Эксперимент №1.

Чувствую холод. Холод снизу, по сторонам, в правом верхнем углу, между кирпичной кладкой, в голове. Раздирающий внутренние органы, замораживающий мысли, останавливающий способность двигаться — холод страха. Я так и не смог понять, чьего страха: моего или чьего-то еще, бывшего здесь до меня, находящегося теперь непонятно где, наверное, там, куда ни один человеческий страх пролезть не может. И одна мысль об этом недосягаемом месте заставляет бледнеть так, что я правда надеюсь на то, что ледяной воздух побыстрее заморозит мой разум. Но, если так подумать, в тюремной камере действительно холодно. То есть, конечно, возможно мне так просто кажется, ибо я слишком уж много нервничаю, а со мной давно такого не случалось, и, войди сюда кто-нибудь другой, он сказал бы, что температура вполне нормальная. Но мы видим мир сквозь призму своего сознания, и так как это место, то есть мое сознание, принадлежит мне, и, я надеюсь, будет принадлежать всегда, то я считаю себя в праве заявить: холодно. Кажется, здесь всегда присутствовал какой-то непонятный ужас для меня, даже когда я работал в этом здании, даже будучи одним из хирургов, которых расценивали как самых хладнокровных людей, даже находясь на свободе, в глубине своего разума, на такой глубине, что я даже не осознавал, пока не оказался непосредственно здесь, я чувствовал туманный страх, проходя мимо тюремного отсека. Может быть, он был даже больше, чем сейчас, потому что за себя почему-то я всегда боялся меньше, чем за других. Точнее, все было совсем по-другому. До меня было множество "несогласных", пытающихся что-то изменить, и все до единого отправлялись сюда. Я прекрасно знал о том, что никто не покидал это место, зайдя хоть раз, то есть не покидал, оставшись при этом в живых, и когда я уже точно решил, что в Институте мне нечего делать, я боялся, что попаду сюда. Мне тогда почему-то казалось, что никогда не попаду. Что буду умнее их всех. Но я все равно боялся. Это сравнимо с боязнью смерти туберкулезника-курильщика. Кому, как не мне, хирургу, знать, что происходит с такими? Но все же я переоценил себя и оказался здесь. Понимаю, что это место плохо на меня влияет. Никогда раньше я столько не размышлял на подобные темы. Холод кусает изнутри, и я встаю с железной лавки, если, конечно, это убожество можно было назвать лавкой, начинаю ходить по камере в попытках согреться. Помещение настолько маленькое, что, сделав всего лишь три круга, я успеваю обшарить все его глазами. Последним предметом, что я вижу, оказывается скомканное изображение какого-то святого, бумажка, протиснутая в щель между кирпичной кладкой, потрепанная иконка. Подхожу и вынимаю, разворачиваю ее. После трех секунд просмотра становится мерзко, я снова кладу ее обратно. Никогда я не признавал веру. Это все кажется таким бессмысленным порождением людского сознания, но при этом таким естественным, что, кажется, если бы люди всей своей массой поняли, что нет Иисуса Христа, то выдумали бы себе нового Бога и уверовали с еще большей фанатичностью, чем раньше. Людям нужно верить, люди обязаны верить. Это похоже на разумный инстинкт, без которого человек больше не будет человеком. У меня всегда вызывало особенное отвращение то, что некоторые из субъектов готовы положить всю свою жизнь фантазии, своей же выдумке. Люди умирают от болезней, а они сидят в своих норах где-то далеко от города и молятся, молятся, молятся. Скажите, если