Эксперимент №1.

Взгляд пустых, мертвых глаз направлен на зеркало. Джеймс часто пытался угадать их цвет, даже спрашивал некоторых своих знакомых, но все без толку. Никто не давал четкого ответа на поставленный вопрос: "Какого цвета мои глаза?" Обычно они неопределенно качали головой, пожимали плечами и мямлили: "Ну, вроде, голубые." Не голубые. Этот цвет не так назывался. Может, у белых, как молоко, радужек и был голубоватый оттенок. Молочно-голубые глаза с ярко-черными зрачками. Были бы зрачки бледнее, можно было бы сказать, что это глаза слепого, хотя зрение у Вундарста было превосходное. Странный, поглощающий все цвет. Джеймс еще ни разу не встречал подобных его глазам глаз. Ресницы были светлыми и длинными и в постоянном флегматичном жесте прикрывали молочно-голубые блюдца глаз. Под ними тени — следы бессонных ночей. Бледность расползалась по всему лицу, как чума, заражающая клетки, заставляющая Джеймса тускнеть, отходить на второй план. Его особенность, — глаза, — сделала его таким, как все, нет, даже хуже всех. Глаза — сбой, ошибка природы, ненужный элемент. Глаза — зеркало души. Приравнивать глаза к ошибке равняется тому же, что и приравнивать к ней Джеймса. Он что, действительно решился? Джеймс стоял, опираясь руками о раковину. Такой же белый, как мрамор, как керамика, из которой эта раковина была сделана. "Белая квартира" не просто так досталась именно Вундарсту. С ней он тоже сливался, становился обычным. Неужели Партия предугадала все наперед? Знала характер Вундарста, его будущее уже по одному его лицу, взгляду, глазам? Что значило для Джеймса будущее? С недавнего времени он перестал быть уверен в его существовании. Рыжеволосый не знал, что случится с ним завтра, да что уж завтра — что случится через несколько часов. Будущее, как нескончаемый промежуток времени, не умещалось в его сознании, выходило за рамки, пробивало потолок ванной и стремилось куда-то ввысь, что его уже не было видно, что можно было смело заявить, что его не существует. Джеймс не мог представить себя в будущем так же, как не мог представить себя в прошлом. Его память сузилась до нескольких месяцев, все остальное начинало стремительно пропадать с того момента, как Вундарст вступил в Институт. Муха проползла по стене, закружила над рыжей головой и опустилась на что-то в ванне. Джеймс обернулся и подошел. Через секунду он побледнел и с омерзением отшатнулся. Насекомое медленно ползло по кончику носа вверх, остановилось на лбу и вновь взлетело. Труп Мориса лежал ванне. Он тоже сливался бы с ней, если бы грудь не превратилась в кровавое месиво. Ребра были переломаны, сквозь них было видно легкие. Капли крови стекали вниз по животу, оставляя за собой бледно-красную дорожку. Два серых безжизненных глаза смотрели вверх. Им не было суждено сдвинутся с места. Джеймс подошел к краю ванны, дрожа и рассматривая труп ближе. Сердца не было. Вундарст в страхе обернулся. Собственное отражение смотрело на него с тревогой. Уголки рта, губы и кончик носа были испачканы чужой кровью. Сознание помутилось. Металлический вкус во рту становился все ощутимее и ощутимее. Вундарст закрыл глаза. Когда Джеймс открыл их, все прошло. Не было ни трупа, ни крови — ничего. Джеймс кашлянул один раз, затем второй, а на третий его вырвало кровью. Боль в ребрах усилилась. Белоснежная керамика окрасилась в красный. "Я схожу с ума," — пронеслось в его голове. Неужели что-то может на него так сильно влиять? Джеймс достал телефон из кармана брюк, вытирая тыльной стороной ладони уголок рта.

***

Джеймс шел по улице, не понимая, где он находится. С каждым шагом боль только усиливалась. Бледные глаза смотрели на улицу в поисках чего-то, что так и не нашли. Заходя в Институт, Вундарст так же осмотрелся. Боль немного утихомирилась.

