Знаешь, я так соскучился

      Антон никогда бы не подумал, что будет спасаться от реальности бегством в книги Достоевского. Несмотря на широкий кругозор и эрудированность во многих сферах, Шастун имел сложные отношения с литературой и проклинал чтение всеми способами ещё с первого класса. Ему нравились книги, написанные по сценарию фильмов, и наоборот. Но сейчас, лёжа на кровати лицом к стене, он упивается буквами, вычерчивающими строчки «Униженных и оскорблённых», игнорируя сверлящий его затылок обречённый взгляд.       Пока за окном барабанит дождь, Эд изучает выпирающие из-под футболки позвонки Антона, еле заметные и аккуратные. Он молча слушает клипы в аудиоинтерфейсе, пытаясь сосредоточиться на сведении, но всё без толку. Тяжело вздохнув, Выграновский сглатывает и, сохранив сессию и выключив ноутбук, выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Слишком тяжело находиться с Антоном в одном пространстве после произошедшего. Миновала уже целая неделя после перформанса Шастуна, но не поменялось ровным счетом ничего, кроме снижения уровня агрессии со стороны Антона. Каждый день они обсуждают внесённые изменения в микшере, готовят задания на пары, на которые, кстати, Шаст стал снова ходить, иногда шутят, но засыпают в напряжении.       Эд просто не может иначе. Раньше он жил мечтами о губах Антона, но вкус чужой слюны оказался отравой. Выграновский чувствует, как его тело пропитывается ядом с каждым днём из-за невозможности коснуться, обсудить, потребовать ответов. Он боится сломать и без того хрупкий, но работающий механизм. Хотя бы на него Шастун перестал кричать. Можно и выдохнуть с облегчением, но Эд словно в другом месте. Мысленно он все ещё прижат губами к губам Антона, представляет перед сном эту сцену и сжимает кулаки. Почему Антон даже не объяснился? Почему Антон это сделал? Зачем, если Антон любит не его?       Звонки и сообщения Крида намеренно игнорируются Выграновским все семь дней. Приходят вопросы, фотографии студии, предложения прогуляться или выпить пиво в комнате. Эд слишком взведён, чтобы сообщить Егору о своих чувствах… не к нему. И стоит только подумать об этом, как он снова начинает злиться. Желание вытрясти из Шастуна ответы кипит внутри, как обжигающий стенки пищевода коньяк. Ему мерзко от самого себя: слишком близко подпустил Егора, а теперь почти выбрасывает его на улицу пинком под зад, словно все их эмоции, разделённые чувства, пусть и не до конца понятные, были ненастоящими. Он ощущает эти глаза, полные непонимания и боли, эту неловкую улыбку, когда они переговариваются в компании и пытаются вести себя так, будто ничего не происходит. Точкой кипения в отсутствии совести стала помощь Егора в их совместном проекте, о котором Эд благополучно забыл. Эта работа — итоговая за первую половину семестра. Они долго обсуждали концепцию, планировали внести решающие изменения в план на прошедшей неделе, но Выграновский был слишком занят рефлексией. Егор перестал писать. Он замиксил красивую, плавную мелодию, наложил свой вокал и вписал в графу «сведение и мастеринг» имя Эда. После презентации проекта Егор перестал добиваться от Эда ответов, перестал звонить и звать гулять. Он постепенно отдалился от компании, уезжая в студию сразу после пар, а потом и вовсе начал прогуливать, проводя всё свободное время со старыми друзьями и в кофейнях в попытках написать тексты песен к новому альбому. С чем, кстати, Выграновский клялся помочь. Сжав челюсти и проглотив ком в горле от непонимания, Егор агрессивно вычерчивает на бумаге строчки песен тёмно-синими чернилами. Несмотря на смятение, Крид отчаянно зачёркивает написанное и сверлит телефон понурым взглядом, надеясь на ставшее привычным и долгожданным: «Привет. По кофе?» Надеется. И ломается.       Вот-вот, и Эд взорвётся. Он почти на грани. Только Выграновский начал отпускать «несчастную любовь», пытаться ответить взаимностью Егору, которым стал искренне дорожить, как вылезает этот щегол, одаривает долгожданным поцелуем и оставляет одного, наедине с разбитым сердцем. Но Эд пытается успокаивать себя: это временно, Шастун точно обсудит с ним неожиданный поцелуй, возможно, Антон понял, что ему не нужен сраный литератор, либо ответит взаимностью. Пытаться убеждать себя в чем-то ложном — путь заведомо опасный. Если поверишь — от тебя не останется ничего: только боль и сковывающее сердце разочарование.       Проветрив загруженную голову и покурив тяжёлую сигарету, Эд возвращается в комнату, замечая горб под одеялом на соседней кровати, и лишь макушка с волнистыми волосами выглядывает из-под увесистой ткани. Антон заснул. Мягко улыбнувшись, Выграновский подходит к койке и мягко приспускает край одеяла, чтобы Шастун не задохнулся во сне и не вспотел. Очень бережно и осторожно Эд проводит пальцами между мягкими прядями, очерчивает щеку Антона ладонью и, сжав челюсти, отходит к собственной кровати, падая лицом в подушку и почти вскрикивая в неё.       