Предотвращая неизбежные катастрофы

В которой Гермиона знакомится со своей новой жизнью и пытается с ней подружиться.   В тот день они больше ничего не обсудили. Дамблдор отправил Гермиону отдыхать, сказав, что все подождет до завтра. Гермиона слабо возражала. Но не потому, что чувствовала в себе готовность что-то обсуждать и планировать, а потому что сильно сомневалась, что на следующий день такая готовность появится.   Однако, к ее удивлению, здоровый четырнадцатичасовой сон после нескольких часов рыданий в подушку, действительно способен творить чудеса, а именно — примирить ее с реальностью и вернуть способность рационально мыслить. Все тело болело от пересыпа, мышцы ныли и жаловались, зато в разум и сердце вернулось спокойствие и уверенность в правильности происходящего.   — Как ты, Гермиона? — вместо приветствия спросил директор.   — Гораздо лучше, спасибо, профессор. Я готова продолжать наши занятия.   — Прекрасно. Тогда, я думаю, нам нужно подумать о твоей легенде.   Довольно быстро стала понятна основная проблема, стоящая перед ними. Волшебное сообщество очень маленькое и тесное, здесь все так или иначе хорошо друг друга знают. Колдуньи не появляются просто так в магическом Лондоне и не заводят знакомств с другими волшебниками. К обычной закрытости волшебного сообщества добавилась еще и усилившая во время войны подозрительность.   — Эту проблему, я думаю можно решить. Ты не появишься из ниоткуда, тебя представлю я.   — Но кем вы меня представите? Я не могу быть вашей ученицей (поскольку не могла посещать Хогвартс), я не ваша родственница, и я слишком молода, чтобы быть с вами знакома по работе или каким-то другим делам…   — Допустим, ты моя крестная дочь. Из другой страны.   — Единственный язык, который я знаю — английский.   — Тогда из Америки или из Австралии, — улыбнулся Дамблдор.   — Мой акцент выдаст меня...   — Акцент часто формируется в семье, а твои родители британцы. Просто долгое время жили заграницей.   — Они должны быть волшебниками, чтобы быть знакомы с вами. Разве не будет заметно, что этих британских волшебников никогда не существовало? Ведь их никто не знает, они не учились в Хогвартсе.   — Достаточно, чтобы один родитель был волшебником, второй может быть маглом. Допустим, волшебница — твоя мать с распространенным и незапоминающимся именем. Кэтрин Браун? Элис Скотт? Мэри Томас? Твой отец магл. Это также может объяснить их отсутствие в волшебном сообществе. Вы вполне могли жить жизнью маглов, не используя, или практически не используя магию. К тому же… — директор задумался, — Вопросы о твоих родителях сойдут на нет, если они по легенде погибнут. Это скорее всего неизбежный вариант в долгосрочной перспективе, ведь только он полностью снимает вопросы об их отсутствии в твоей жизни.   Гермиона кивнула, она понимала, что как бы ей не претил ореол сироты и страдалицы, это был, наверное, действительно единственный вариант.   — И сейчас это, к сожалению, не редкая участь светлых волшебников, поэтому не вызовет ни вопросов, ни подозрений. Более того, волшебники, дружные со мной и живущие магловской жизнью, — очевидная мишень пожирателей смерти. При условии, что они вернулись в Британию, конечно же.   — Да, наверное это логично, — задумалась Гермиона, — И это достаточно близко к реальности, потому что я маглорожденная и хорошо знаю немагический образ жизни. Но что делать с моим обучением? Я ничего не знаю об Ильвермони, чтобы правдоподобно претендовать на обучение там, и тем более о школе в Австралии. И это слишком легко проверяется, чтобы так рисковать…   — Я думаю, не нужно говорить больше, чем это необходимо. Если твои родители жили маггловской жизнью, вполне логично, что ты не посещала школу колдовства. А твои навыки можно объяснить домашним обучением и доступом к библиотеке Хогвартса — ведь по легенде ты моя крестная дочь и я друг вашей семьи. Ты даже могла посещать лекции Хогвартса через зеркало присутствия. Это также объяснит, если ты случайно проговоришься о каких-то деталях из Хогвартса, которые знаешь. Что ты думаешь об этом?   — Да, мне кажется, это звучит отлично. Не стоит, наверное, говорить об этом, но если тема поднимется, то лучше держаться как можно ближе к правде. Эта легенда покрывает два основных вопроса, которые могут возникнуть: семья и обучение, позволяя мне при этом быть достаточно убедительной…   Гермиона остановилась и задумалась, мысленно достраивая легенду и прощупывая ее с разных сторон. Размышления прервал голос Дамблдора:   — И еще один важный момент, Гермиона. Какие у тебя дальнейшие планы? Если ты хочешь продолжать обучение, ты можешь вернуться в Хогвартс на седьмой курс.   — Нет, профессор. Я бы предпочла продолжать пока практику вместо теории, — улыбнулась Гермиона, — Я бы хотела стать членом Ордена Феникса и помогать тем, что в моих силах.   — Что ж, не могу сказать, что я удивлен, — ответил Дамблдор и на секунду улыбнулся, но быстро вновь стал серьезным, — Однако, мне нужно предупредить, что будет непросто. Почти все члены Ордена очень хорошо друг друга знают — всю жизнь или почти всю жизнь. Работа в Ордене требует большого доверия, а тебе, как постороннему человеку, доверять будет сложнее. Но я бы очень хотел, чтобы ты как можно быстрее стала полноценной частью и нашего мира вообще, и Ордена в частности. Чтобы ты обрела новых друзей.   В пронзительно-голубых глазах Дамблдора мелькнуло сочувствие, и Гермиона непроизвольно расправила плечи, потому что сочувствие было тем, чего она всю жизнь старалась избегать по отношению к себе. И ей не хотелось, чтобы в ней видели лишь несчастного подростка и жертву обстоятельств. Она подняла подбородок выше и посмотрела на директора   Дамблдор, видимо, заметил эту перемену в Гермионе, и, когда он заговорил, его голос утратил излишнюю мягкость, обретя более формальные, деловые ноты. Он хорошо понимал, что сочувствием можно обидеть, и старался не допускать этого.   — И именно поэтому я бы хотел предложить тебе пожить первое время у Сириуса.   — У Сириуса? — глупо переспросила Гермиона. Она немного опешила от предложения профессора.   — Да. Если ты захочешь мы можешь найти тебе отдельное жилье, это не будет проблемой. Но мне кажется, что будет гораздо лучше, если ты поживешь у него. Это может помочь тебе лучше узнать членов Ордена, или, что точнее — им лучше узнать тебя. Сириус очень общителен и популярен. Он душа коллектива. Его все любят и ему все доверяют. Он живет один в квартире, которую купил на деньги от своего дяди. Твое пребывание у него, я уверен, не стеснит его. К тому же… если у нас все получится, то с Сириусом, возможно, будет жить и его брат Регулус. Им многое нужное сказать друг другу, время вместе так или иначе будет необходимо для них обоих. Но было бы гораздо лучше, если первое время между ними будет человек, смягчающий их удары друг о друга… достаточно независимый: не семья, которая всегда была на стороне Регулуса и не друзья Сириуса, которые, наоборот, всегда поддерживают его. А кто-то, кто попытался бы понять обоих и сгладить самые острые углы при необходимости. На самом деле, я думаю, что само присутствие постороннего человека уже будет некоторым буфером между ними. Я надеюсь, что это поможет им чуть лучше контролировать свои эмоции и даст время присмотреться друг к другу и к себе. Им необходимо найти общий язык, но это едва ли будет очень просто.   Гермиона слушала директора внимательно, невольно хмурясь от мыслей.   — Но если тебя смущает такая перспектива или…   — Нет-нет, — быстро перебила директора Гермиона, — Если Сириус не против, я конечно же тоже.   — Хорошо. Тогда завтра мы идем к нему.   — Завтра…?   — Завтра. А сегодня отправимся в Косой Переулок и, возможно, в магловские магазины для того, чтобы купить все необходимое.   *** Выйдя за пределы Хогвартса, Гермиона трансгрессировала вместе с директором на Чаринг-Кросс-Роуд недалеко от Дырявого котла. Она в очередной раз нервно поправила платье, в которое трансфигурировал профессор ее одежду. Оно было легкое, черного цвета, с короткими рукавами и поясом на талии, и оно очень ей шло. Платье было разумным выбором — в них ходили и девушки в магловских кварталах, и молодые ведьмы, все еще скептически относящиеся к брюкам и тем более джинсам. Оно было скромным, нейтральным и одновременно намекало на возможность печальных событий, которые заставили ее вернуться. Гермиону немного смущал короткий рукав, но Дамблдор наложил чары гламура на шрам ее правой руки: он не мог заставить его не саднить, но сделал невидимым для чужих глаз.   