***

Джеймс постучал костяшками пальцев по массивной двери. Ему незамедлительно приказали войти. Все собрание уже было в сборе. В одинаковой одежде, с одинаковым выражением лица, шесть членов Института сидели за длинным столом Двенадцать глаз уставились на Джеймса, когда он вошел. Рыжий вежливо кивнул, поджал губы и сел по правую руку Уильяма Хоупса, разместившегося во главе стола. Тот одобрительно кивнул, Джеймс не удостоил его даже взглядом. Сложив руки в замок и кладя их на стол, Вундарст приготовился слушать часовую лекцию о ситуации в городе. Впрочем, его ожидания были разрушены почти мгновенно. — Мистер Хоупс, все в сборе, — констатировал кто-то из собрания. Хоупс лениво обратил свой взгляд на этого человека. Джеймс уже привык находить в его жестах сходство с Морисом, но в этот раз его даже пробрала дрожь. — Итак, джентльмены, — начал он достаточно бодро. — Вы знаете, почему мы здесь. Мистер Вундарст сегодня утром оповестил меня, что наша главная проблема (в системе она числится как Q87WX, но ни для кого не секрет, что оппонентом нашим является никто иной, как Морис МакАдам) начала действовать. Мотивы их нам пока что не известны, но цель вполне очевидна. — Морис МакАдам? Уж не наш ли прошлый сотрудник? — В голосе одного из собрания проскользнула ненависть. — Естественно, это чистый предатель. — Сотрудник?.. — Прошептал Джеймс. Боль в ребрах, уже почти незаметная, вновь усилилась. Морис — бывший сотрудник Института? С каждым днем его тень становилась все явнее и явнее, фигура все четче вырисовывала свои контуры. Как далеко он успел пройти по этой карьерной лестнице? Знает ли его так же хорошо мистер Хоупс, как знает Джеймса? Загадка их сходства только в том, что Морис был тоже воспитан под влиянием Института Общественности? Джеймс побледнел. Это меняет все. — А Вы не знали? Вундарст отрицательно покачал головой. — Предатель, замышляющий бунт! — Надрывался один из семи за столом. — Арестовать! Мистер Хоупс, вышлите вооруженный отряд на площадь в день мятежа! Мы... — Нет, подождите! — Хоупс перебил, стукнув кулаком по столу. — Нам нужно более последовательное решение для этой проблемы. В собрании повисла тишина. Семь человек думали об одном. Джеймс решился подать голос первым. — Что же тогда нам делать с Морисом? — Он обернулся к Хоупсу. — Идейный революционер, "герой слабоумных"... Что мы можем предпринять против него? Светловолосый юноша, сидевший рядом, хмыкнул. Джеймс узнал в нем одного из членов партии — Оливер Джексон, человек, равный Уильяму Хоупсу. "Все настолько серьезно, что был приглашен человек из Партии?" — Мы не можем позволить ему делать, что он хочет. Его полоумные поклонники выйдут из-под контроля. Вундарст нахмурился. — Но как мы можем остановить его? Его очарование растет с каждым мгновением. Еще немного, и люди могут выбрать его главой Партии. — Я вижу, как возникает что-то нехорошее, — задумчиво произнес Хоупс. Толпа коронует его, а Партия это запретила бы. Один такой человеческий экземпляр понесет за собой кровь и разрушения. Хоупс скривился, говоря это. Оливер приподнялся с места от азарта. — Вы думаете, Партия будет стоять вокруг, подбадривая и аплодируя, когда они увидят коронованного Мориса? Но что насчет наших людей? Если они поймут, что у нас сдали нервы... Вам не кажется, что они заслуживают большего? Впрочем, народ можно направить в правильное русло... Но что делать с этим "кружком", как его там, "Эксперимент №1"? Как нам поступить с, по вашему выражению, "этим человеческим экземпляром", раз мы не можем посадить его за решетку? — Не забывайте, он смог избежать наказания за предательство Института. Таких сразу устраняли. Морис умен и хладнокровен, раз все, что он делает, все еще сходит ему с рук, — сказал один из семи. — Глупцы, вы говорите так, как будто мы играем против самого Бога! — Вскрикнул Хоупс, сверкая глазами, — наши ставки пугающе высоки. Мы должны полностью избавиться от него. Как и любой предатель, во благо страны Морис должен умереть. По собранию прошелся шепот: "Должен умереть." Джеймс сидел с бледным, как полотно, лицом. То, что Мориса казнят, означало бы смерть его идеологии, фактически смерть его Бога. Вундарст не был готов отречься от последней надежды. Но он сам предал ее. Сам позвонил Уильяму, рассказал все, что было на заседании Общества. Джеймсу не нравилось свое поведение. Все его доносы были так импульсивны, что информация могла и исказится под натиском эмоции. Он должен был взять себя в руки, но ему что-то мешало. День Независимости наступал, приближался с каждой секундой. В памяти Джеймса вырисовывался образ Мерлин, ее преданный взгляд, ее правильные черты лица. "Она будет участвовать в мятеже..." Вундарст резко встал из-за стола, направившись к двери. Двенадцать одинаковых глаз уставились на него с непониманием и осуждением. Выходя, Джеймс услышал голос Оливера за спиной. — Он отличается от Q87WX настолько сильно, что меня начинает это пугать. Хоупс лишь вздохнул.

