Несглаженные углы

***

Если кто-то думает, что послеродовая

депрессия – это блажь и выдумка,

он сумасшедший

«Не просто устала. Трудная правда

о послеродовой депрессии»

      Влад кричит в кроватке, а Миша сидит в другом углу комнаты, закрывает уши руками и искренне надеется, что сын захлебнётся в своих же слюнях, начнёт задыхаться с отвратительным, жалобным хрипом и в конце концов замолчит, заснув навсегда. Тогда не придётся заставлять себя менять грязные пелёнки, подтирать сопли, кормить и заставлять себя любить это сморщенное, вечно требующее внимания нечто, не унаследовавшего от него - Миши - ровным счётом ничего. Тёмные глаза не считаются, они наверняка со временем посветлеют и сделаются похожими на Андреевские. Это точно будет ребёнок чёртового Андрея, но не Миши.       Он просто исполнил роль инкубатора и не получил взамен ничего хорошего, кроме убитого здоровья, разрушенной психики и вечных упрёков со стороны каждой вшивой собаки. Всё с какого-то хера решили, будто имеют право учить взрослого человека, как ему справляться с родным сыном, как с ним говорить и как лучше укладывать.       На самом деле, Мишу не волнует правильность его действий, ему, в целом, плевать, что почувствует Влад, как это отразится на его психике и становлении как личность. Какая разница, если этот ребёнок упорно отказывается перестать орать хотя бы на ничтожные полчаса, чтобы Миша спокойно поспал, пока его муженёк непонятно, где шляется.       Ну как «непонятно, где»?       Андрей правильный, потому вкалывает на работе, чтобы обеспечить семью. Он взял на неё полную ответственность, как идеальный альфа, а Миша его ненавидит и бесконечно винит в этой незапланированной беременности. Конечно, это же Андрей угробил организм наркотой настолько, что течки случались в самые неподходящие моменты. Это же Андрей припёрся в квартиру лучшего друга в разгар цикла. Это же Андрей извивался и умолял кончить внутрь, чтобы было с узлом. Это же Андрей во всём виноват.       Его приятно винить в горе       Вообще, по идее Миша не имеет прав жаловаться: у него ответственный альфа, готовый обеспечивать, друзья, то и дело тащащие в качестве подарков детские вещи, и здоровый сын-омега, родившийся без отклонений, несмотря на героиновые прошлое родителя-омеги. Вдобавок и неплохая квартира. Всё хорошо. У Миши имеется то, о чём многие омеги и мечтать не могут. В родильной палате Миша успел с лихвой наслушаться слезливых историй о похотливых, безответственных альфах, бросивших партнёров с пузом на произвол судьбы.       Миша ощущает себя неблагодарной сукой.       В сущности, он и есть неблагодарная сука. Он с самого начала не умел ничего ценить, а теперь вены готов перегрызть от осознания собственной несвободы – его сковывает беспомощное, вечно рыдающее существо, которое нужно называть «своим сыном», а от Миши у него лишь фамилия «Горшенёв» и свидетельство о рождении.       Влада не хочется называть своим.       С ним не связано ни одного светлого воспоминания.       Если думать о Владе, то в голове всплывают картинки того, как он своим диким ором будит среди ночи, как пачкает кухню, как грызёт грудь, как задыхается в собственных слюнях, как ходят под себя, как мерзко воняет. Врачи в больнице твердили, будто материнский инстинкт с минуты на минуту проснётся, тогда будто станет легче, а любовь к ребёнку захлестнёт с головой. Правда, никто из докторов не учёл того факта, что Миша наркотой убил в себе омежьи инстинкты, а теперь разгребает плоды и давится ими, искренне ненавидя себя.       Он пытается полюбить ребёнка, но не может. Тот совершенно неинтересный, а его беспомощность отвращает, а не умиляет, как это происходит у нормальных омег. Они любят рождённых ими детей и боготворят их.       Влад продолжает кричать, его ор походит на изуродованное мяуканье. Оно постепенно рвёт барабанные перепонки. Миша закрывает уши руками, поднимается на ноги и медленно уходит на кухню, где запирает дверь и принимается рыскать по ящикам в поисках заветной пачки сигарет. Андрей начал прятать из на пятом месяце беременности, чтобы «не было соблазна». Сейчас Андрей продолжает прятать чёртовы сигареты, потому что не хочет навредить сыну.       Вечно орущего Влада все любят и жалеют.       Мишу исключительно осуждают.       Конечно, его бедный сын родился раньше срока и остался слабым, ему нужно много молока и заботы, чего Миша не даёт. В глазах даже самых близких он остаётся последней сволочью, думающей о себе, а не о маленьком Владике и вечно уставшем Андрее. Ему бы возвращаться в дом, где ждёт опрятный, сексуальный омега со спокойным сыном на руках, пока на плите остывает свежий ужин. Так должно быть в нормальных семьях.       А Миша ненормальный.       Он находит сигарету, жадно закуривает её, а Влад продолжает мяукать, умоляя не то покормить, не то просто успокоить, не то сменить пелёнки. Миша, по правде говоря, не горит желанием разбираться, как и оставаться в квартире.       Он криво улыбается, выходит в коридор, где обрывает берцы, которые зашнуровывает необыкновенно долго, ведь пальцы по-ненормальному дрожат, а в горле тошнота. Потом на плечи опускается столь любимая кожаная куртка. Ключи Миша не берёт с собой – просто покидает стены квартиры, толком не прикрыв за собой дверь.       Ноги ведут в непонятное направление, а разум подкидывает фрагменты, когда жизнь была счастливой – до рождения Влада. Тогда были приятная передружба с Андреем, в которой имел место редкий приятный секс, возможность отдавать каждую клеточку тела творчеству и жить «одним днём», не неся на плечах ответственность за чью-то жизнь.       Сейчас Миша думает о том, как бы было приятно расколоть череп Влада молотком, а остатки завернуть в мусорный пакет и вышвырнуть их в реку. Вряд ли кто-то стал бы внимательно расследовать дело… С другой стороны, тогда бы пришлось замарать руки. Это плохо. Легче банально сомкнуть пальцы на тонкой детской шее и перекрыть доступ к кислороду. Влад бы тогда начал противно хрипеть, но вскоре бы «заснул» навечно.       Навечно…       Кажется, Миша и останется несчастным навечно.       Он пытается убедить себя в том, что Влада потом удастся отдать в интернат и забыть. Правда, Андрей на подобное никогда не согласится: упрётся рогом, рыкнет пару раз, надавит на совесть и не позволит забрать сына.       Конечно.       Андрей же рад этому мальчишке.       Только Миша искренне надеется на его смерть.

***