Но Гермиона все равно не чувствовала себя в этом платье уютно — наверное, она просто слишком давно не носила их. И слишком давно не чувствовала себя красивой и аккуратно одетой. Такое платье должно было добавлять ей уверенности, но она лишь чувствовала себя неловко от несоответствия плохо причесанной себя и красоты, в которую была одета.   Неловкости добавляло и присутствие Дабмлдора — высокого и статного, и одетого не в одну из своих привычных мантий ярких оттенков, а в графитного цвета магловский костюм — старомодный, но красивый. Ей было приятно общество Дамлдора, но ей было неловко, что такой человек как он тратит свое время на то, чтобы сопроводить ее за покупками одежды и палочки. Она отговаривала его как могла, объясняя, что прекрасно сориентируется сама и купит все необходимое, и что ей не хочется, чтобы из-за нее он тратил свое время на пустяки. Директор ответил лишь, что это не пустяки, а очень важно: он же обещал представить ее магическому сообществу. На это Гермионе возразить было нечего. Но непрошенный синдром самозванки все равно заставлял ее чувствовать себя неуютно.   Дамблдор же, казалось, этого совершенно не замечал. Он благодушно улыбался, со всеми здоровался и останавливался поговорить, всем представляя Гермиону и Гермионе — всех. «Гермиона Грейнджер, моя крестная дочь, дочь моих очень хороших безвременно погибших друзей. Недавно вернулась в Британию, да в такое время… Безумству храбрых, безумству храбрых…». Гермиона тоже всем улыбалась, жала руки, повторяя без конца как ей приятно. В итоге путь от Дырявого Котла до Гринготса занял сорок минут вместо привычных десяти. «И ведь это только начало».   К удивлению Гермионы, атмосфера магического Лондона почти ничем не указывала на идущую войну. Магазины и кафе были открыты, принимали посетителей. Разве что людей в Косом переулке было поменьше, чем обычно. Но, с другой стороны, была лишь середина июля, она обычно посещала его уже в августе, получив списки необходимых книг, когда все возвращаются из отпусков или готовятся к новому школьному году.   Война действительно не чувствовалась в атмосфере. Не чувствовалось ни напряжение, ни страх, ни усталость от них, так густо разлитые в воздухе последние два года в конце девяностых. Сейчас люди улыбались искренне и счастливо.   Но Гермиона быстро догадалась, что причиной таких улыбок и расслабленности, возможно, был сам Дамблдор. Ему все доверяли. Его все были рады видеть. Все были уверены, что пока он рядом точно ничего плохого случиться не может. Возможно, подумала Гермиона, люди просто устали бояться, и поэтому они так легко сбрасывают с себя оковы страха при первой возможности вздохнуть полной грудью. Это была грустная мысль, но Гермиона поняла, что тоже устала. Устала бояться, нервничать, переживать, поэтому ей оказалось также легко поддаться общему благодушию. И она сама не заметила, как ее смущенные и натянутые улыбки быстро стали широкими и искренними.   *** Сразу после Гринготса, где на ее имя был открыт счет, Гермиона с Дамблдором прошли к Оливандеру. Если тот и удивился, что у Гермионы не было палочки, виду он не показал. Зато Гермиона едва ли смогла сдержать эмоции, когда взяла в руки свою палочку — виноградная лоза и сердечная жила дракона, 10,75 дюймов в длину. Оказывается, эта палочка ждала ее больше 12 лет!   От внимания Оливандера это не ускользнуло:   — Мне приятно видеть, как вы рады, мисс. Такие эмоции при знакомстве волшебника со своей палочкой — лучшая награда для меня. Но могу ли я спросить вас, чему вы так удивлены?   — Я… эм… у меня была уже палочка, очень похожая. Можно сказать, почти такая же. И виноградная лоза, и длина.   — Любопытно, любопытно… Кто мастер?   — Ээ…   — Григорович? Йонкер? — подсказал Оливандер.   — Йонкер, — не очень уверенно ответила Гермиона.   — Гермиона очень долгое время жила в США, — пояснил Дамблдор, и Гермиона посмотрела на него с благодарностью.   