Эксперимент №1.

Джеймс вышел из Института Общественности, чувствуя, что он выполнил свой гражданский долг. Может, он и соврал, что цель не была обнаружена, ведь на самом деле он с этой "целью" до ее дома под ручку шел, зато он выдал название "Общества", что тоже было крайне важной деталью. С другой стороны, внутренний голос подсказывал, что гордится тут нечем, что предательство есть предательство. Но для Джеймса иного выбора уже не было. В конце концов ему пришлось бы выбрать одного из двух, это был лишь вопрос времени, и рано или поздно Джеймс должен был решиться: справедливость или консервативное общество. Все внутри подсказывало, что выбирать надо было Хоупса. Это было самым логичным решением: Уильям представлял реальную угрозу, а что мог сделать Вундарсту Морис? В памяти всплыли слова Уильяма, и Джеймс почувствовал, что снова начал бледнеть, идя по улице в направлении Оксфорд-стрит. Морис был слишком недосказанной, слишком скрытной личностью, настолько неясной, что его тень говорила о нем больше, чем он сам. Убийца, не видящий препятствий к достижении своей цели, идущий по головам ради желаемого, пренебрегающий другими — так его видела Партия, так его видела страна. Освободитель, спаситель и идол справедливости — так его видели люди из кружка и некоторые особенно заинтересованные гражданские. Как можно было охарактеризовать эту двойственную улыбку, эти жесты, эти недосказанные фразы и взгляд, о который иной раз можно порезаться? Одно Джеймс решил наверняка. Доверие — это не то, что можно испытывать к юному революционеру. Вундарст не знал, какими речами бледнолицый пудрил мозги членам "Эксперимента", но знал, что с ним такой трюк не пройдет. Шаг Джеймса становился увереннее, острый нос гордо приподнялся. Да, не пройдет. Его, члена Института Общественности, опытного разведчика и преданного союзника Партии, друга Уильяма Хоупса, так легко обмануть не получится. Джеймсу казалось, что больше он никогда в жизни не клюнет на этот взгляд, на эти "я лично буду ждать". Вундарст дошел до того, что был почти уверен, что на самом деле его никто не ждет, а все это — лишь напускной вид, все только для того, чтобы завоевать его доверие. "Назад пути уже нет, я выбрал Хоупса" — думал Вундарст, идя по улице и подходя к назначенному дому. Вундарст быстро достал телефон и набрал номер Уильяма. Мистер Хоупс ответил почти сразу же. — Вундарст, снова Вы? Внимательно слушаю. Джеймс сделал один вздох и спокойно сказал. — Я обнаружил "Эксперимент №1". Сегодня их собрание будет на Оксфорд-стрит Восемнадцать. Голос в трубке молчал. Затем он послышался вновь, весьма задумчивый. — Значит, вот как мы поступим... Вы будете на том собрании, а затем доложите мне все, что там было упомянуто, — Уильям на секунду остановился. — Это опасная работа, Джеймс. Не подведите меня. В телефоне послышались гудки. Побледневший Джеймс медленно убрал его в карман. "Я выбрал Хоупса", — повторил он про себя. Предатель! Изначально вступить в Общество, прийти на собрание, познакомится с лидером, а теперь начать сливать о них информацию Хоупсу! Джеймс бледнел все больше и больше, но не из-за этих мыслей. Страшнее всего было другое. Страшнее всего сейчас было зайти туда и увидеть фигуру "Принца", уловить эти светящиеся глаза, эту ядовитую улыбку. Почувствовать на себе взгляд тени, обернутся и посмотреть в ответ, как ни в чем не бывало, как будто ничего не случилось. Отвечать и поддакивать ему, думая: "Я выбрал Хоупса". Следующее, что Джеймс увидел, была дверь с номеров "18". Рыжий не сразу понял, где он оказался, а когда понял, то незамедлительно постучался. Именно "незамедлительно" — до безумия боялся, что передумает. Дверь ему открыло крысоподобное существо. Когда видишь таких людей, воображение всегда дорисовывает длинный облезлый хвост сзади, острую мордочку и глупенькие черные глазки-бусины. Увидев Джеймса, Крыса ссутулилась и отошла в сторону, указывая руками в благоговейном жесте на коридор и шипя сквозь выпирающие острые зубы: "Мы вас ждали-с". Вундарста пробрала дрожь, когда он кинул один взгляд на Крысу. Ему стало так мерзко, так противно на душе, что он тут же поспешил пройти в дальнюю комнату, на которую указывал среднестатистический льстец. Интерьер в квартире был гротескно-траурный, как будто в семье владеющих собственностью кто-то погиб, а сегодня были поминки. Длинный, темный коридор, в конце которого горела одна-единственная открытая комната, белоснежные лилии в вазе на столике около зеркала в прихожей, точь-в-точь