Эксперимент №1.

Весь город под рентгеном, под холодным освещением медицинских ламп, и повсеместно воздух наполняет шум их жужжания, отвлекающий, мерзкий, раздражающий шум, лишь изредка прерывающийся не менее отвратительным свистом семи пуль, которыми было изрешечено тело юной, Царствие Ей Небесное, мисс Элфорд. И постоянно, где бы Джеймс ни был, только это раздражающее мозг воспоминание, только неприятные белые колебания воздуха. Он заполнил уши, не давал пробиться сквозь пелену даже собственному голосу, создавал ощущение, что этого голоса, как такового, вообще больше не существовало. Подобно помехам на телевизионном экране, не показывал ничего и не вносил никакой информации. Бессмысленный звук, доставляющий Вундарсту слишком много дискомфорта: так много, что рыжий просто не мог привычно игнорировать это. Джеймс сидел на корточках в углу своей комнаты. Пальцы зарылись в длинные, распущенные, бледно-рыжие волосы. Глаза блеклыми, уже практически полностью белыми блюдцами уставились в пол, изображая эмоцию, свойственную животному, которое не в состоянии понять, что его поймали в клетку. Животное будет несправедливо назвать глупым, просто его физических возможностей не хватает для такой информации. Вероятно, оно и понимает, что не на свободе, но зачем его поймали, куда и какой способ для побега более эффективен — все это остается неразрешимым ребусом. Джеймс медленно сливался со всей квартирой: глаза, кожа, волосы, мысли — все становилось белым. С легкой иронией Джеймс подумал, что только где-то в груди чернеет безоблачной ночью Святая Смерть. Но была не только она. Невидимыми ручейками, бордовыми лентами с рук стекала чужая кровь, вязко-рубиновыми каплями падала на пол, на белый кафель комнаты. Джеймс безразлично уставился на нее, может быть, он даже ничего не видел, но точно знал, что она есть. Ему не позволял забыть это собственный разум, который с каждым разом все увереннее сдавливал горло. Вундарст тихо вздохнул, но каждый тихий звук здесь был подобен звону тысячи колоколов разного размера. Кажется, в этой квартире вообще перестал существовать термин "тихо". Джеймс встал. Его взгляд внезапно приобрел ту безразличную надменность, которая с детства будто вживлялась всем институтщикам. Не было больше ничего: ни шума, ни свиста. Тишина, которая по-своему тоже могла издавать звуки, исчезла. Вакуум собственного сознания, где в агонии бьется твоя возлюбленная, а пистолет держишь ты сам; где общепринятые и известные ценности, устои и правила рушатся с приходом одного-единственного человека; где ты не помнишь, кто ты такой, но с рождения знаешь общую цель, которую каждый считает лично своей, и все привыкли думать, что дошли до нее своим умом, хотя дошел только один, а все остальные начали употреблять ее в зависимости от выгоды, а иногда и без выгоды, просто потому что так правильно. Вакуум, где твой голос не слышат. Вакуум собственного сознания. Выбраться нельзя, каждое действие предугадано, даже смерть. Победить нельзя: тобой управляет твой враг. Есть лишь один способ — делать все наоборот. Разум говорит: "Ударь!", — должен терпеть. Разум говорит: "Беги", — стой на месте. Разум говорит: "Не ходи туда!", — сходи в первую очередь. Когда разум тебе не подчиняется, делай все, чтобы его обескуражить. Вундарст сделал несколько шагов вперед, смотря в одну точку, которая находилась где-то не здесь, как будто он смотрит сквозь пространство и время. Он шел все дальше и дальше, пока вовсе не вышел из квартиры. Джеймс шел по улице, он понимал, куда идет и зачем, он в последний раз бросал взгляд на серые туманные улицы, потому что знал — когда он выйдет оттуда, все будет по-другому. Мимо прошел институтщик. Человекоробот, заполненная соломенным механизмом голова. Она в состоянии работать, но одна неосторожная искра — и полыхнет пожарище мыслей, разожжет пожар, который не потушить никому. Он перекинется на здания и, может быть, что-нибудь изменит. Например, в Лондоне запретят зажигалки. Джеймс зашел в Институт, и все ему здесь показалось в новинку, как будто он был маленьким мальчиком, впервые увидевшим серые меланхоличные стены, но впечатлившимся ими так, как будто каждая из них была уникальной конструкцией. Джеймс восхищался ими, потому что здесь ходил он, его Бог, его сокровенная цель. Развязность, равнодушие, надменность, жестокость — все в одном флаконе, идеальный индивид, сверхчеловек, Морис МакАдам. И даже сейчас, идя по этому полу, Джеймс как будто чувствовал, что недавно здесь вели его. Невидимые следы еще не высохли, они кровоточили, они смеялись, они приказывали идти по ним. Вундарст кинул взгляд вниз. Лестница в Тюремный Отсек. По спине должна была пройти дрожь, но он ничего не почувствовал. Ее там нет. Там есть он. Пальцы пробежались по поверхности стойки охраны, перед тем как Вундарст сделал шаг вниз по лестнице. ".