бы вся эта масса верующих пошла в ученые, на какой бы ступени развития было человечество сейчас? Хотя, кажется, никто из них и не верит вовсе. Им все равно, кому поклоняться. Хоупс понял это и поставил на место Христа себя. Теперь среди нас — святой, по чьим приказам убивают людей. Я не удивлюсь, если после его смерти ему воздвигнут храм и создадут новую веру. Подождите, что это я такое говорю? Хоупс не умрет, он бессмертен, а если и умрет, то воскреснет. Стоит опубликовать это в газете, развесить плакаты с лозунгом "Хоупс бессмертен!", пустить это по радио и телевизорам, упомянуть, что это официальная информация, и все тут же в это поверят, у всех тут же получится обмануть саму смерть. Уверен, при особой дотошности можно даже приучить всех говорить "Хоупс бессмертен!" в конце той или иной реплики. И это станет привычкой, никто не будет спрашивать "зачем" или "почему", это просто будет той очередной истиной, которую они с жадностью поглотят остатками своих зараженных умов. Стоит мне подумать о Хоупсе, как решетчатая дверь открывается. Звякает ключ, я быстро оборачиваюсь и нацепляю на лицо одну из тех притворных улыбок, которые уже впились в моих губы и зубы незримой маской. Если когда-нибудь эти выражения лица перестанут быть правдоподобными из-за частоты их использования, то я не знаю, что буду делать. Все изнашивается, даже искривление губ. Но я надеюсь, к тому времени уже не будет такой необходимости улыбаться всем и каждому, как, например, сейчас. Заходит пара человек. Мои уважаемые коллеги, которые забыли меня через два часа после того, как я покинул их. Сколько не доказывай им, не убеждай — никогда не поверят, что я был среди них. Кому, как не мне, знать? Они берут меня за плечо с такой безразличной небрежностью, как будто несут мешок с картошкой, что я невольно возмущаюсь, за что меня тут же подталкивают вперед с большей силой, чем это было нужно заключенному, чтобы выйти из камеры. Ведут меня по слишком знакомому пути, и мне хватает пары минут, чтобы понять, что скоро я окажусь в кабинете у мнимого святого. С этой мыслью снова возвращается ощущение холода да такое, что оно заставляет меня подумать, что в камере было не так уж и плохо. Я быстро беру себя в руки и иду молча. Единственное желание — убежать. Мне мешают только присутствие людей и отсутствие пистолета. Если бы у меня было его наличие, люди не мешали бы. Меня вновь силой заталкивают в знакомый кабинет. Я оглядываюсь с такой напускной непринужденностью, что третье лицо сказало бы, что я обычный посетитель, а не политический преступник. Не изменилось ничего, даже едва уловимый запах одеколона остался, но достаточно сильный, чтобы меня понесло в те воспоминания, которые я попытался зарыть глубоко внутрь своей памяти, если не истребить их вовсе. Быстро откидываю их прочь. В эту комнату всегда одинокого светило солнце, и это было забавно. Единственное, что изменилось — сам Уильям. Кажется, он немного постарел. Отмечаю это про себя, но через секунду понимаю, что сказал это вслух, потому что на его лице проскальзывает хмурое раздражение. На моих же губах уже неподдельная довольная улыбка, и я по-свойски сажусь в кресло напротив него. На удивление, чувствую себя вполне расслабленно. Мы так давно не виделись. Наверняка он сейчас весь трясется внутри от желания ударить меня об стол, вытянуть всю информацию и изрешетить пулями. Скоро я узнаю, как далеко он готов зайти.