такие же, какие Джеймс представлял, когда размышлял, в какой квартире мог бы жить Морис. Может, это как раз и была одна из его квартир? "Черт разберет этого революционера," — подумал Джеймс, толкая массивную дубовую дверь. Тысячи огней тут же на секунду ослепили его. Вундарст остановился, как вкопанный, пораженный красотой залы, обилием света и цветов, блеском ярких украшений и широтой пространства. Комната как будто выделялась из всех остальных, не была частью помещения. Губы рыжего чуть приоткрылись, он с жадностью рассматривал все, с фанатичным желанием впитать каждую крупицу света. Он давно не видел ничего подобного — да и где увидеть? Вечно туманные и дождливые улицы города не показали бы настоящего блеска никогда, они скрывали богатую жизнь и светские развлечения под оборванными плакатами. "Все равны" — вот их лозунг. Все равны на улицах, на работе, но разность людей нельзя было отобрать у них в их же домах. Это и была так называемая "свобода личности", для Партии — ненавистный враг. — Впечатляет, не так ли? Джеймс обернулся и застыл. Рядом с ним стоял никто иной, как Морис. Залитые лаком короткие черные кудри, красный галстук на белой рубашке и неизменная бледность лица — все осталось так, как было в их последнюю встречу. Серые глаза азартно поблескивали, осматривая Вундарста. Бордовые от запекшейся на них крови губы искривились в искренно-надменную, но при этом одобрительную улыбку. Кровь на губах его не портила — наоборот, она ему даже шла. Было видно, что искусаны они были от волнения, никак не отражающегося на образе Мориса. — Это Ваша квартира? — Джеймс спросил, отходя от первого впечатления. — Нет. Хозяйка — моя старая знакомая. Больше Вам скажу, она — почти заинтересованное лицо. Точнее, ее дочь, а значит и она. Матери часто зависят от своих детей, Вам не кажется? Ах, что же это мы стоим на пороге, — тут же спохватился МакАдам, приглашая Джеймса пройти. — Пойдемте, пойдемте. Вас все ждут. При этих словах Джеймса ударило его же самолюбие. Морис обходился с ним не как с подчиненным, а как с товарищем, практически другом. С каждой секундой пребывания здесь совесть разъедала его все больше и больше. Морис провел его к круглому столу, за которым сидело семь человек, включая их двоих. Предводитель сел за него, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Слева разместилась Крыса, тут же вбежавшая в залу, когда Джеймс и Морис отошли от входа. Вундарст сел по правую руку Мориса, изредка кидая на него косые взгляды. Джеймс сам уже начинал покусывать свои губы, но вовремя остановился — это выдавало в нем тревожность. Когда все собрались, Джеймсу наконец удалось тщательнее рассмотреть собрание. Все это были люди от двадцати до тридцати, в крайнем случае тридцати пяти лет. Они были прилично, почти с иголочки одеты, трое из них не сняли шляпы, входя в помещение. Было ли это своеобразным протестом, "прелюдией" в абсурдной революции, но выглядело это жалко и явно было не тем, чем можно гордится. Однако Морис был не против, а раз "Принц" не имел возражений, то и остальные не имели права возражать. Такова была иерархия, конструкция "Общества". Джеймс с унынием подумал, что эта маленькая группа революционеров была чем-то похожа на современный Лондон, а все остальные не были достаточно умны, чтобы разглядеть это. Морис мог разглядеть, но закрывал на это глаза. По нему было видно, что, сколько бы он ни отрицал (а он был обязан это отрицать), но власть ему нравилась, и выходить из удобного положения он, очевидно, не хотел. — Итак, господа, — послышался его дерзкий голос, и все тут же обратили на "Принца" свое внимание, — если вы готовы, то я начну. Сегодня мы все в сборе, и я очень рад это видеть, ибо я хотел бы объявить дату нашего первого официального выхода в общество. Это будет наш так называемый Эксперимент. Собрание зашепталось. Да и как тут не подняться общему восторгу и волнению — выход в общество означал первые шаги к серьезной Революции. — Как вы все знаете, скоро наступит такая дата, как День Независимости. Вы должны понимать, господа, что это будет прекрасный маневр! Правительство занято подготовкой к всеобщему празднику, а люди пребывают в полном спокойствии, вот тут-то на сцене появляемся мы. Плана, как такового, нет, мы просто выбираемся на площадь и организуем небольшое выбивающееся из планов Партии событие. Кто-то в собрании закашлялся. Морис тут же поднял на него глаза. — Вас что-то не устраивает? — А нет ли в этом всем какого-то личного чувства