Предотвращая неизбежные катастрофы

В которой Дамблдор принимает Гермиону, узнает события следующих двадцати лет и рассказывает ей правду о маховике времени. Или, в которой Гермиона рассказывает о грядущих событиях, узнает правду о маховике времени и пытается ее принять.   Когда закруживший ее водоворот летящих сцен, картинок и образов наконец остановился, Гермиона оказалась сидящей на зеленой траве у знакомой излучины Черного озера. Это была первая странность, бросившаяся ей в глаза. Она ожидала оказаться все в той же восточной башне, однако маховик переместил ее не только во времени, но и в пространстве. Вторая странность заключалась в неестественной неподвижности окружавшего ее пейзажа. Она так привыкла к оживленным голосам студентов Хогвартса, что сейчас было сложно принять окружавшую ее тишину. Казалось, даже ветер не решался осматривать свои владенья, оставив их на время без своего надзора.   Объяснение первой странности Гермиона нашла быстро. Строго говоря это даже было абсолютно логично, что маховик работал одновременно и как портал в Хогвартс, чтобы помочь путешественнику во времени как можно быстрее добраться туда, куда ему нужно. Точнее, к тому, к кому ему нужно. К Дамблдору.   А вторая странность и вовсе странностью не была. Это ведь было совершенно естественно, что 1 июля — в первый день каникул — в школе царила сонная атмосфера. И тем не менее, пробегая по совершенно безлюдной территории замка, по пустым коридорам, в которых не встречались даже призраки, мимо портретов, из которых, казалось, ушли все их обитатели, Гермиона не могла отделаться от чувства нарастающего беспокойства. Даже лестницы, своевольно меняющие направления, на этот раз как будто устали от своего вечного дежурства и стояли в странной неподвижности. Летняя, дневная тишина всегда такого шумного и людного замка звучала неправильно, угрожающе, и Гермиона чувствовала внутри несформулированную тревогу.   Громко произнося «Назойливые книзлы», обращаясь к неподвижным горгульям, охранявшим кабинет директора, Гермиона чувствовала себя совершенно глупо. И когда горгульи вопреки всем ее ожиданиям начали двигаться, чтобы пропустить ее к винтовой лестнице и в кабинет директора, она почти не поверила своим глазам. Как во сне она прошла внутрь, постучалась.   — Да-да, — раздался хорошо знакомый голос.   Входя в кабинет, Гермиона ощутила робость и страх. Сонную ненастоящесть всего происходящего резко сменила ее неотвратимая реальность. И принять это было почти также страшно.   — Добрый день, садитесь. Чем я могу вам помочь?   Если Дамблдор и был удивлен появлению в своем кабинете грязной незнакомой ведьмы в порванной одежде, виду он не подал. Директор смотрел на нее с благодушным интересом.   — Мое имя Гермиона Грейнджер, профессор, но оно вам сейчас ничего не говорит. Простите за мой внешний вид, сэр… — она стала искать письмо, и когда достала его из заднего кармана джинсов, передала Дамблдору, — Вот. Прочтите пожалуйста. И это, — она сняла с шеи маховик времени.   Дамблдор положил маховик на стол, а письмо покрутил в руках и внимательно прочел.   — Хмм… Мисс Грейнджер… Гермиона. Как вы? Насколько я понимаю, вы сейчас прямо с поля боя. Вам нужна медицинская помощь?   — Нет, профессор, спасибо, я в порядке.   — Хорошо. Экспекто Патронум, — Дамблдор взмахнул палочкой и в воздухе возник серебристый феникс, — Попроси пожалуйста Мадам Помфри подготовить зелье восполнения сил и зелье сна без сновидений.   Когда патронус улетел, Дамблдор вновь повернулся к Гермионе:   — Они могут понадобиться. А пока…   Дамблдор мягко хлопнул в ладоши и в кабинете появился домашний эльф.   — Доброе утро, профессор! — радостно поздоровался эльф, — Доброе утро мисс, — вежливо добавил эльф, заметив Гермиону.   — Здравствуй, Квилли. Могу ли я попросить тебя подготовить комнату в преподавательском крыле для Мисс Грейнджер? А сюда принести горячий шоколад и поднос с разными перекусами?   — Конечно, профессор! Буду счастлив, профессор!   Гермиона не успела моргнуть и глазом как Квилли пропал и спустя секунду на столе возник поднос с различными пирожными, кексами, фруктами, бутербродами и сладостями и большая кружка горячего шоколада.   — Вау, — пробормотала Гермиона. Магия эльфов даже спустя столько времени продолжала вызывать в ней восторг.   — Гермиона, я знаю, что ты очень устала. И сегодня я не отниму у тебя много времени. Около получаса понадобится эльфам подготовить твою комнату, и тогда ты отправишься отдыхать и набираться сил. Мадам Помфри подойдет к тебе, осмотрит и поможет в получении всех необходимых зелий, — Гермиона кивнула, — А пока, прошу тебя поесть.   — Спасибо, профессор, я не голодна… — пробормотала Гермиона, но глянув на еду, поняла, что на самом деле действительно очень хочет есть, просто не замечала этого раньше, — Но, если можно… — добавила она смущаясь (в кабинете Дамблдора она чувствовала себя неловко) и взяла в руки кекс.   Она ела кексы и бутерброды, и, вероятно, делала это слишком жадно, потому что голод, игнорируемый раньше дал наконец о себе знать. С таким же аппетитом запивая еду вкуснейшим горячим шоколадом, она чувствовала неловкость от того, какое невыгодное первое впечатление она наверняка производит на Дамблдора, но продолжала есть быстро и жадно, не в силах остановиться. Немного успокаивало только то, что директор, казалось, вообще не замечал ее присутствия в кабинете, внимательно изучая какие-то бумаги на столе и старательно не глядя в ее сторону.   Лишь спустя несколько минут, когда она наконец наелась и остановилась, он поднял на нее свои пронзительно голубые глаза.   — Гермиона, из какого ты года?   — 1998, профессор.   — Угу-м, — пробормотал Дамблдор, задумавшись, — Мисс Грейнджер… Гермиона, если ты чувствуешь в себе силы очень-очень кратко рассказать мне об основных событиях последних 20 лет, я буду крайне признателен тебе. Только самое основное, без деталей, я не хочу ни утомлять, ни задерживать тебя сегодня. Что ты думаешь?   Гермиона подобралась.   — Конечно, профессор. Если совсем кратко. 31 июля 1980 года родится Гарри Поттер — сын Лили и Джеймса. Волдеморт через Снейпа получит часть пророчества о том, что родившийся волшебник — Гарри — его погубит.  Он придет к Поттерам убивать Гарри 31 октября 1981 года, убьет его родителей, но Гарри выживет, а Волдеморт пропадет на 10 лет.   Предателем Поттеров окажется Питер Петтигрю, которого назначат хранителем тайны. Однако, Петтигрю сымитирует собственную гибель и массовое убийство маглов так, чтобы в этом обвинили невиновного Сириуса Блэка. Сириус Блэк проведет в Азкабане 12 лет, пока Петтигрю будет скрываться в обличии крысы — он незаконный анимаг. Сириус сбежит из Азкабана, но его имя не удастся обелить при жизни, он будет вынужден скрываться. Сразу после пророчества Снейп придет к вам просить о спасении Лили Поттер. Спасти ее не удастся, но лояльность Снейпа будет на вашей стороне, он будет вашим шпионом у Волдеморта. В 1995 году Волдеморт вернется, и чтобы его убить потребуется уничтожить все его крестражи. Их семь. Одним из крестражей будет сам Гарри, — на этой фразе голос Гермионы дрогнул и глаза наполнились слезами, — Гарри умрет, война окажется проигранной.   Дамблдор внимательно смотрел на Гермиону поверх очков-половинок.   — Спасибо. Это очень исчерпывающе, — затем, спустя минуту, добавил, — А что ты знаешь о Р.A.Б.?   — Р.А.Б.? — от неожиданности вопроса Гермиона переспросила. Хотя, конечно же, она прекрасно знала эти инициалы.   