Когда они вышли от Оливандера, ее настроение было прекрасным. Получив обратно свою палочку, она чувствовала не просто будто заново нашла старого друга, она нашла потерянную часть себя. В первые за долгое время она почувствовала себя целой, хотя без палочки даже не осознавала, как сильно ей не хватало ее. Как сильно ей не хватало магии и возможности ее творить.   Дамблдор продолжал знакомить Гермиону со всеми. Гермиона была счастлива, улыбчива и обаятельна. Кого-то она видела впервые, кого-то знала в прошлой жизни. В прошлой жизни. Удивительно, но думать о своей жизни как о прошлой оказалось неожиданно легко. Классики были правы: человек действительно привыкает ко всему.   В ателье мадам Малкин они провели почти два часа — два на удивление приятных часа, хотя покупка одежды никогда раньше не входила в список любимых занятий Гермионы. Но время за приятной беседой, чаем и примерками пролетело легко. Гермиона не замечала не только, как скучает по палочке и магии, она не замечала, как скучает по нормальной жизни. А магазины и покупка одежды было чем-то вроде привета из нее — из нормальной жизни. Из жизни счастливой, беззаботной и любимой.   *** На выходе из ателье их ожидали журналисты. Гермиона растерялась при виде десятка людей с фотоаппаратами, волшебными блокнотами и перьями, потрагивающими от нетерпения все записать. Глаза зарябило от вспышек. Она заволновалась.   На ее плечо мягко легла ладонь Дамблдора, и паника сразу ушла. Она с Дамблдором, значит все под контролем. Гермиона расправила плечи, подняла подбородок и мягко улыбнулась окружившим их людям.   Дамблдор как ни в чем не бывало убрал с ее плеча левую руку, выставив локоть так, чтобы Гермиона взяла его под руку. Они пошли вперед, и журналисты нехотя расступились.   — Профессор Дамблдор! Можно пару вопросов?    Не ожидая ответа, молодая белокурая журналистка — Скитер! — продолжила:   — Кто же эта прелестная юная особа с вами?   Журналисты одобрительно загудели вопросу.   — Мисс Гермиона Грейнджер, — громко представил свою спутницу директор, — Моя крестная дочь, дочь моих очень хороших, трагически погибших друзей.   Журналисты загалдели наперебой вопросами и просьбами рассказать поподробнее о мисс Грейнджер, но Дамблдор вместо ответов лишь попрощался со всеми:   — К сожалению, нам пора. Всего доброго, — и трансгрессировал вместе с Гермионой.   Гермиона оглядела широкую улицу, на которой они оказались.   — Маггловский район? — спросила она, хотя и сама прекрасно узнала его. Ее интересовало лишь зачем именно директор привел ее сюда.   — Совершенно верно. Будет только естественно, если у девушки, прожившей много лет в неволшебном мире, значительную часть гардероба будут составлять магловская одежда. К сожалению, нам пришлось довольно внезапно прервать наш визит в Косой Переулок. Я ожидал журналистов, но одно дело коротко представиться и совсем другое отвечать на дотошные расспросы. Жаль, что мы так и не успели зайти в твои любимые книжные, — Дамблдор знающе улыбнулся. По фрагментам ее воспоминаний он знал, что книги она боготворила.   — Все хорошо, я в другой день туда одна зайду. В любом случае, поход в книжный едва ли располагает к компании — я обычно провожу там слишком времени и напрочь забываю обо всем на свете, — она засмеялась.   — Так или иначе, я едва ли хорошая компания, Гермиона. Но сама скучность подбора одежды может сделать неплохой компаний даже пожилых преподавателей вроде меня.   *** Они ходили по магловским магазинам, покупали одежду. Скромность Дамблдора оказалась совершенно далека от реальности — он оказался замечательным советчиком, и, к удивлению Гермионы, хорошо разбирался в оттенках и фасонах даже магловских вещей. Его советы были ненавязчивы, но всегда точны.   Он использовал чары тишины, позволяющие им в перерывах между примерками обсуждать дальнейшие планы, легенду и другие подробности, не предназначенные для посторонних ушей, которые могли быть рядом даже в магловском квартале.   — Профессор, а вы тогда, в будущем, сразу поняли, что Р. А. Б. — это Регулус Блэк? — спросила Гермиона, пока они шли по улице до следующего магазина. — Мы довольно долго разгадывали тайну его личности… нашли его буквально случайно, потому что жили в его квартире.   — Да, Гермиона, предполагаю, что сразу. Видишь ли, обращение «Темный Лорд» является самой большой подсказкой. Так написать мог только пожиратель смерти или человек из их окружения. Это сильно сужает круг претендентов. Далее, нужен человек очень талантливый, большой магической силы — даже с инсайдом пройти барьеры Волдеморта под силу очень немногим. Ну и самое главное, этот человек должен был пропасть или погибнуть при загадочных обстоятельствах в 1979 году. Другими словами, все вместе безошибочно указывало на Регулуса — блестящего ученика, старосту школы и, к сожалению, пожирателя смерти, исчезновение которого было окутано тайной.   Какое-то время они шли молча: Гермиона обдумывала услышанное, а Дамблдор был далеко в своих воспоминаниях.   — Я думаю, что Сириус очень переживал после его исчезновения, — прервал молчание Дамблдор, — Наверное, даже считал, что смерть Регулуса — месть за его «предательство крови». Они почти не общались много лет, но я знаю, что безразличие Сириуса к своей семье напускное, особенно к своему младшему брату. Он очень тяжело воспринял принятие Регулусом темной метки, не находил себе места. Думаю, что исчезновение брата очень ударило по нему, особенно если, насколько мы можем судить, он считал себя виновным в этом.   — Бедный Сириус… — сказала Гермиона, — То есть и Регулус тоже, конечно.   — Да, — согласился Дамблдор, — Им обоим очень не хватает любви.   — У Сириуса есть близкие друзья…   — Да, Сириусу повезло гораздо больше. У него действительно есть близкие друзья. Хорошие друзья. Но они все равно не могут заменить семью. Особенно сейчас, когда его самый близкий друг начал жить своей жизнью. Я уверен, что Сириус очень рад за Джеймса, но это не мешает тосковать по нему.   Дамблдор остановился и развернулся к Гермионе.   — Я очень надеюсь, что у нас действительно получится исправить это. Но пока Сириус ни в коем случае не должен узнать о наших планах, чтобы потом не было разочарования. Разрушенная надежда может разбить сердце гораздо сильнее, чем самая ужасная, но ожидаемая весть.   — Но если… если не получится, — тихо сказала Гермиона, — Тогда Сириус должен узнать правду о том, что произошло с Регулусом.   — Да. Безусловно, — согласился директор, — Это снимет с Сириуса чувство вины и будет справедливо по отношению к Регулусу. Но не будем сейчас об этом думать. Пока нужно думать только о том, как этого не допустить.   Остаток времени они провели молча — каждый в своих мыслях.   Когда Гермиона абсолютно без сил от насыщенного встречами и впечатлениями дня вошла в свою спальню в Хогвартсе, в комнате ее уже ждали десятки пакетов с покупками, включая красивую бисерную сумку, немного похожую на ту, с которой она ходила за крестражами. Больше всего хотелось лечь спать, или хотя бы поужинать. Но времени ни на то, ни на другое не было. Вместо этого она выпила зелье восполнения сил и, сжав в руке разрешение на посещение Запретной Секции и взятие оттуда книг, написанное сегодня Дамблдором на коленке возле примерочной, побежала в библиотеку. Было пять часов вечеров, в ее распоряжении три-четыре часа продуктивной работы. Пять-шесть, если повезет уговорить мадам Пинс. Пока есть время она хотела потратить его на изучение зачарованных озер, инферналов, темных ядов и зелий, а также заклятий, сводящих с ума и темных магических барьеров.   *** Она проснулась рано, не было даже шести. Обычно, она любила просыпаться рано, чтобы полежать в постели подольше — конечно же, с книгой в руках. Но дел сегодня было много, поэтому такую роскошь она позволить себе не могла. К моменту, когда она разобрала все свежекупленные вещи и сложила их в теперь уже зачарованную сумку, ее волосы почти высохли после утреннего душа — почти. Стоило высушить заклятием, но бытовая магия никогда не была ее сильной стороной, а волосы (и без того совершенно не послушные) всегда очень плохо реагировали на попытки высушить их феном, или, тем более, магией. Рисковать сегодня она не хотела.   Она только успела поменять пижаму на новое платье — похожее на вчерашнее фасоном, но лавандово-голубого цвета, когда в дверь постучали.   — Да-да, — отозвалась она.   На пороге ее ждал Квилли с завтраком. Она улыбнулась ему и пригласила войти.   