Несглаженные углы

***

Как насчёт пустых обещаний, как насчёт сеансов молчания С руками на кресту, груди и кислыми щами? Кислыми настолько, будто в рецепте – лайм, а не щавель Кстати, как насчёт криков на кухне, а не в спальне ночами? Noize MC

      Миша был хреновым во всех планах.       Он оказался паршивым сыном, заставившими родителей поседеть на тридцать лет вперёд, выучить номера всех моргов в городе, узнать, насколько отвратительны вопли во время героиновой ломки, узреть родного ребёнка в луже собственной рвоты, с исколотыми руками и расширенными зрачками. Сколько же слёз пролила мама, умоляющая остановиться, как много морщин заработал отец, просящий постараться завязать хотя бы ради мамы. Неудивительно, по-ироничному смешно, что Миша никого из них не послушал. Он бесконечно любил маму, ненавидел видеть её слёзы, но отказать себе в удовольствиях (пусть они и оборачивались сплошной болью потом) не мог. Почему? Внутренней силы не хватало. За это Мишу справедливо презирал отец, который точно мечтал не о таком сыне-альфе. Однако когда природа спрашивала о пожеланиях родителей, когда даровала им сына? Никогда.       Он вышел плохим братом, постоянно задиравшим Лёшу, унижавшим того за тягу к классике и заставившим столкнуться с выбором: остаться ночью в тёплой постели или пойти искать брата-наркомана, опять попавшего в передрягу, а взамен получить сплошные проклятия и грубое "я мог бы и сам справиться". Ни черта бы Миша не смог без Лёши, и тот это прекрасно понимал. Наверное, поэтому с тринадцати лет вместо поддержки, вместо молчаливых глотков обид и нелепых попыток защититься стал откровенно язвить и унижать. Ох, как же Лёша был жесток в словах, как же умело бил по-больному, как же ловко смешивал с грязью, наверное, похлеще отца. Однако всё равно продолжал помогать, но искренности в этом не было. Лёша забирал из притонов, отводил домой, а потом говорил, что делал это исключительно ради матери, помогал прийти в чувства и, глядя прямо в глаза, холодно бросал: «Лучше бы ты умер». Миша тогда лишь поджимал губы и думал, что заслужил такого отношения. Оно не поменялось и спустя годы, пусть и Лёша стал помягче в выражениях, перестал в прежнем количестве смешивать с помоями. Однако исходившее от него пренебрежение, смешанное с усталостью, физически ощущалось Мишей, всегда стыдливо уводящим глаза в сторону или вовсе закрывавшем их.       Из него вышел откровенно ужасный друг, который ставил на пьедестал собственные потребности, игнорировал чужие и самоутверждался за счёт слабостей товарищей, а потом делал вид, будто ничего подобного не было, продолжал называть их "братьями" и хвастаться перед всеми особой связью, что якобы была в группе. По правде говоря, Миша не всегда был в курсе того, как шли дела у его «братьев». Он чуть ли не последним узнал, что Ренегат и Поручик сошлись, что Балу собирался ложиться лечить алкогольную зависимость, что Яков переехал на новую квартиру. Миша оказался слишком погружённым в свои проблемы, чтобы соизволить заметить, как менялась в лучшую сторону жизнь у его близких. Отчасти он им искренне завидовал и в глубине души желал утянуть каждого из них с собой на дно, где не находилось места взрослой жизни, где все делались детьми в телах мужчин и женщин. Поначалу, лет до тридцати, все соглашались так жить, а потом ни с того ни с сего (на самом деле вполне ожидаемо, но Миша никогда бы не смог принять и смириться с горькой правдой) принимались думать о «взрослых» вещах. Темы разговоров с того, какой омеге или бете лучше присунуть, и можно ли смешивать палёную водку с дешманским пивом, на мирную семью и домашние хлопоты. Миша этого не понимал, пытался побудить остальных вновь болтать о прежнем, но ничего не получалось.       Из него вышел по-настоящему отвратительный лидер музыкальной группы. Да, он писал хорошие аранжировки, заряжал энергией зрителей и умел приковывать к себе необходимое внимание. Однако ничего из этого не могло перекрыть того дерьма, что выливалось на группу исключительно по вине Миши. Он.... он снова думал исключительно о себе, когда прогуливал репетиции, шныряясь крысой по притонам, не считал нужным предупреждать, когда собирался пропустить концерт, не брал в голову мысли о том, каким геморроем обернётся его отсутствие на выступлениях. Всё это казалось таким мелочным и неважным. Наверное, потому что Миша прекрасно знал одно – он не заменим, второго такого нет, и все друзья проглотят в очередной раз его скотское поведение, отчитают для приличия и быстро забудут. В любом случае Миша всегда имел шанс легко откупиться – написать хорошую аранжировку и для вида не колоться так открыта пару дней. Обычно этого всегда хватало, чтобы заслужить прощения.       