Дамблдор протянул ей свое же письмо, которое она передала ему раньше. В самом низу, после той части, что она уже читала, красными чернилами горела еще одна строчка:   «Спасти Р.A.Б. 31.07.1979. Черное озеро в Пещере. Лэндс-Энд «край земли», Корнуолл».   Гермиона изумленно ахнула.   Словно услышав ее вопрос, Дамблдор пояснил:   — Это магия крови, иногда бывает очень удобна. Например, в письмах строчки проявляются только, когда письмо попадает в руки адресату.   — Вау, — пробормотала Гермиона, подумав об огромном множестве случаев, когда они не могли использовать почту, опасаясь, что она будет перехвачена.   Спустя минуту она добавила:   — Р.А.Б. — это инициалы Регулуса Блэка. Он пожиратель смерти, но погибнет, уничтожая один из крестражей Волдеморта. Заменит крестраж на пустышку и напишет письмо в котором скажет, что идет на смерть, чтобы приблизить гибель Волдеморта и надеется, что тот вновь будет смертным, когда придет решающий час. Об этом станет известно лишь много лет спустя, когда за этим крестражем придете вы с Гарри.   — Хм. Большое спасибо, Гермиона. Теперь у меня очень много пищи для размышлений. Но боюсь, я уже слишком сильно злоупотребил твоим терпением. Мне нужно оставить тебя отдыхать.   Дамблдор хлопнул в ладоши, и в кабинете вновь появился Квили.   — Квили, скажи пожалуйста, готова ли комната для Мисс Грейнджер?   — Да-да, готова, профессор!   — Замечательно. Будь так добр, проводи Мисс Грейнджер в ее комнату?   Квили с энтузиазмом закивал и жестом пригласил Гермиону следовать за ним. Спустя десять минут Гермиона оказалась в просторной уютной комнате. Мягкая кровать, застеленная свежим, хрустящим постельным бельем буквально просила Гермиону прилечь на нее. После многих месяцев жизни в лесу, а затем в башне, где спать приходилось на твердых досках, кровать выглядела для Гермионы настоящей роскошью. Ужасно клонило в сон, но спать было нельзя — сначала все же нужно было посетить душ. Поблагодарив Квили, Гермиона взяла предусмотрительно оставленный эльфами комплект чистой больничной пижамы, и ушла отмывать с себя бесконечное множество слоев грязи, усталости и эмоциональных потрясений.   *** Следующие несколько дней Гермиона не видела Дамблдора. Зато к ней приходила мадам Помфри с ампулами мазей и зелий, а также Квили, с которым Гермиона успела подружиться. Дни были ленивые: она лишь спала, ела и смотрела в окно. Погожий летний день звал ее на улицу, но энергии на такую вылазку Гермиона еще не накопила. Чего там, она даже собралась с силами дойти до библиотеки лишь на третий день. Отдых с книгой был для нее одновременно и самым любимым, знакомым времяпрепровождением, и уже совершенно непривычным, словно бы из другой жизни. Отдых, впрочем, продлился недолго, и, начиная со следующего после похода в библиотеку дня, Гермиона стала большую часть дня проводить в кабинете Дамблдора.   Она приходила к нему после завтрака, который во время летних каникул не сервировали в большом зале, а подавали прямо в комнаты тех немногих преподавателей, что оставались в замке. Гермионе завтрак и ужин подавал Квили. Обедала она у Дамблдора и оставалась там до самого вечера. Затем шла в свою комнату, если сильно устала, или на чай к Хагриду — она очень соскучилась по великану, поэтому была очень рада, когда Дамблдор представил их друг другу. Он был ее другом из прошлой жизни, и общение с ним было лучшим отвлечением от долгих и эмоционально непростых занятий с Дамблдором.   По многу часов подряд Гермиона пересказывала директору события последних двадцати лет и показывала свои воспоминания. Дамблдор изредка делал записи, много думал и всегда внимательно слушал, задавая умные и точные вопросы.   