***

Вундарст быстрым шагом направлялся к Оксфорд-стрит восемнадцать. Стук каблуков по тротуару, словно похоронный марш, отсчитывал секунды до смерти Джеймса. Его намерения были ясны и решительны. Остановившись около двери, Вундарст постучал. Дверь ему открыла служанка. — Мисс Элфорд дома? — Проходите. Темный коридор, уже знакомый Джеймсу, вел в гостиную, куда ему указали пройти. Коридор напоминал своеобразную черную дыру, которая забирала человека, а затем телепортировала его в одну из комнат. В памяти всплыл недавний сон, и Джеймс невольно посмотрел под свои ноги, как будто пытался разглядеть там лепестки белых лилий. Но увидел он их не под ногами, а около зеркала, там же, где они стояли в прошлый раз, правда уже немного завядшие. Несмотря на это, их приятный аромат продолжал быть достаточно сильным, чтобы поднять голову, когда проходишь мимо них. Вундарст прошел дальше и приоткрыл дверь в гостиную, заходя внутрь и садясь в одно из кресел. Теперь она казалась уже не такой яркой, а самой обычной, может быть, даже в большем трауре, чем весь дом. В этом месте навязчивые мысли особенно сильно говорили в голове, закрывая глаза и уши, затемняя сознание. Джеймс пришел в себя только через несколько минут, когда услышал скрип двери, точно такой же, какой был во время собрания Общества, когда— Вошла Мерлин. Ее тонкая элегантная фигурка как будто постепенно вырисовывалась на фоне мрачной гостиной. Все в том же черном пышном платье, с алой лентой на талии, которая делала ее еще стройнее. Черные волосы каскадом спадали на плечи, обрамляли красивое, безумно красивое лицо, на которое иной раз было больной смотреть. Джеймс встал, весь бледнея от незримого благоговения перед этой персоной. Мерлин подняла руку в останавливающем жесте. — Сидите, — раздался ее мелодичный, мягкий голос. Вундарст покорно сел обратно. Мерлин устроилась в кресле напротив, кладя руки на подлокотники. Они молчали несколько минут, и, казалось, никто не видел необходимости прерывать эту звенящую пустоту, всеобъемлющую тишину. Но Джеймс знал, что ему придется говорить, что молчанием он только оттягивал свою гильотину. Взгляд его блеклых глаз сцепился с зелеными глазами Мерлин. Он вгляделся в них получше. Болото, темный лес, туи на кладбище. Все это пряталось в бескрайних глазах милой леди. Вундарст вздохнул и чуть наклонился вперед на кресле. Он не сводил глазс барышни. — Не ходите на площадь. Мерлин с удивлением посмотрела на него и усмехнулась. Но это была не ее ухмылка. Джеймс побледнел еще сильнее, когда понял, кого она ему напомнила. Создателем образа Мерлин был Морис. Поза, в которой она сидела, улыбка... Но все это была фальшиво. Как бы она ни пыталась ему подражать, все было видно и ясно. "Она действительно так сильно в него влюблена," — прошептал внутренний голос, и в груди что-то неприятно заныло. — Вы это серьезно? Мне, члену кружка, не прийти на главное дело? — Она сказала с насмешкой, но на самом деле внутри нее насмешки никакой не было. — Вас убьют... Послушайте, Вы того не стоите! Правительство расстреляет каждого, кто будет там, они Вас не пожалеют. — Откуда Вам знать? Ах, впрочем, неважно. Не прийти туда равно предательству. — Вам это внушили... — Джеймс ответил с пренебрежением. Он то бледнел, то снова краснел. — Послушайте, этот человек, которого Вы восхваляете... Вы его совсем не знаете. Его образ заманчив, притягателен, не спорю, но он совсем другой. — А Вы с ним так хорошо знакомы? — Руки Мерлин