Чилавек-Паок или Уныние Нью-Йорка

Паок проводил отрешённым взглядом своего некогда лучшего друга, молотя молотком ненависти по наковальне своих мыслей. Смотря на волочащиеся, еле работающие ноги Летучего, на его мешком висящий ободранный костюм и вспоминая его потухший взгляд, Паочок понимал, что видит в этом своё собственное отражение. Слыша далёкое подпёрдывание рваного ануса Бэтмона, Паок посмотрел на затянутое небо, поймал мошонкой очередной порыв ветра, лениво качнувший сморщенный и пустой мешочек кожи, и провёл рукой по своей ободранной маске, желая показать ультрафиолету свой бледный, покрытый язвами и прыщами ебальник, но как и много лет подряд, собрав в кучу ткань своей маски на затылке, он громко вздохнул, наполнил скупыми слезами мешки под глазами и позволил маске впитать их, чтобы вновь похоронить где-то в глубине души крик, не нашедший выхода. Чилавек-Паок вперил взгляд в землю и, следуя годами выработанной привычке, направился в Центральный Парк. Свежий воздух всегда поднимал ему настроение. Паок пошёл прочь из подворотни по следам Бэтмона. Паочье чутьё подсказывало Паоку, что он захочет срать через пару часов. Почему-то со временем оно стало предсказывать только бесполезную хуйню, и то не всегда, поэтому хозяин чутья редко обращал на него внимание, тем более, что срал он каждый день и без этого. Зайдя за угол, Чилавек поковылял босыми ногами по холодному серому тротуару, не замечая стеклянные осколки и засохшее дерьмо, прямо ко входу в ближайшее здание. Внутри небоскрёба не оказалось людей, помещение выглядело покинутым: валялся мелкий мусор, стены были покрыты какими-то тёмными ошмётками, в открытых окнах играл ветер. Однако, свет продолжал гореть, как и кнопка лифта, которая легко поддалась обгрызанному пальцу толстозадого. Поднявшись на крышу, Паок громко пёрнул, что было более достоверным сигналом к дефекации, чем Паочье чутьё, продолжавщее щекотать уздечку на залупе. Запах пердежа устремился на юг. «Владимирский Централ, ветер северный…» — пронеслось в голове у Паока. Прищурив глаз, он прицелился в стоящий неподалёку небоскрёб и выстрелил буро-жёлтой паотиной скорее наудачу, ведь чётко прицелится трясущейся рукой у него получалось с трудом. Почувствовав, что паотина зацепилась, Паок подергал её пару раз и даже повис, чтобы удостовериться, что эта покрытая вязкой слизью и воняющая шершавая нить выдержит его вес. Несмотря на внешнюю немощность, Паок всё же не разучился летать на паотине — он с разбегу подтянулся на своём обоссаном канате и сиганул с крыши. Было бы опрометчиво думать, что у Паока всё ещё были силы держаться за паотину в таком полёте, но к счастью паочья кожа всё ещё делала свою работу: цеплялась. Иногда, правда, сам механизм давал сбой, и Паок целый день ходил с прилипшей к гениталиям руками после суходрочки. Паотина сильно растянулась под его весом, а сам он как мешок с говном повис на ней, не в силах контролировать вращение вокруг своей оси, и камнем полетел вниз, пока ещё более растянувшаяся и ставшая толщиной в нить жёлтая склизская паотина не подхватила его вес, мечтая наконец порваться и прекратить собственные страдания. Чудом успевая выпустить новую липкую струю, Паок зацепился за следующий небоскрёб, оставляя одиноко висеть старый обоссаный канат. Паок полетел вдоль Парк Авеню, на ходу выпуская тугие струи ярко жёлтого или красноватого поноса на головы бредущих прохожих, которые издалека выглядели вроде бы неплохо, но вблизи был заметен их остекленевший взгляд, помятые и рваные одежды, грязные