Они посидели вместе, пока Гермиона завтракала. Гермиона поблагодарила эльфа за все и рассказала, что сегодня, вероятно уезжает. Прощание получилось гораздо эмоциональнее, чем она ожидала. Хотя она обещала приходить как можно чаще, эльф прослезился — за это время они успели по-настоящему подружиться.   Прощание с мадам Помфри было не таким эмоциональным. Матрона сказала, что была очень рада знакомству с Гермионой, и будет рада увидеть ее вновь. Попросила беречь себя. Зато прощение с Хагридом было даже трогательнее, чем с Квилли. Лесничий сжал Гермиону в медвежьих объятьях и намочил слезами едва успевшие высохнуть волосы Гермионы. Гермиона тоже смахнула с глаз нахлынувшие слезы. Хагрида она очень любила. Они посидели с ним еще полчаса за чаем — от пирожных Гермиона вежливо отказалась, сославшись на то, что уже завтракала, вновь обнялись на прощание, и Гермиона побрела в сторону замка. Было без четверти десять утра. И лишь эта четверть отделяла ее от поездки к Сириусу. Все вещи были уже собраны — бисерная сумочка висела на ее плече. Гермиона вздохнула и ускорила шаг, медлить было бессмысленно.   *** Они трансгрессировали в затемненный переулок, выходящий на оживленную улицу Лондона — Рэндольф-авеню.   — Правила хорошего тона, конечно, не поощряют трансгрессию так близко к месту назначения, — пояснил Дамблдор, — Но Сириус совершенно не щепетилен в таких вопросах. Уверен, он был искренен, когда открывал для меня возможность трансгрессии даже непосредственно в дом и сделал открытое сообщение с камином из моего кабинета. Так сильно злоупотреблять его доверием мы, конечно, не станем, но некоторую вольность себе позволить можем. Вот здесь. Мы уже пришли.   На улице — с виду совершенно неволшебной — сновали машины и люди. Дома и магазины стояли плотно друг к другу. Они поднялись по лестнице одного из них — четырехэтажного таунхауса марсалового цвета. Гермиона посмотрела на большой металлический звонок старого образца.   — В этом нет необходимости, — ответил на ее взгляд Дамблдор и, даже не доставая палочки, одним лишь взмахом руки открыл дверь.   Спустя еще четыре лестничных пролета — на третьем этаже — они остановились у большой черной двери, обитой кожей. Здесь уже не было ни звонка, ни глазка, ни номера квартиры. Ничего. Гермиона улыбнулась — волшебники, живущие в магловских домах, совсем не привлекают к себе внимание. Смешиваются с толпой. Впрочем, она не сомневалась, что дверь в квартиру Сириуса действительно не привлекает к себе внимание, чары отвода глаз маглов здесь были наверняка. Но все равно забавно.   Дамблдор палочкой коснулся двери, и раздалась мягкая трель звонка. Дверь распахнулась сразу же — гостей явно ждали.   На пороге стоял удивительно красивый юноша двадцати лет. Высокие скулы, черные волосы, ленивыми крупными волнами спадающие по лицу, миндалевидные серые глаза, загоревшиеся при виде Дамблдора. Даже ожидая увидеть молодого Сириуса, Гермиона не сразу узнала его в этом молодом человеке. Ни одна фотография не могла даже близко передать его небрежную красоту. На директора он смотрел с обожанием, а на Гермиону даже не бросил и взгляда — что было странно, учитывая, что Дамблдор специально привел к нему человека для знакомства.   — Профессор! Очень рад вас видеть!   — Здравствуй, Сириус, — поздоровался директор.   Гермиона попыталась повторить приветствие, но пересохшие губы ее не послушались.   — Сириус, пожалуйста познакомься, эта прекрасная молодая ведьма — Гермиона Грейнджер, моя крестная дочь. Гермиона, этот блестящий молодой человек Сириус Блэк — член Ордена, — продолжил он.   — Очень приятно, — выдавила из себя она.   — И мне!   Лишь теперь взгляд Сириуса скользнул по ней, на его лице была вежливая, но незаинтересованная улыбка.   — Проходите, проходите… Чая, кофе?   Они прошли на кухню — даже скорее столовую, судя по размеру комнаты. Духовка, плита, раковина и холодильник (все магловское) полностью терялись на фоне большого овального стола из массивного дерева — здесь даже без магии легко могли разместиться двенадцать, а то и двадцать человек.   