эстетики? — Подал голос Некто из толпы (Джеймс прозвал его "Некто", ибо ничьего лица кроме, очевидно, Мориса, Вундарст не запомнил.) Морис побледнел от злости. Серые глаза вспыхнули. — Черт, очевидно, что есть! Позвольте, джентльмены, кто из нас не эстет? Вам ли упрекать меня в том, что я хочу сделать все красиво? — Он успокоился и, пригладив прядь волос, продолжил. — День Независимости удобен и практичен. Кто-то еще хочет возразить? Но вопрос был риторическим: все уже сидели, притихнув, как мыши. Морис обвел кружок своим внимательным взглядом, затем вздохнул и вновь улыбнулся. Тишину прервал звук открывающейся двери. В комнату тихим шагом вошла девушка. Ее аккуратная фигурка в черном платье вырисовывалась на фоне света комнаты. Темные вьющиеся волосы спадали до плеч, обрамляя белоснежное, траурное лицо. Легкий румянец выступал на щеках. Бледность была ненатуральная. Бордовые губы, сложенные в одну тонкую полоску, дрогнули. Длинные густые ресницы прикрывали глубокие глаза. Болотные — в них можно было увязнуть, утопиться в этих бездонных блюдцах, добровольно встретить смерть. Она была хороша собой, даже слишком. На вид мисс было не больше двадцати. У Джеймса перехватило дыхание. Он смотрел на леди, как на последнюю надежду, как на что-то драгоценное, единственное и неповторимое. Его бледные ресницы распахнулись, щеки покрылись оживленным румянцем. Морис даже бровью не повел. — Позвольте представить Вам, господа. Мерлин Элфорд — дочь хозяйки этой квартиры и наш верный союзник. Мерлин, душка, тебе нужно что-то? — Он льстиво улыбнулся, закуривая. Мерлин вспыхнула и ответила не сразу. Только потом Джеймс понял, что она смотрела на Мориса точно такими же глазами, какими Вундарст смотрел на нее. — Я только за книгой... Впрочем, если я могу посидеть с вами... — Безусловно. Она растеряно улыбнулась. Крыса тут же освободила место, и Элфорд села рядом с Морисом. — Позволь тебе представить. Джеймс Вундарст, мой товарищ. Мерлин улыбнулась рыжему. Тот посмотрел на нее в ответ и тоже слегка улыбнулся. — Приятно познакомится... — тихо сказал он, почти сразу же отворачиваясь. Мерлин улыбнулась шире. До конца собрания она слушала его с упоением, а Джеймс не слышал ничего, кроме стука своего собственного сердца в висках. Никогда раньше он не видел ничего подобного — идеального создания, имеющего в себе все; не обделенного природой творения; белую лилию, трепетно тянущуюся к солнцу. А солнцем был Морис, кажется, только из чувства собственного достоинства пригласившего ее присоединится, а Мерлин и этому была рада, хотя понимала все лучше, чем кто бы то ни было. По домам все разошлись уже поздно ночью. Комендантский час начался, но Морис на этот раз не удосужился предложить Вундарсту свою компанию, сказав, что переночует там же. Джеймс брел по улицам, как в лихорадке, и не было понятно, повлияло ли на него так выпитое в этот вечер шампанское или знакомство с прекрасной леди, что проводила его до дверей, вновь мило улыбнувшись.

***

Вундарст шел по чему-то мягкому. Посмотрев себе под ноги, он увидел белые лепестки. Они ломались под ногами, как черепушки разбитой вазы. Рыжий шел вперед по длинному, не кончающемуся коридору. В его конце стоял силуэт девушки. Джеймс ускорил шаг. До тени оставалось всего несколько метров, как она тут же рассыпалась на сотни других темных бликов, исчезая из виду. Вундарст прошел дальше. Коридор начал наклоняться влево, пространство дало сбой, и Джеймс упал на лилии. Вверх посмотреть он почему-то не мог. Когда рыжий встал, его спина похолодела от ужаса, а сам он побледнел, как полотно. Перед ним был крест. Снизу по нему начали подниматься лилии, касаясь Его ног, окрашиваясь бордовой кровью. Морис висел на кресте, освещенный белым пламенем солнца. Его тело было холодным, голова склонилась вниз так, что пряди волос закрывали глаза. На труп слетались вороны, расклевывая рваную рану под ребрами. Невидимый хор из-за креста выводил "Лакримозу" Моцарта. Внизу — тени людей. Одна из них вырисовывалась в полноценную фигуру — Мерлин в пышном черном платье, упавшая на колени, плачущая, протягивающая свои руки к Нему, шепча лишь одну фразу: "Смертью смерть поправ". "Смертью смерть поправ" — повторяли за ней тени. Вундарст сделал шаг назад. Затем еще один. Развернулся и побежал. Прочь из дома, прочь от Мориса, прочь. "Смертью смерть поправ", — выводил в голове невидимый хор. "Смертью смерть поправ", — шептал Джеймс одними губами, и бежал, бежал, не оглядываясь. Его разбудила боль в ребрах.