Чем ближе они продвигались к событиям старших курсов, тем мрачнее и безрадостней становились воспоминания. Битва в Департаменте Тайн, гибель Сириуса, покушения и убийство (хоть и спланированное им же) самого Дамблдора, пожиратели в замке, поиск крестражей и долгие недели в лесу с медальоном, несущим тьму и боль. Их занятия становились короче и все чаще разбавлялись разговорами на отвлеченные темы — о фениксах вообще и Фоуксе в частности, о разных магических приборах в кабинете директора, о книгах, Хогвартсе и даже о еде. Дамблдор, очевидно, хотел хоть немного облегчить груз тяжелых воспоминаний и старался, чтобы Гермиона как можно чаще отвлекалась.   — Мне жаль, Гермиона, что я вновь и вновь заставляю тебя проживать все эти травмирующие события прошлого, о которых тебе так тяжело вспоминать. Иногда моя недальновидность поражает даже меня самого: я не знаю, почему я не подготовил подробный пересказ событий сам, когда мог, и ограничился лишь одной строчкой для себя в письме.   — О, это как раз понятно, профессор. Я думаю, вы узнали про Регулуса в день вашей смерти, которую вы с профессором Снейпом спланировали. Вероятно, у вас было очень мало времени чтобы подготовить все.   — Хм, да, пожалуй, — не очень уверенно согласился Дамблдор, — Но, честно говоря, я думаю, что дело не только в этом. Возможно, я намеренно не оставил никаких пересказов и инструкций кроме той единственной строчки, чтобы мы могли работать над воспоминаниями вместе и хорошо узнать друг друга в процессе этого. Без этого было бы невозможно настоящее доверие. Мне жаль, что ты вновь через это проходишь. Но для меня наши занятия и беседы действительно очень важны. Как бы ни было это эгоистично с моей стороны, я счастлив узнавать об этом от тебя. И узнавать тебя саму как человека.   — Спасибо, профессор, — ответила Гермиона тихо.   — И еще, Гермиона, не говори о Снейпе «профессор», чтобы случайно не проронить это в разговоре, — улыбнулся Дамблдор.   — Ой, правда, — улыбнулась Гермиона в ответ.   После того, как с воспоминанием финальной проигранной битвы было покончено, они вновь перешли к событиям десяти и двадцатилетней давности. Повторяли некоторые моменты, восстанавливали какие-то, казалось, совершенно незначительные события, Гермиона иногда вспоминала небольшие новые подробности. Обсуждали также ключевых людей и их поступки во время войны. Но к этому, впрочем, Дамблдор относился по-философски:   — Люди меняются, Гермиона. Люди меняются все время. Как сказал мой любимый писатель: люди как реки. Все реки разные, а вода одна. В каждом человеке есть зачатки и лучших, и худших человеческих качеств. События в прошлый раз сложились так, что милый, застенчивый гриффиндорец Питер Петигрю проявил все худшее, что в нем было. А амбициозный и жестокий слизеринец Северус Снейп оставил свои амбиции, свою изобретательность (ты наверное знаешь, что в студенчестве он постоянно изобретал заклинания, улучшал зелья, придумывал…), став вести тихую отшельническую жизнь, видимо, раскаиваясь за тяжелые ошибки своей юности и ежедневно рискуя собой, чтобы защитить сына своего заклятого врага и своей любимой женщины. Жизнь чрезвычайно остроумна, но, к сожалению, ее чувство юмора чаще всего отличается жестокостью.   Гермиона почувствовала, как ее лицо пошло красными пятнами от несправедливости такого представления.   — Это совершенно несправедливо, профессор.   — Несправедливо? Почему же, Гермиона?   — Вы говорите, что обстоятельства вынудили хорошего Питера Петигрю проявить все свои худшие качества. Но это означает только одно: они в нем были! Всегда были! А в Сириусе, Джеймсе, Римусе, например, этого не было!   Ей хотелось еще много всего сказать, но под доброжелательно-снисходительным взглядом ярко-голубых глаз Дамблдора, Гермиона запнулась и остановилась, упрямо сжав губы.   — Мы не знаем этого, Гермиона. Стали бы Сириус и Джеймс предателями, если бы они не были такими популярными, сильными и уверенными в себе волшебниками? Или стал бы предателем Питер, будь у него таланты и силы Сириуса и Джеймса?   — А Римус?   — Римус… Жизнь никогда не была добра к Римусу. И обстоятельства сложились так, что я уверен, что Римус никогда и ни за что не смог бы предать своих друзей. Как и свои идеалы. Когда ты с детства переживаешь ужасную трагедию, делающую тебя изгоем в лучшем случае, а в худшем обещающую тебе раннюю и очень мучительную смерть, это не может не оставить отпечатка. Римус несет на себе эту тяжелую печать. Его собственная жизнь для него — это жизнь взаймы. Он был слишком мал, когда его обратили, поэтому он не может считать, что тот укус лишил его нормальной жизни. Возможно, он это понимает умом, но ему сложно понять это сердцем. Зато учебу в Хогвартсе и дружбу он считает невероятным подарком судьбы. Без дружбы его жизнь превратилась бы в череду мучений от полнолуния до полнолуния. А с дружбой даже обращения почти стали интересным приключением. Он не высоко ценит свою жизнь без этого дара дружбы. Поэтому он никогда бы не стал предателем. Как это всегда и бывает, очень многое за нас решают обстоятельства. Обстоятельства.   Его взгляд стал печальным и задумчивым, и он тихо повторил:   — Люди как реки…   Гермиона смотрела на директора и вспоминала события его юности, рассказанные им его братом, воспоминания, показанные ей в башне Снейпом, смерть Петигрю, и думала, что Дамблдор как обычно прав. Люди не константы, а функции очень многих переменных. Но как же все было бы проще, будь это не так.   *** Гермиона была в прошлом уже двенадцать дней. За последнюю неделю, они обсудили с Дамблдором, кажется абсолютно все события вдоль и поперек. Она чувствовала, что больше никакой полезной информации уже не может предложить директору. И Дамблдор, кажется, тоже чувствовал это. Их разговоры все чаще носили отвлеченный характер.   — Гермиона, как ты думаешь, почему я решил, что поворотной точкой в войне может быть спасение Регулуса?   Гермиона задумалась.   — Возможно, — сказала она наконец, — потому что спасение Регулуса это привлечение на свою сторону пожирателя смерти, который конечно, вряд ли знал много, но точно знал что-то и мог рассказать это. Я не уверена, но возможно, он сильный окклюмент: я читала, что дети из древних и богатых родов обучаются окклюменции с раннего детства, чтобы охранять секреты дома и не быть уязвимыми для посторонних. Если это так, то, возможно, он сможет стать членом Ордена и двойным агентом. В конце концов, он осознанно уже пошел на гибель, значит в нем очевидно достаточно смелости и мужества чтобы заниматься этим. И в данном случае Орден не несет рисков, типичных для привлечения тех, кто меняет сторону, потому что мы знаем наверняка, что его намерения честны и он как минимум до определенной степени разделяет наши взгляды. Ну и наконец, это с некоторой долей вероятности привлечет семью Блэков на нашу сторону. Не безумных фанатиков вроде Беллатрикс, но его родителей — возможно. Они его очень любят. Возможно, даже Нарциссу, хотя не факт. Нарцисса скорее всего уже гораздо сильнее зависит от мужа, чем от Блэков.   — Все так, — согласился Дамблдор, — Я не знаю, но я думаю, что возможно, до того, как я узнал историю Регулуса, я не решался на использование этого маховика. Потому что вмешательство во все остальные события сейчас, когда я стал представлять общую картину, кажутся мне слишком рискованными. Ты, наверное, знаешь как я люблю Лили и Джеймса, и как мое сердце разрывается от того, что случилось и, возможно, случится с ними вновь, но вмешательство в ход пророчества невероятно, невероятно опасно. Я не уверен, что у нас есть на это право. Да, такой огромной ценой, но Волдеморт все же был убит. Не навсегда, нет, но это дало нам 10-15 лет мирной жизни, возможность многое узнать о нем, подготовить силы. Мне пока страшно думать о том, что случится через 2 года, и я могу лишь надеяться, что спасение Регулуса сможет существенно изменить баланс сил и позволит нам уничтожить Волдеморта еще до пророчества. До гибели Лили и Джеймса. Иначе, на наши плечи ляжет ноша очень, очень тяжелых решений.   