулась ближе и коснулась его щеки пальцами. — Зрачки расширились. — Сильно? — одними губами спросил он, хотя ответ ему был вообще не важен. Он рассматривал ее красивое, знакомое до миллиметра лицо. Ловил каждый взмах ресниц. Каждый вдох. Не было во всем мире девушки лучше, чем Соня Белова. Влад старался в этом себя разубедить, уже много лет старался и иногда даже в это верил, но когда она была так близко это казалось такой глупостью. Нет. Лучше нее нет никого. Она проигнорировала его вопрос, Соню уже интересовало совсем другое: — Ты всегда так хмуришься, — она мягко разгладила указательным пальцем морщинку между его глаз. Ее теплое дыхание приятно скользило по коже, заставляя низ живота невольно напрягаться. — Сколько тебя помню, — Белова улыбнулась. — Люблю, когда ты хмуришься. А я люблю тебя. Он не позволил себе этого сказать, признание утонуло в поцелуе, он придвинулся ближе и накрыл ее холодные губы своими. Соня не отпрянула, не дернулась, она тут же приоткрыла рот, впуская его язык, и прижалась к нему всем дрожащим телом. От него все так же пахло грейпфрутом, сандалом и можжевельником. Этот запах будоражил ее изнутри, заставлял внутренности переворачиваться, заставлял кровь медленно закипать под кожей. Соня помнила его прикосновения, даже несмотря на затуманенное сознание. Тогда такие неловкие, теперь они стали уверенными. Его ладонь скользнула вниз по шее, плечу, он сжал ее грудь, и Белова простонала ему в рот. Он провел языком по небу, словно собирая остатки ее голоса, чтобы навсегда оставить их внутри себя. Девушка почувствовала под спиной мягкий плед, и он навис над ее лицом, убирая с него длинные пряди, пропуская их между пальцев. Даже это ощущалось особенно приятно. — Ты очень красивая. Сердце до тянущей боли колотилось в груди. Ей было необходимо чувствовать его губы, чувствовать его тепло. Девушка привстала на локтях, приблизившись настолько, что между ними не осталось расстояния, и поцеловала его вместо ответа. Все растворилось в пьяной пелене. Мир перестал существовать. И боль тоже. Они повзрослели. Они оба знали, что им нравилось. И знали, чего бы хотелось. Молодые люди быстро избавлялись от одежды, покрывая поцелуями новые открывающиеся участки кожи с такой жадностью, словно без этих поцелуев они бы умерли. Каждое прикосновение ощущалось, как приятное электрическое покалывание. Никогда еще чужие руки и губы не доставляли такого удовольствия. Возможно потому что были чужими. А для Сони его руки были роднее любых других. Она знала их наизусть. Эти руки писали о ней песни. Играли для нее на гитаре. Ей казалось, что все в нем — для нее. — Я так скучала, — прошептала она ему в губы, путаясь пальцами в коротких волосах. — Так скучала по тебе, Влад. Каждая клеточка внутри горела огнем, это было почти больно, но даже боль ощущалась, как наслаждение. Волна эйфории потекла по коже. От нее сносило крышу. Этот запах, жар ее тело, ее голос, ее глаза. — Я тоже, — ответил он, целуя ее в шею, чуть прикусывая тонкую кожу, но все равно оставаясь невероятно нежным. Влад медленно развел ее ноги в стороны, пальцами цепляясь за ткань нижнего белья. Он потянул его вниз, и кружево заскользило по обнаженным ногам. Его пальцы надавили на клитор, и она задохнулась в наслаждении, откинув голову назад, подставляя шею новым поцелуям. Повинуясь легким круговым движениям она двигала бедрами в такт, ощущая, как внизу живота все плавилось. Казалось, от удовольствия она сейчас просто отключится. Этого было недостаточно. Едва помня себя она, поймала его руку и медленно убрала ее в сторону, свободной ладонью коснулась его члена у основания и провела вниз. Влад рвано выдохнул ей в шею. Прикусив губу до боли, но даже от этого ощущая кайф, она проделала это движение несколько раз. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Очень. Расползающаяся чернота в его глазах горела пламенем. И она сжигала все. Он вошел в нее медленно, во всю длину, срывая с губ Сони стон, проглатывая его с таким удовольствием, что он почти зарычал. Распахнув глаза, Белова наблюдала с невыносимым трепетом в груди, как тенью по его лицу скользило наслаждение. Мир ощущался совсем иначе. Он взрывался яркими красками. Он тонул в громком звуке сирен за окном, в звуке его хриплого дыхания. В этом мире не было боли. Не было холода и одиночества. Было только удовольствие. Был только Влад. Кожа покрывалась испариной и мурашками. Каждое синхронное движение доводило почти до потери сознания, кожа плавилась и таяла, им казалось, что сегодня они друг в друге растворятся. Влад заглушил всю ее боль, она забрала его. Но утром он разобьет ей сердце. Утром на нее снова рухнет весь чертов реальный мир. Проснувшись от яркого майского солнца, что играло с ней, что оставалось теплом на коже, она прикоснулась к лицу Влада. Провела подушечками пальцев по скулам, коснулась губ, затем, не в силах перестать улыбаться, Соня его поцеловала. Это ощущалось так правильно. Так, как надо. Он тоже проснулся. Несколько секунд Влад позволил себе находиться в этом сладком обмане. Чувствовать тепло ее кожи. Ощущать на себе ее запах. Он позволил себе поверить, что так может быть всегда. А затем он заглянул ей в глаза с невыносимой печалью и не ответил на поцелуй. Соня отпрянула. Испуганная. Смущенная. Она вмиг почувствовала леденящую дрожь. Влад был словно сам холод во плоти. — Извини, я… — слова потерялись. Она не знала, что говорить, она не знала, куда себя деть, села, прижимая колени к груди, прячась. Он нервно сглотнул. Облизнул пересохшие губы, что болели от ее поцелуев. Провел рукой по волосам и покачал головой. — Ты ни в чем не виновата. Это я. Соня знала, Владу можно сказать все, как есть. — Мне было хорошо. Я думала, тебе тоже, я думала… Он не мог ее слушать. Звук ее голоса прожигал в нем дыры. Раны кровоточили. Он собирался поступить эгоистично. Оборвать ее, чтобы не слышать ее голоса: — Я женюсь, Соф. — Что? — она перевела на него ставшие мгновенно мокрыми зеленые глаза. Это резануло по его сердцу. — Прости, — выдохнул он. Она рассмеялась. Коротко и нервно. Ощутив, как мир внутри трескается, как рушится, как все окончательно превращается в пыль. Влад коснулся ее руки, но она ее одернула. Белова сморгнула слезы. — Прости, — повторил он. Соня кивнула и поднялась с постели. Как робот, на автомате. Влад попытался объясниться. Он чувствовал, что должен. Парень рассказал, что встретил хорошую девушку. Что она его понимает. Что с ней ему хорошо. Что с ней спокойно. — Я ждал тебя слишком долго. Ты понимаешь это? — молчание было невыносимо. — Я ее… Люблю. Соня ничего не ответила. Она быстро собиралась, думая о том, что все это заслужила. И о том, что из них двоих именно Влад достоин счастья. Хотя Соня всю жизнь думала, что это она. — Соф, давай поговорим. Нам надо обсудить, как мы будем дальше... — Не надо, перестань, — выдохнула она в итоге, провела ладонями по лицу и нашла в себе силы на него посмотреть. Влад застыл, стоя перед ней в одних только джинсах. Он все еще чувствовал на коже ее прикосновения. Это было больно. — Никак мы не будем дальше. Мы не общались уже… — Полтора года, — лицо его потемнело. Стало похоже на каменное изваяние. — Да. Мы стали чужими. Наверное. Оба они в это не верили. Но поверить было нужно. Так было лучше. — Влад, все нормально, ты прав. Это была ошибка. Ты просто… Никогда больше так с ней не поступай. Это ужасно. — Я… Оступился. — Ты потерял друга. Не кори себя за это. Просто забудь. — Ты тоже забудешь? Она улыбнулась ему. — И я забуду. Самое забавное было в том, что когда Соня вернулась домой, заплаканная и раздавленная, в почтовом ящике она нашла конверт. В нем было не полноценное письмо, а записка. Короткая. Но написанная его размашистым почерком, который Белова узнала бы из тысячи. Я часто был с тобой мудаком. И у меня никогда не хватало сил попросить прощения. Сейчас тоже не хватает. Можешь считать меня слабаком. Но я хочу сказать тебе спасибо. Ты боролась за мою жизнь больше, чем кто-либо. Я люблю тебя, Сонь. Как умею. Но Влад любит тебя по-настоящему. И он заслуживает большего. Подумай об этом. Твой Д.