-.-  -. .- .-- . .-. -. --- .  ... --- .-- ... . --  . .  -. .  .-.. ..-- -... .. .-.." И еще, и еще, и еще. Вниз, не думая ни о чем, забыв про все планы. Вниз, понимая, что там — голодные разинутые волчьи пасти. Вниз, к спасению. "И зачем такие громкие слова? Я, кажется, ничего такого не чувствую." "Я — чувство отстраненности." Джеймс остановился напротив одной из камер. Освещенная повисшей на тонком шнуре лампочкой или двумя жемчужными солнцами, бьющими из-под острых ножей-ресниц. Морис сидел на полу, безразлично уставившись в правый верхний угол, но когда Вундарст подошел чуть ближе, качнул головой и перевел свой взгляд на него. — Нам нельзя говорить, — бросил Морис и снова отвернулся. На лице Джеймса появилась рассеянная улыбка. — Я знаю. Но мы ведь поговорим. — Ну конечно. Хотя я понятия не имею, о чем разговаривать. — Зато я имею, — Вундарст прочистил горло. — Ты ведь не можешь просто... Сгнить здесь. — Почему? — Морис вновь перевел взгляд на Джеймса, и на его губах блеснула высокомерная улыбка. — Очень даже могу. Я человек. Если умру, мое тело начнет разлагаться. Это свойственно людям, знаешь? — Нет, я не то имею ввиду. Это... было бы не в твоем стиле. Ты просто опустил руки из-за того, что тебя поймали? Послышался тихий смех. Морис встал с пола. — А ты? — жемчужины блеснули. — Ты не опустил руки из-за того, что меня поймали? — В каком смысле? — Ну смотри, по-моему, с того дня, как я здесь, ты еще не занимался продвижением революционном группы. Или там всех желающих тоже переловили? Ха-ха, да там их сотни. У Института три года ушло на меня, на них у него уйдет тридцать веков. Все, что ты сделал, это застрелил одного моего подчиненного, а теперь сидишь в своей квартире и боишься выйти, потому что в любой момент тебя может просто убить твой же организм. Вундарст, ты не опустил руки? — За мной не пойдут люди, ты же знаешь, я... Я совсем не такой, как ты. Морис сделал один шаг к решетке. Пальцы обвили металлический прут. — Знаешь, если ты сейчас говоришь о том, что у меня харизма, и, когда я открываю рот, ко мне в ноги все падают, я, конечно, сочту за комплимент, но Наполеонами не рождаются, а становятся. Разница сейчас лишь в том, что тот, кто стал Наполеоном, сидит в клетке, а тот, кто может им стать, разгуливает по улицам. Слушай, Джеймс, все не так сложно, как кажется. — Ты предлагаешь мне... Встать на твое место? — Нет, конечно нет! Я предлагаю тебе стать моими глазами. Послушай, просто убеди людей, поведи их за собой, авторитет у тебя уже есть, правительство на тебя и не подумает, а я буду сидеть тут и говорить, что тебе делать, думать, чувствовать, я стану твоей частью, понимаешь? Часть твоей личности, тела, рук, глаз — это все я, только, послушай... Наберись сил взять всю эту массу под свой контроль, нет, под наш контроль! Дальше — новая эра, мы наверху, под нами — сотни. Больше никаких нелепых запретов, все свободны, Хоупса нет, образование процветает, все трудятся на благо страны и себя, у всех одна цель, а мы эту цель устанавливаем. Все — как один: мысли, взгляды, смысл жизни... Свободы личности нет, но они и не знают, что это такое! Все счастливы, и мы скажем им, что такое счастье, что счастье и заключается в их ограниченности! В какой-то момент Джеймс понял, что его предплечье сжимает ледяная рука. В первый раз он видел ее без перчатки. Белая, пальцы все в тонких шрамах. Он перевел взгляд на Мориса, смотрящего на него с вдохновленной улыбкой. МакАдам вздохнул. — Послушай, это так. Пока ты ограничен, ты не ведаешь, что есть что-то большее, все, что тебе надо, у тебя есть. Скажи, разве я счастлив в тюрьме? Нет. Но если бы я не знал, что нет чего-то, кроме тюрьмы, я бы был счастлив, я бы не мог представить себе ничего лучше! Слушай, разве крыса в клетке знает, что существуют машины, разве она несчастна от того, что не умеет писать письма? Тут все так же! Человек не ведает, чего лишается, получая свободу. Мы не дадим им свободы, но взамен у них будет истинное благополучие. Морис перевел дыхание и крепче сжал руку Вундарста. Тот не мог и пошевелиться. — Соглашайся. Без меня ты умрешь. На его лице расплылась довольная улыбка, а затем он фыркнул и отпустил руку Джеймса, разворачиваясь к нему спиной, доходя до противоположной стены и садясь на пол. — А ты знаешь, видимо Хоупс самолично хочет лишить меня жизни. По крайней мере, он так... М... Выразился..! С этими словами Морис рассмеялся, приставляя к виску пистолет из пальцев, а побледневший Джеймс быстро отпрянул от решетки.