Пока Сириус заваривал чай — совершенно без магии — Гермиона огляделась. Квартира была большая, двухэтажная, судя по лестницам, ведущим наверх. Очень чистая. Гермиона не ожидала ни такой чистоты, ни такой мебели — думала, будет что-то посовременнее и попроще, неформальнее.   Сириус взмахом палочки подал им чай, и сел, по-турецки скрестив ноги, на стул. Сейчас Гермиона уже не понимала, почему сначала смутилась и даже не узнала его лицо. Хотя оно было таким молодым и таким другим — беззаботным и радостным — это все равно было очень хорошо знакомое ей лицо Сириуса. Он был в черных потертых джинсах и сером лонгсливе, на котором было написано какое-то имя, странные графики диаграмм и бессмысленная фраза Unknown Pleasures — «Неизведанные удовольствия».   Разглядывая Сириуса, Гермиона почти не слушала, как Дамблдор рассказывал ему ее легенду, почти с завистью отмечая лишь как спокойно и уверенно звучал его голос. Ей самой не хватало ни спокойствия, ни уверенности. Сердце билось в бешеном ритме: когда она соглашалась на это, она и представить себе не могла, как сложно ей будет смотреть на молодого Сириуса. Общение с Дамблдором было абсолютно другим опытом, она не чувствовала себя так странно, возможно потому что их роли едва ли изменились: он оставался ее профессором, она — его ученицей. Не было ни диссонанса, ни этого странного чувства в груди. Сириус же больше не был крестным ее лучшего друга, он был ее ровесником. Или, возможно, дело в том, что Дамблдор умер на 116 году жизни, всеми признанный и любимый, а Сириус — совсем молодым, с неснятыми обвинениям в преступлениях, которых он не совершал, проведя последние годы в бегах и взаперти. Смотреть в такое красивое, беспечное молодое лицо, осознавая, что возможно через два года его посадят ни за что в тюрьму, обвинив в предательстве лучшего друга, было… больно. Она почувствовала подступающие слезы и низко отпустила голову, пытаясь отвлечься от своих мыслей и прислушаться вместо этого к словам директора.   — …Гермиона очень сильная молодая ведьма, человек, которому я бесконечно доверяю и чьим мужеством восхищаюсь. А также наш новый член Ордена.   Теперь Сириус посмотрел на нее с интересом, и его улыбка стала еще обворожительней.   — Я пришел к тебе с просьбой, Сириус, — голос Дамблдора стал серьезным, — как я уже сказал, Гермиона новый член Ордена. Кроме меня у нее нет знакомых в Лондоне, она не знает никого здесь. Поэтому хотел бы попросить тебя, чтобы какое-то время Гермиона пожила у тебя.   Улыбка Сириуса не дрогнула от такой прямоты, но взгляд стал вопросительным. Дамблдор продолжил также невозмутимо:   — Практически все члены Ордена живут либо с родителями, либо завели собственную семью. Ты живешь один, и, будучи общительным человеком, я надеюсь, не будешь против такого злоупотребления твоей добротой. Я полностью доверяю тебе, иначе не пришел бы с такой просьбой. Наверное, это очень эгоистично с моей стороны, но мне будет гораздо спокойнее, если Гермиона будет жить не одна, а другим сильным волшебником. У меня самого нет другого дома кроме Хогвартса, и компания пожилого человека вроде меня не то, что нужно молодой ведьме, особенно учитывая, что Хогвартс так сильно отдален от Лондона. Что ты скажешь, Сириус? Если тебя это стеснит, я ни в коем случае не настаиваю на этом.   Но добавлять последнюю фразу было уже бессмысленно, потому что улыбка Сириуса уже была широкой, ясно давая понять, что просьба встречена энтузиазмом.   — Без проблем, профессор! Если Гермиону не пугает громкая музыка, шумные компании и почти полное отсутствие владения бытовой магией, я более чем счастлив если она будет жить здесь, — обнажив белоснежные зубы ответил Сириус.   Гермиона вежливо улыбнулась в ответ и пробормотала какую-то благодарность.   Всего за двадцать минут проведенные здесь она с пугающей ясностью осознала, что вся затея с проживанием здесь — катастрофа. Неизбежная, абсолютно неизбежная катастрофа. Как она будет смотреть в это красивое, молодое лицо и не вспоминать события следующих двадцати лет, которые сотрут всю беззаботность, радость, потушат блеск в глазах, ожесточат пока еще мягкие черты? Только бы не расплакаться. Идея была чистым безумием, она безрассудно переоценила свои силы. Катастрофа. Но пути назад уже не было.