Дамблдор замолчал, глядя на Фоукса, мирно дремавшего на своей жердочке. Гермиона тоже задумалась. Все это время она предпочитала не думать о том, что именно потребует от них попытка изменить прошлое. Даже зная все о существующих крестражах, их еще нужно как-то добыть. Добыть и уничтожить. Волдеморт сейчас на пике своей силы, у него невероятно сильная и готовая на все армия сторонников. Задача начала казаться ей настолько невыполнимой, что впервые вера в успех, в их силы, и даже в Дамблдора, покинула ее. Еще минуту назад она быстро и уверенно перечисляла рациональные аргументы того, как спасение Регулуса может изменить ход войны, но сейчас она не верила ни в один из них. Ее охватило чувство бессилия.   — Эм… Профессор? Извините за глупый вопрос, но почему нельзя было вернуться назад не на двадцать, а на семьдесят лет в прошлое и убить Тома Риддла?   Вопрос только звучал гипотетически. Прямо сейчас Гермиона была абсолютно готова на это, и даже немного надеялась, что все еще можно переиграть.   — Убить невинного ребенка ты имеешь в виду? — переспросил Дамблдор. В его голосе не было осуждения, было лишь доброжелательное любопытство, но Гермиона почувствовала, как краснеет.   — Невинного? Он же погубит столько…   — Погубит. В будущем. Которое тоже как река. Течет и изменяется. Насилие редко бывает выходом. Насилие над беззащитным и невинным не может стать выходом никогда. Кто бы — даже самый святой — ни отправился в прошлое на такую ужасную миссию — убить ребенка (пусть и возможного будущего убийцу), боюсь, обречен будет лишь повторить его судьбу. Самое сложное, убивая чудовищ, самому не стать чудовищем. Можно убить дракона, сложно при этом не стать драконом самому. Убийство ребенка… нет, я боюсь, такой поступок не может не искалечить безвозвратно душу любого человека.   — А если… если бы можно было убить ребенка и сразу же убить себя, чтобы не стать новым темным лордом?   — Самоубийственная миссия? — с интересом спросил Дамблдор.   — Да.   — А где гарантия, что, убив ребенка, этот человек захочет убить и себя? Он увидит, как некрасива смерть и захочет избежать ее… — все также доброжелательно ответил Дамблдор.   — Какое-то заклятие например… Непреложный обет?   — Не думаю, что можно заключить непреложный обет на собственную смерть, — улыбнулся Дамблдор, — Но для обета в любом случае требуются еще двое. Тогда будут погублены уже их души… Насилие это ловушка, это не выход. К тому же…   Дамблдор на минуту задумался, затем продолжил:   — К тому же нет гарантий, что, даже миновав одного темного лорда, мы не получим другого. Иногда пустая ниша так сильна, что сама затягивает в себя людей, заставляя их соответствовать уготованной им роли. Это может быть ниша избранного, спасителя. Когда мир во тьме, он нуждается в свете и надежде. И эта необходимость помогает людям раскрыть те свои черты, которые при других обстоятельствах могли бы никогда не проявиться. Но это может быть и ниша темного лорда. Не будь Волдеморта, кто знает, не стал ли бы им Родолфус Лестрейндж? Антонин Долохов? Нельзя недооценивать индивидуальное безумие Тома Риддла, но он бы никогда не достиг того, чего смог достигнуть, если бы его личное безумие не срезонировало с безумием коллективным. Со средой. С благодатной почвой. Поэтому, я не просто не считаю убийство еще ни в чем не виновного ребенка Тома Риддла допустимым, мне кажется это еще и совершенно бессмысленным.   — Я понимаю, профессор, — тихо ответила Гермиона, — Простите меня.   Дамблдор смотрел на нее с доброжелательной улыбкой. Его улыбка была совершенно удивительной — он улыбался не губами, а глазами, в которых блестели искры благодушия и нежности. Все черты его лица становились мягче и спокойней. Взгляд был полон неподдельной доброты и начисто лишен осуждения или снисхождения. Гермиона почувствовала, как вновь краснеет. Под таким взглядом было мучительно стыдно за свое малодушие и жестокость.   — Тебе не за что извиняться, Гермиона, — мягко ответил он, — Поиск легких решений антропологическое свойство человека. Но важен только выбор. И между легким и правильным очень важно выбирать второе. Может казаться, что спасение Регулуса Блэка не самый очевидный способ предотвратить ужасные события. Но важно именно то, что это спасение. Не насилие. Если что-то и может спасти наш мир, то любовь и милость. Я уверен в этом. И я бы никогда не отправил в прошлое человека, чтобы совершать насилие, каким бы оправданным оно ни казалось. Даже если это было бы справедливо для жертвы, это как минимум было бы слишком жестоко по отношению к тому, на чьи плечи легла бы страшная участь палача.    *** На следующий день Гермиона шла в кабинет директора с чувством неясного опасения. Она провела в 1979 году уже две недели и, как ей казалось, уже передала Дамблдору всю возможную информацию о будущем и даже прошлом. За все это время она ни разу не поднимала вопрос о том, что ждет ее дальше, решив, что он сам поставит ее обо всем в известность, когда придет время. К тому же она была слишком занята, даже чтобы просто задумываться о своем будущем. Но теперь, когда она сделала все, что было в ее силах, вопрос о своей собственной судьбе внезапно встал в голове ребром. К тому же она всю ночь прокручивала в голове слова Дамблдора, где он говорит о том, что не послал бы никого в прошлое совершать насилие, но вот послал совершать спасение. По этой фразе можно было сделать вывод, что ее роль не ограничивается лишь предоставлением информации. Заходя в кабинет, она хмурилась против воли, не в силах разгладить морщинку сомнений на своем лбу.   — Итак, Гермиона, — перешел сразу к делу директор, — Я думаю, что сегодня для разнообразия мы займемся обсуждением не прошлого и не будущего, а ближайшего настоящего.   От этих слов Гермиона подобралась. Она и сама хотела поднять эту тему, но Дамблдор, казалось, всегда предугадывал будущие вопросы и беспокойства.   — Все это время, что ты провела здесь, я непростительно пренебрегал твоим комфортом, не предоставив тебе ни волшебной палочки, ни даже сменной одежды кроме комплектов больничных пижам. В свое оправдание могу сказать лишь то, что для меня твое появление стало серьезной неожиданностью, и мои мысли были слишком заняты той информацией, которой ты снабжала меня. Это не оправдывает меня, но я надеюсь с твоей стороны хотя бы на небольшое понимание. Бытовые и организационные вопросы, к сожалению, всегда были моей слабой стороной.   Гермиона молча склонила голову на бок, слабо улыбнувшись. Собственный комфорт занимал ее сейчас в последнюю очередь. Да, жизнь без палочки была не удобной, но она по необъяснимым причинам считала, что не задержится в 1979 году достаточно долго, чтобы появилась объективная потребность в ней. Про сменную одежду… да, ее утомил вид магловских джинсов, футболки и черной школьной мантии, надетой поверх — той одежды, в которой она еще сражалась в битве за Хогвартс, три дня пряталась и скиталась по Запретному лесу и в которой жила в башне в роли пленницы. Она устала от нее, но опять же, ничего критичного. Каждый вечер она оставляла эту одежду на стуле и каждое утро находила ее там же чистой и свежей. При других обстоятельствах ее бы угнетала необходимость эксплуатировать труд эльфов, но сейчас — без палочки и в абсолютно пустом замке (отсутствие студентов все-таки сильно упрощало жизнь эльфов), она позволяла себе принимать их помощь без возражений.   