Everyone makes mistakes

Закатное солнце уже не греет, а только обжигает чувствительную роговицу. Сигарета меж длинных изящных пальцев медленно тлеет. Хёнджин делает три затяжки подряд, судорожно выдыхает, совершенно не чувствуя облегчения. Кажется, всё становится только хуже, и гнев разрастается с новой силой. Скрип балконной двери заставляет поглубже вдохнуть и натянуть на лицо самую правдоподобную улыбку. Сынмин оглядывает своего парня и недовольно хмурится, заметив никотиновую палочку, тлеющую в руках Хвана, на что парень виновато пожимает плечами и поджимает губы. Ким садится рядом на небольшую лавочку, которую притащил сюда Хёнджин, и, устало вздохнув, кладёт голову на чужое плечо. Даже запах дыма старается игнорировать, ведь всё нипочём, когда рядом любимый. – Я так понимаю, в кино мы не едем? – спрашивает Сынмин. Из-за его положения головы не видно лица, но печальные нотки не утаиваются от брюнета. Хёнджин вздыхает, собираясь изливаться объяснениями, но Ким что-то мычит и грустно хихикает себе под нос. – Прости, Минни, не сегодня. Настроения нет, – Хван тушит окурок и поглаживает мирно лежащую ладонь своего парня. – Ясно, – выдыхает Ким, медленно поднимается и, ничего больше не говоря, заходит в квартиру. Обиделся, – кивает сам себе Хван и не спешит пойти следом, чтобы дать парню немного времени успокоиться. Спустя несколько минут он понимает, что пора возвращаться и поговорить со своим парнем, которого Хёнджин обидел, хотя вовсе этого не хотел. Но такое происходит не впервые. Хван довольно часто огорчает Кима, после чего долго вымаливает прощение. Брюнет глубоко вдыхает, хватается за ручку, не надеясь, что дверь в спальню открыта, но та мгновенно поддаётся, впуская парня внутрь. Он проходит вглубь комнаты и застывает у кровати. Страх окутывает с ног до головы, учащая сердцебиение и перекрывая кислород. То, что он видит перед собой, пугает. Он всегда боялся увидеть подобное. И даже сейчас это кажется нереальным. – Что…что ты делаешь? – часто моргая, спрашивает Хван, глядя на Сынмина так, словно у того на лбу вылез рог. Ким одаривает в ответ холодным секундным взглядом и со вздохом отправляет очередную рубашку в глубины своего чемодана. – Собираю вещи, разве не видно? – язвит младший, на что Хёнджин вскидывает брови. – Я ухожу. – В чём дело? Это из-за кино? – не понимает Хван, преграждая Киму путь к чемодану. Тот недовольно закатывает глаза. – Нет, – сухо отвечает Ким, обойдя брюнета и закинув-таки очередную рубашку в чемодан. – Я же не истеричка какая, из-за такой херни уходить. Хван спокойно следит за действиями Сынмина, ожидая объяснений. Садится на край кровати рядом с лежащим на ней чемоданом и снизу вверх глядит на Кима. – Тогда в чём дело? Ты же понимаешь, что нельзя уходить вот так, ничего не объяснив, – Хёнджин рвано вздыхает, стараясь говорить ровно. Сердце пульсирует где-то в глотке от страха. Мин устало вздыхает, совершенно не глядит на тускнеющие глаза Хёнджина, чтобы самому не было так больно уходить. Он ведь знает: одного взгляда Хвана будет достаточно для того, чтобы плюнуть на все свои обиды и остаться. Проблема тут в том, что Ким головой прекрасно понимает: его больше не любят, возможно, и не любили никогда, но сердце жалостливо стонет и изливается кровью от одной только мысли, что они будут порознь. Но парень, действительно, устал обманывать сам себя и тешить себя ложными надеждами на светлое будущее их пары. – Я устал, – шепчет Сынмин, чтобы случайно голос не сорвался, выдавая его с головой, а выступившие слёзы просто смаргивает. – Но… – Хван поднимается, становясь на полголовы выше Кима, пытается заглянуть в глаза, но младший опускает взгляд в пол. – Минни, давай поговорим? Прошу тебя, не принимай решения, не подумав, – голос Хёнджина срывается, а сам парень не сдерживает своих эмоций, выпуская наружу горячие слёзы. – Пластырь нужно срывать резко, – грустно улыбается Ким, подняв, наконец, глаза и показывая Хвану всю свою боль. Сейчас он стоит перед ним, обнажив свою душу, которая с каждым грубым словом Хвана, с каждым его поступком покрывается чёрными пятнами, оттого и болит. – Я же люблю тебя, – всхлипывает брюнет, отчаянно хватаясь за рукав толстовки младшего, но тот даже бровью не ведёт. – Сынмин, ты ведь это знаешь. – Откуда же мне это знать? – хихикает Ким, удивлённо вскинув брови. Хван испуганно замирает, бегает глазами по такому родному лицу, открывает и закрывает рот, не находясь, что сказать. Он в шоке. – Я же… я постоянно говорю тебе это, – мямлит брюнет, вытирая рукавами слёзы, из-за которых вся картинка плывёт. – Говоришь, – кивает Сынмин, сверля пустыми глазами стену напротив. Хёнджин рвано вдыхает, надеясь, что шанс на спасение отношений есть. – Но, – продолжает Ким, снова выбивая из брюнета весь воздух, – слова твои ни черта не значат, если ты поступаешь, как последняя сволочь, – выплёвывает он, переводит ледяной взгляд прямо в глаза Хвана, отчего тот напрягается и ёжится от сверлящей внутри боли. Спустя пятнадцать минут полной тишины, изредка нарушаемой всхлипами Хёнджина, Сынмин застёгивает молнию чемодана и выходит из спальни. Хван плетётся следом. Всё это время он смиренно сидел и наблюдал за действиями Кима, не пытаясь его остановить. Он полностью отдался липкому страху и боли, что усаживались поудобнее на его шею с каждой томительной минутой, свешивая свои маленькие чёрные лапки на плечи. Перед глазами проплывали картинки его будущего, одинокого, пустого и бессмысленного. И он просто смирился. Мин накидывает ветровку, обувается в свои белые кроссовки и поворачивается к Хвану. – На этом всё. Спасибо за эти отношения. Я надеюсь, ты сделаешь выводы и, когда найдёшь своего человека, не будешь совершать те же ошибки, – медленно говорит Сынмин, а затем просто выходит из квартиры, забирая с собой всё тепло этого дома. Как только входная дверь захлопывается, Хёнджин оседает на пол, роняя голову на холодную стену, закрывает лицо ладонями и кричит так, словно умер кто-то из его близких. Но это намного хуже, ведь умерла частичка его самого. – Вернись, вернись, вернись, – бубнит Хван в свои ладони, как мантру, хоть и знает, что он не вернётся. Никогда.