волосы на голове, и особо был заметен свежеприлетевший шмат поноса на лицо. Вытершись рукавом, мимокрокодил безмятежно шёл дальше, преследуя выдуманную и тупую цель своей жизни. Чилавек-Паок приземлился в цветущее всеми говнами водохранилище имени Жаклин Кеннеди. — Ой, бля, — напевая, вскрикнул он, — прости, Жаклин… но ты, пиздец, воняешь, — он захлебнул немного затхлой воды, — а вкус-то — я ебал! — Поэт! — прохрипел полуголый грязный мужик, лежавший на лавке у берега и ссавший на самого себя. Воспользовавшись моментом, Паок подмыл обосранное очко и сполоснул чехол на залупе в чуть более чистой воде, чем его вспревшая смегма. Паочок вышел из зелёных вод такой гордой поступью, словно ебанутый Дядька-черномор, что немногословный и опустившийся философ-обоссыш на лавке не преминул прокомментировать: — Заебись! — вымолвил он, держа в одной руке конец своей воспалённой простаты, а второй показывая оттопыренный вверх большой палец. Чилавек-Паок вдохновлённый комплиментом от обоссаного экзгибициониста начал выёбываться и в стиле Конора МакГрегора поковылял к знакомой тележке с хот-догами, которой владел его знакомый Саня. — Саня! — крикнул Паок и махнул рукой в знак приветствия, когда подошёл к тележке, — чё там, Сань? Хат-дог есть? Саня стоял осунувшись, будто опирался на свой же застывший скелет, и, услышав окрик, медленно повернул голову, чтобы вперить остекленевшие глаза под полузакрытыми веками куда-то на волосатое пузо приближающегося Паока или даже сквозь него. Паок заметил его взгляд и решил, что Саня смотрит на его хуй, поэтому положил своё хозяйство в ладонь и поиграл им для продавца хот-догов. — А-ха-ха! Вот этот хат-дог мой, Саня, иди нахуй! — засмеялся Паок. Саня не отреагировал. — Саня, мне хат-дог, как обычно, — прохрипел Паок. Саня медленно перевёл взгляд на тележку и, будто не обладая сознанием и ведомый своей программой, открыл крышку, где плавали протухшие сосиски, поймал одну из них и кинул этот сочившийся слизью кусок неизвестного переработанного мяса на гриль, заставляя зелёную слизь пузырится и выпускать наружу гнилую вонь. На тот же гриль Саня отправил чёрствую булочку со следами плесени. — О, да! — облизнулся Паок в предвкушении, — кетчунез не забудь! Саня положил скукожившуюся сосиску в горелую булку и бахнул туда две столовые ложки самодельного кетчунеза. Паок в нетерпении взял протянутый ему фастфуд и со страстью откусил, задрав маску. Жирный кетчунез брызнул из всех щелей, окропив своими бело-красными разводами блестящее тело Паока. Это повторилось семь раз. Паок, словно голубь, забывал, что ел «хат-дог» только что, и заказывал новый, каждый раз радуясь как в первый, что впрочем абсолютно не волновало Саню. — Заебись! — подытожил Чилавек, дочавкав перемолотыми копытами. Саня никогда не просил и не ожидал оплаты, ведь деньги теперь мало что значили, а работал он без какой-либо выгоды или причины — скорее просто по привычке; по неведомому инстинкту или демону в голове, который каждое утро заставлял его выкатывать свою тележку в парк, и затем каждый вечер собирать мёртвых животных и людей, чтобы затем дома перемалывать их полуразложившиеся тела в мелкодисперсную пасту, которую он затем формировал в ровные колбаски бледно-серого цвета с запахом гнилого мяса. После сиюминутного наслаждения едой, улетучевшегося словно пердёж на ветру, Паок побрёл по парку и через несколько минут устроил себе сиесту, рухнув на лужайку, когда почувствовал усталость от еды. Думая о ебущихся собаках и Мэри Джейн, Чилавек-Паок заснул.