Набравшись храбрости, она озвучила вопрос, ответ на которой, кажется, подсознательно уже знала:   — В этом действительно нет необходимости, профессор. Я ведь ненадолго здесь, правда?.. Или все же надолго?   Дамблдор внимательно смотрел на Гермиону не торопясь с ответом. Что-то в его взгляде изменилось. Выражение сочувствие и сильнейшей печали застыло в ярко-голубых глазах. Озорные огоньки, часто искрящиеся во взгляде, казалось, безвозвратно пропали.   — Гермиона, — наконец сказал он, — Мне ужасно жаль. И я бесконечно виноват перед тобой. Я, конечно, должен был объяснить тебе все это раньше. На самом деле, я должен был прямо указать это еще в том письме. Было чудовищно с моей стороны не указать сразу, что созданный нами с Николасом Фламелем маховик времени, к сожалению, не предусматривает пути назад. Это очень радикальное устройство, очень могущественное. И за любое могущество всегда приходится платить большую цену. Мне жаль, что ценой возможности изменить историю является твоя жизнь. Твоя нормальная жизнь, во всяком случае. Нет никакой, даже теоретической, возможности вернуться в будущее, потому что будущего еще нет, возвращаться просто некуда. Нет ни одной известной мне технологии, способной отправить кого бы то ни было в будущее. Будущее — это функция от слишком многих переменных, оно постоянно меняется. Пока прошлое не сформирует его, отправляться некуда.   — Но это еще не все. Даже если представить, что отправка в будущее была бы осуществима, ты все равно не смогла бы вернуться назад в свое время. Как ты уже знаешь, это устройство позволяет человеку вернуться в прошлое на десятилетия назад, но только в то прошлое, где его еще не было на свете. И алхимическая магия очень большой силы препятствует последующему рождению человека. Ты не сможешь вернуться в свое прошлое: твои родители, друзья и учителя не узнают тебя, потому что в новой версии будущего тебя больше не будет. К сожалению, эта та цена, которую нужно заплатить за возможность изменить прошлое. Человек может изменить прошлое лишь стерев себя из него. Я конечно же должен был сразу объяснить это. Мне очень, очень жаль.   Гермиона молча слушала объяснения директора, и слезы неостановимым потоком текли по ее лицу, падали ей на ладони, на ее колени. Попытавшись вытереть их, она покачала головой.   — Не нужно, профессор, все хорошо, — сказала она, сквозь никак не прекращающиеся слезы, — Я… вы уже знаете… я из семьи маглов, моя семья была под угрозой во время войны, мне пришлось стереть им все воспоминания обо мне и отправить в Австралию. Они при любом исходе не могли бы помнить меня. Мои друзья погибли на войне. А тех, кто не погиб, ожидало ужасное будущее. Мое будущее, если бы не прилетел Фоукс, скорее всего было бы лишь одной большой пыткой круциатусом до полного безумия. Это не вы отняли у меня нормальную жизнь, ее отняла война. Вы лишь дали мне шанс попробовать вновь сделать ее нормальной для тех, кого я любила и потеряла. Я очень благодарна вам за этот шанс, — и ее голос предательски дрогнул на последней фразе.   Все, что она говорила, было искренне. Но она так долго и старательно закрывала глаза на правду — на невозможность своего возвращения — что принятие еще не пришло к ней. Оно придет позже, после того как она позволит себе отгоревать.   Ее руки лежали на столе, теребя клочок разорванной бумажной салфетки. Она не замечала этого, как и не замечала, как сильно они дрожат, пока на них не легли большие и теплые ладони профессора. Он молчал, но слова и не требовались. За него говорил Фоукс, певший печальную, тоскливую песню на ее подрагивавшем плече.