вжались в подлокотники. — Уж я-то знаю о нем побольше Вашего... Вы идете за общим образом, за идолом. Он сам себя выдумал, он сам себя создал. Своей притягательностью Морис закрывает все те ужасные вещи, что он когда-либо делал. А вы все повелись на его речи и лицо, на его харизму, я даже не уверен, знакомы ли Вы, мисс Элфорд, с его философией. Этот человек идет по головам, и по вашей голове он уже прошелся. Если Вы придете на площадь, то не только докажете, что Вами ловко сманипулировали, но и погубите все свое будущее. Мерлин вскочила. Она отшатнулась от Джеймса, который тоже встал. Бледные губы, искривленные в каком-то мнимом презрении, презрении человека, которого глубоко оскорбили, прошептали: — Вы такой же. Вы тоже под контролем. Вы ни капли не отличаетесь. Уходите. Джеймс молчал. Затем склонил голову в уважительном поклоне и вышел, оставив Мерлин за своей спиной. Вундарст сделал все, что мог, но любовь, а особенно такая, которой страдала Мерлин, не могла разрушится путем слов. Леди действительно должна была умереть, чтобы выпутаться из этих чар. Но она не хотела, и, может быть, даже продолжила бы любить Мориса даже на том свете. Джеймс шел по улице, смотря в асфальт. Точно такой же... образ Мориса маячил перед ним тенью, казалось, что тень Вундарста перестала ему принадлежать, что его тень и есть МакАдам. Все эти странные сны и ведения не давали Джеймсу покоя, он должен был встретится с их эпицентром, посмотреть ему в глаза, рассказать обо всем. Но Мориса невозможно было найти. Он скрывался где-то на задворках города, нанимал несколько квартир, адрес которых невозможно было достать. С Морисом можно было увидеться только тогда, когда бы он сам этого захотел. Вундарст ждал, что его ждет дальше. Белая квартира. Однокомнатное жилье, где не присутствовали другие цвета. Кошмары, видения, боль в ребрах и прочие прелести жизни. Он шел, стараясь не думать об этом, стараясь забыть, что все не в порядке. Джеймс поднялся по лестнице, но остановился на последней ступеньке, не смея сдвинутся на миллиметр. Около двери Белой квартиры сидел номер Q87WX. Два серых, как пепел, глаза, тут же уставились на Вундарста. В них читалось неподдельное высокомерие и что-то еще, какой-то нестираемый опыт, что-то, что невозможно было убрать из памяти, что делало Революционера Революционером. Морис встал, отряхивая колени. Он выглядел, как человек, который целый день пытался добиться чего-то, но только сейчас у него это получилось. Он небрежным жестом убрал мешающие пряди черных волос. Бордовые губы искривились в фирменной улыбке, опасной, но при этом дружелюбной. Морис был одет с иголочки. Все равно что-то в нем отталкивало, это "что-то" в равной мере заставляло им восхищаться. Джеймс все еще стоял на ступеньке. Его руки дрожали, а весь он был белый, как его же квартира. Морис сделал к нему несколько шагов, сокращая расстояние и небрежно беря его за подбородок. — Выглядите паршиво. Почему Вы так бледны? Надменный тон Мориса резал по ушам. Пепельные глаза сверлили молочно-голубые. Они проникали в душу, вытягивая ее наружу, и Джеймс почти почувствовал это. Морис понимал все. Он понимал все слишком хорошо. Джеймсу на секунду показалось, что они знакомы уже очень давно, что революционер уже знает обо всех его тайнах, что он — последний важный ему человек. "Нет, нельзя терять контроль." Серые глаза не моргали, продолжали пытаться что-то найти. Вскоре Морис задумчиво добавил: — Это ли не взгляд предателя?