Из него вышел отвратительный партнёр, чего, конечно, никогда не смог бы признать: тогда бы гордость (или всё-таки гордыня?) скукожилась в муках, обнажив до костей все потаённые страхи и комплексы, скопившиеся тяжким грузом за годы существования. Однако правды это не отнимало. Да и разве какие-то хотелки людей имели способность изменить реальность? Конечно, нет. Нормальные, здоровые люди не были властны над неприятной истинной, а наркоманы и подавно. Миша обожал то, как журналисты и другие люди говорили о его союзе с Андреем. Их называли «самой крутой панковской парочкой» и обсыпали не самыми лестными слухами. Однако .они помогали подкреплять нужную репутацию и дарили невероятное чувство того, что рядом есть кто-то такой, кто готов пройти бок о бок сквозь трудности и поддерживать, несмотря ни на что. Звучало определённо красиво. Именно это Миша рассказывал всем на интервью, по-хозяйски приобнимая Андрея за плечи, демонстративно прижимая его к себе и периодически стукаясь виском о висок. В такие моменты Миша много говорил о том, как их взгляды с Андреем похожи, что они чуть ли не переплелись друг с другом мозгами так плотно, что их уже не разъединить. И все излишне охотно в это верили, ни на мгновение не сомневаясь.       Из него вышел отвратительный альфа, отказывающийся принимать истину. Она заключалась в горькой правде – Андрей никогда не был панком и не жил идеями Миши, просто принимал их и считал прикольными, но не мог узреть в них хоть что-то серьёзное. Андрей, пусть и одевался броско, но в его нарядах не имелось никакого протеста или бунта. Андрей подчёркивал свою омежью сущность не вопреки общественным устоям, а просто из банального желания выглядеть красивым. На стереотипы и их разрушение Андрею было глубоко плевать. Он просто наслаждался жизнью и не думал о чём-то высоком, например, о том, как изменить систему, как противостоять ей и как показать себя. Он был противоположностью Миши в вопросах, касающихся смыслов человеческого бытия и поиска истинного предназначения.       Из него вышел отвратительный челочек, не способный повзрослеть и осознать, что он такой же заложник стереотипов, как и сотни тысяч других альф. Он мог сколько угодно говорить о высоких чувствах к Андрею. Однако он любил несколько саму личность Андрея, сколько образ, который на него пытался наложить. И это создавала убивающие сознание противоречия. Какая-то часть Миши не могла принять то, что омега может быть не покладистым и милым домоседом. Консервативные взгляды, которые отец смог выжечь на подкорке мозга, не давали до конца смириться с буйным нравом Андрея. Тот плевал на правила, которые ему предписывал вторичный пол, постоянно его демонстрировал и подчёркивал, будто стремясь сказать окружающим: "Смотрит, суки! Смотрите на меня!". И люди ведь смотрели. Да не просто смотрели, а прямо-таки пожирали глазами, потому и сердце Миши томилось в ревности, болезненно сжималось, ныло и вынуждало закатывать Андрею сцены. Он на них толком не реагировал, отвечал, что он свободный человек и имел полное право трахаться с кем угодно. И то не являлось пустым шантажом. Андрей снова не вопреки мнению толпы, а исходя из своих желаний мог спать с кем угодно. А Миши чувствовал, что его совершенно не ценили и легко могли заменить кем-то другим. Ощущение это подкреплялось тем, что Андрей упорно отказывался от метки и при попытках её ставить брыкался, рычал волком и угрожал изо всех сил начистить рыло. И он мог это сделать. Андрей ни раз и ни два откровенно избивал и ставил на место Мишу.       Из него мог бы выйти отвратительный супруг, если бы Андрей в тот вечер на предложение расписаться ответил «да». Однако он лишь наградил усталым взглядом, криво улыбнулся, закурил сигарету и сказал: «С тобой прикольно играть музыку и трахаться, но семью с наркоманом я не собираюсь заводить. Не надо говорить мне, что ты обязательно завяжешь, не ври ни себе, ни мне. Просто давай оставим всё так, как есть?» Миша тогда обиженно насупился и не ответил. Было обидно, но и брак он хотел не из-за безудержной любви, а из-за желания доказать всем (а в первую очередь себе), что хотя бы один человек согласиться застыть с ним во времени и навсегда остаться хреновым человеком.       Из Миши вышел хреновый человек, по крайней мере, он не мог различить в себе плюсов.

***