***

Холодный ветер едва уловимым порывом проскальзывал через приоткрытую дверь. Он заполнял помещение, делал воздух более резким, менее приятным. Джеймс уже привык к нему, так что вряд ли это доставляло ему дискомфорт. Рыжий сидел на подоконнике, бесцельно смотря вниз. Там люди, подобно муравьям, метались из стороны в сторону, спешили куда-то, не замечая друг друга. Трудно было поверить, что у каждого из них была своя жизнь, чувства, может быть даже своя философия, если повезет. Хотя не свойственно ли это быть странным? Ибо человек всегда превозносит себя одного, не может поверить в то, что кто-то может быть точно так же хорош. Да это и не нужно было, Джеймс видел всех этих людей в первый и последний раз в своей жизни, какое ему до них дело? Почему его должен волновать их мелочный досуг? Единственное, из-за чего его сердце начинало биться чаще, были мысли направленные на вчерашний день. Вундарст еще не до конца верил в произошедшее, а может, просто не хотел верить в то, что Морис и Мерлин сейчас гниют в камерах под Институтом, ожидая своего судного часа. Хотя Джеймс не удивился бы, если МакАдам уже спланировал план по побегу и сейчас направляет все свои силы, если таковые были, на его осуществление. Это было очень похоже на Мориса, настолько похоже, что за пару секунд Вундарст поверил, что так оно и было. Как бы абсурдно это ни звучало, но Джеймс запросто мог поверить своим мыслям, а вот действительности — нет. Неужели эта игра в революционеров прекратилась так быстро? Неужели вся эта история может закончиться так скучно, так пошло? Неужели вся идеология Мориса может рухнуть за считанные секунды, ровно за столько, за сколько до него долетит пуля? Неужели он сам, Вундарст, погибнет? Ведь Морис был единственным, кто мог спасти его от "святой смерти" или же "sancta mors", болезни, которая мучала его кошмарами, заставляла не спать ночами. Как будто в напоминание, в ребрах вновь почувствовалась липкость, дышать стало труднее. Джеймс закрыл глаза на минуту, затем открыл их. Ничего не изменилось. Такие же люди внизу, такая же комната. То, что реальность не менялась из-за пары секунд отсутствия в ней, уже начинало радовать. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, раскрыли настежь. На пороге стоял Уильям Хоупс. Какой-то подозрительно собранный, у него была слишком прямая осанка, но волосы слегка растрепались, галстук сполз на бок, глаза искрились недовольным блеском, а лицо было бледнее обычного. Вундарст слез с подоконника и молча встал, убрав руки за спину. Хоупс прошел внутрь, не говоря ни слова, и сел в то кресле, где, предположительно, должен был сидеть сам Джеймс, но рыжий ничего ему не сказал. Да и как он мог возразить? Уильям молча указал на стул напротив, повелевая Джеймсу сесть. И вновь рыжий не ослушался. Скрестив ноги, Вундарст прямо сел на стуле. Он помолчал пару секунд, ожидая, когда Хоупс начнет разговор. Сегодня глава Партии не спешил, и как-то уж подозрительно долго в кабинете была тишина. — Значит вот что, мистер Вундарст... — Раздался его наигранно спокойный голос, — Раз уж Вы работали по делу Q87WX, я думаю, что имею право посвятить Вас в некоторые подробности, — Уильям сделал паузу, затем продолжил. — Мистер МакАдам, как и ожидалось, ничего мне не рассказал, хотя я никогда не думал, что он будет настолько упрям. Что касается мисс Элфорд... Если не ошибаюсь, они находились в достаточно близких отношениях? — Все верно, — Джеймс поджал губы, выдавая легкое раздражение. — Благодарю. В общем, думаю, с ней все предельно просто. Отпускать такого человека я не собираюсь. Она... слишком подвержена манипуляциям. И чтобы МакАдам не смог ей как-нибудь воспользоваться в дальнейшем, — а я уже не знаю, чего от него ожидать, — то, вероятно, есть только один выход. И я прошу об этом Вас. Хоупс сделал многозначительную паузу. У Джеймса внутри все похолодело. Он слишком хорошо знал, что обозначал этот "один выход". — Когда? — Невольно сорвалось с его губ. — Сегодня вечером. — Почему именно я?

***

— Я убью ее, если ты не расскажешь сейчас, и сделаю это как можно хуже для тебя! Удар кулаком по столу. Морис безразлично следил за Хоупсом, подскочившим с места. Партиец так и кипел от ярости, пока революционер спокойно, даже расслабленно сидел, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. Он подпер голову рукой и льстиво улыбнулся. — Да ради Бога.

***

Хоупс снова промолчал. Затем вздохнул, поднялся и покинул кабинет, закрыв за собой дверь. Вундарст неподвижно сидел и смотрел в одну точку. Что-то неясное, но отвратительно холодное росло в его душе.