***

Пальцы в черных перчатках вжались в подлокотник, Морис отпрянул в кресле, ошарашено смотря на Хоупса, который, кажется, и не изменился к лице. Он лишь сложил руки на столе, но то, как пальцы впивались друг в друга, как они почти кромсали кисти рук, выдавало его. Уильям вздохнул. — С тобой говорить бесполезно, я так и думал. Прекращай этот театр. Я тебя знаю. — Ты меня знаешь? Уильям, я поражен до глубины души! Подожди, а это не мы ли с тобой проработали четыре года вместе? У тебя лицо какое-то знакомое, — проговорил скороговоркой Морис, все так же смотря на Хоупса с притворно-испуганной улыбкой. — Вот сейчас. Прекрати это, — Хоупс подался вперед и схватил Мориса за воротник, встряхивая. — Ты понял меня? Прекращай. Мне совсем не хочется заставлять тебя. Не расскажешь мне ничего дельного — я убью Мерлин. Я убью ее, слышишь? — Да ради Бога. — Не расскажешь после этого — дальше пойдут все твои особенно приближенные друзья, а потом и ты сам. — Я убью себя быстрее с таким идиотом у власти. — Ты не посмеешь! Хоупс одним движением еще раз встряхнул Мориса, а затем дал ему пощечину, хватая за плечи. МакАдам цокнул языком, с раздражением смотря на партийца. — Ну что тебе надо? Сам же трещал на каком-то совете, что, попадись я тебе в руки — и мне не жить? — Откуда ты это знаешь, сволочь? — Крысятник свой надо лучше проверять. Морис рассмеялся, но его смех казался нервным. Хоупс тоже ухмыльнулся. — Кто бы говорил. Моя крыса навредила тебе сильнее. — И поплатилась!

***

— Послушай, мы должны это сделать. Напротив Джеймса, с недовольным выражения лица, собранная, как никогда — Грейс Райтер. Она недовольно поджала губы, отводя взгляд. Затем Грейс вновь перевела взгляд на Вундарста и неуверенно кивнула.

***

Морис пулей подлетел к решетке, воровато оглянулся и вложил в руку Джеймса маленькую бумажку. Помятая стертая иконка, а на обратной стороне что-то выцарапано. — План, — быстро прошептали губы Вундарста. Морис хитро улыбнулся и уже более спокойно кивнул. — Никогда в тебе не сомневался! Джеймс горько усмехнулся, кладя иконку в карман.

***

Вундарст сидел на кровати, вцепившись в ее край бледным пальцами-пауками. Взгляд, направленный в окно, медленно изучающий небо, скользил то туда, то сюда. Последняя ночь. Последний вздох перед тем, как кинуться вниз. Джеймс тихо выдохнул, оставаясь наедине со своими мыслями, с ноющей болью в ребрах, с кем-то еще в голове, которого он не видел и не слышал, но этот "кто-то" всегда здесь присутствовал. Джеймс встал и подошел к окну. Он открыл его и выглянул вниз. На дороге, сквозь трещины в асфальте, белилами патетической симфонии пробивались белые лилии.