***

Я захожу в Белую Квартиру спустя долгое время. Здесь все опустело, хотя, казалось бы, куда уж больше. Проходя дальше, быстро захожу в ванную, закрываю дверь и встаю около зеркала. В этом помещении я всегда казался себе не то что белее, но прозрачнее обычного, а сейчас веснушки выделялись на моем лице с такой яркостью, что я даже испугался. Или это был страх чего-то еще, мне понятного, но чего-то, чего я не хотел понимать? Стараюсь не думать об этом и включаю холодную, даже ледяную воду. Опускаю под струю руки и стою так достаточно долго, кажется, что можно получить обморожение. Кончики пальцев начинают болеть, но я не выключаю воду. Кому-то будет в сто раз больнее, чем мне сейчас. Вскоре приходится прекратить этот акт мазохизма, потому что в сознании всплывает кое-что более мерзкое, чем обычная боль. Кое-что, чего я боялся больше всего. Меня постоянно преследует какое-то неясное существо, ассоциирующееся вот с таким холодом, стоит мне закрыть глаза, заснуть или просто погрузиться в свои мысли. Оно не похоже ни на человека, ни на что-то подобное человеку, хотя в общем-то имеет человеческую форму. Может, это из-за тех мерзких глаз на Его коже, бесчисленных глаз, которые следят за мной из каждого угла, на каждом перекрестке? Они хуже камер Института: глаза смотрят мне прямо в душу. Может, это из-за тех длинных волос, которые оплетают меня, не смеющего пошевелиться, завязываются на моей шее веревкой? А может из-за тех мертвецких, холодных, как ледышки, рук, или голоса, звучащего не из Его горла, а исключительно в моей голове? Мне страшно. Я боюсь Его. Хотя, впрочем, я боюсь себя, потому что... "Мы — никто, у Нас нет имени. Мы существуем, пока есть кто-то, на кого Мы можем опереться. Мы — не реализовавшийся сосуд, Мы — незаконченный проект. Мы — часть тебя. Мы стали частью, когда ты начал отличаться от других, когда получил то, что называешь проклятьем." Да, Sancta Mors. Мое проклятье. Моя боль. Разъедающий меня изнутри новый организм, медленно заставляющий терять остатки своего благоразумия. Не ты ли шепчешь мне на ухо, что все мои грехи будут искуплены?

***

Вечер подкрадывался медленно, как что-то ужасное, что-то мерзкое, что нельзя было заметить невооруженным взглядом. Но он наступал так быстро, что Джеймс даже не заметил, когда снова успел очутиться в Институте. Его шаг был неуверенным, внутри все холодело. Первая реакция — отрицание. Он не может этого сделать, но продолжает идти. В то же время что-то подсказывало, что, ослушайся он распоряжения Хоупса, ему будет гораздо, гораздо хуже. В первый раз в своей жизни он спустился в Тюремное Отделение. Или не в первый? Может быть, он просто этого не помнил, но был здесь уже, и не раз? Вундарст качнул головой. Он медленно переставал доверять себе. Ладони тут же похолодели, стоило ему ступить на каменный пол. Все казалось невозможным. Отрицание продолжалось. Джеймс шел мимо камер. Половина из них пустовали. Больше всего он не хотел сейчас случайно встретить Мориса, потому что тогда он точно не сможет пройти мимо него. Джеймс шел тихим, скользящим шагом, пока не остановился около одной из камер. Она сидела внутри, тихая, как застывшая подо льдом речка. Увидев Джеймса, она шелохнулась в сторону, с удивлением и страхом смотря на него своими большими зелеными глазами. Бедняжка ничего не знает. Она напомнила Джеймсу его же самого в самом начале этой нелепой истории. Звякнули ключи. Вундарст не сразу попал в замочную скважину, а когда попал, то быстро зашел и закрыл дверь. Мерлин отшатнулась еще сильнее, вжимаясь в стену. Как странно. Человек чует смерть настолько заранее? — Джеймс, Вы... Но ведь... Мерлин судорожно ломала себе руки. Вундарст остановился в метре от нее. Никто из них не посмел двинуться. Лампочка в коридоре между камерами мигала с четкими интервалами. — Мисс Элфорд... — Тихо начал Джеймс, смотря на нее безэмоциональным взглядом, — если Вы правильно поняли Мориса, то должны знать, что в этом мире все подчинено воле Партии. И я, к сожалению, не исключение. Она не сводила с него взгляда, медленно отрицательно качая головой, как будто не веря. Холод и страх рассекали воздух комнаты. "Давай! Сейчас или никогда! Перестань мучить девчонку!" Со свистом пуля разрезала воздух. Еще одна, и еще, и еще. Пистолеты Института почти не издавали звуков при выстреле, но даже этих тихих хлопков было достаточно, чтобы слышало все Тюремное Отделение. Быстро отворачиваясь от окровавленного трупа, тела, когда-то принадлежавшего Мерлин Элфорд, Вундарст трясущимися руками убрал оружие, судорожно проговорил в рацию "почистите Тюремное отделение", и быстрым шагом направился из камеры, по лестнице, вверх, к шуму и свету этого беспечного мира.