На самом деле, Шастун всё прекрасно замечал. И полные вопросов взгляды, и еле заметные касания, и неловкие разговоры, которые раньше давались намного легче. Эд — прозрачный, читаемый, чистый. Невозможно скрывать едва сдерживаемое желание снова поцеловаться. Антону стыдно. Он не избегает друга, не грубит, пытается вернуть общение на прежний, непринуждённый уровень, но это бесполезно. Шастун догадывался уже давно, но этот глупый и несуразный поступок вскрыл все козыри. Зачем он вообще это сделал? Чтобы что? Какой в этом поступке был смысл? Антон от этих вопросов рвёт волосы на голове. Сразу появляется желание отправиться на пробежку, желательно без куртки, чтобы остудить всё тело с ног до головы и прийти в себя, не умерев от стыда и не дающему спать чувству вины. Антон впервые за долгое время ощущает себя настолько глупым и ничтожным, что едва различает собственные идущие фоном мысли.       Но всё это мгновенно уходит на задний план, когда Шастун приближается за угол ставшего ненавистным дома. Он терпеть не может приходить к многоэтажке, в которую не имеет возможности попасть, подняться по лестнице, постучать в квартиру и ввалиться на руки к Арсению. «Sobranie» сменились на красный «Malboro», и Антон без особого удовольствия закуривает в надежде загустить дымом пустоту в груди. Увидев вдалеке знакомую фигуру, он медленно провожает её взглядом до самого подъезда. Как и всегда. Мысленно ругает Арсения за отсутствие шапки, а потом вспоминает, что перед ним не второкурсник, и ругает уже самого себя. Тоскливыми глазами из-под кепки Шаст следит, как за металлической тяжёлой дверью исчезает Попов, выбегая на середину улицы. Он терпеливо ждёт, когда загорится свет в определённом окне, с грустной улыбкой смотрит на Федю, вскочившего с подоконника, по-видимому, встречать хозяина, и уходит, снова закуривая.       Антон медленно, но верно приходит к мысли, что он одержим Арсением. Ему как воздух необходимо приезжать к дому преподавателя, разглядывать его силуэт, караулить у подъезда, просто чтобы знать: у него всё хорошо. И вроде Шаст понимает, как это выглядит, на что он подписывается каждый раз, но ему искренне стало плевать на мораль и этику после появления Руслана у дома Арсения. И как совпало, что этот ублюдок живёт рядом? А что, если в тот раз их вежливое общение зашло дальше? А если Руслан настоял на гостях? А вдруг они переспали? А сколько стоит глок?       Шастун трясет головой, приводя себя в чувство. Шум вагона в метро отвлекает его от дальнейшего выстраивания цепочек мыслей, которые явно не кончаются ничем хорошим. Сползая с сиденья, Антон расставляет ноги шире и вздыхает настолько громко, насколько позволяют силы. Благо в Питере уже ночь, и народу практически нет. Хотя какая ночь? Неужели люди засыпают в одиннадцать вечера? А как же подумать перед сном, загрызть себя чувством тоски и уснуть в четыре утра? Странные люди. Усмехнувшись самому себе под нос, Антон снова возвращается к Арсению. Вернее сказать, к его невообразимо выразительным голубым глазам, тёплой широкой улыбке и лёгким, невесомым касаниям с вопросом: «Будешь чай?» Конечно, Шастун станет зависимым, особенно когда сам отказался от единственного любимого человека. И эту ошибку он никогда себе не простит. Несмотря на желание во благо, сделал себе назло. И что в итоге? Антон чувствует себя больным, действительно, по-настоящему одержимым идеей быть с Арсением хотя бы на расстоянии. Макар перестал появляться в вузе с прошлой недели, и казалось бы — вот он, шанс объясниться. Но единственная дисциплина, которую Шаст избегает всеми силами как огня — литература. Не может он посмотреть Арсению в глаза, не сдав позиции практически мгновенно. Его понесёт совсем не туда, куда нужно.       Антон не интересовался, по какой причине его главная проблема не появляется на парах. Его больше беспокоили упавшая успеваемость и неловкие взгляды друзей. Он весь как на иголках, прежний комфорт среди друзей сменился вечным раздражением и нежеланием обсуждать даже погоду. Шастуну не свойственно извиняться — не привык, отсюда и гнев на друзей. Ну не может он подойти и сказать: «Я был мудаком, простите меня, пожалуйста. Больше не повториться». Потому что, во-первых — повториться, а во-вторых — в рот шатал он эти извинения (ну, конечно, только если не Арсений на горизонте, здесь уважьте). У него всё ещё не укладывается в голове, как эти сплетницы обсуждали его с Арсением. Тема — табу, и все прекрасно это знают, но отказываются использовать мозг для понимания и принятия. Но друзья Шастуна гораздо лояльнее, чем он думал: осторожно интересуются у Эда, как его дела, помогают на парах, стараются не мешать, но присутствием давая понять, что они рядом, даже если это остаётся незамеченным. Антон постепенно восстанавливает авторитет способного студента, отвечает чаще других и выполняет все задания, несмотря на прежние выходки. Он не игнорирует друзей полностью: стоит с ними в перерывах, ходит в столовую, пытается шутить и спрашивать про их выходные. Но происходит это в основном с Эдом. Там привычнее и спокойнее.       Было.

***

      Голова отяжелела от мечущихся туда-сюда мыслей. Антон выпотрошен эмоционально: его не остаётся ни на что, кроме гнева и ненависти ко всему и всем. Закинув длинные худые ноги на стол, Шаст монотонно пишет конспект. У него возникает ощущение, что единственная дисциплина, которая заполонила его разум, — литература. Хватило Антона ровно на неделю. Больше игнорировать гору домашнего задания он просто не мог. Арсению и так досталось немало, не хватало, чтобы Шастун со своей трусливой и ленивой задницей прилетел на пересдачу, а потом и на комиссию. Он твёрдо решил появиться на следующей паре, преодолев мандраж и стыд посмотреть в глаза причине его бессонных ночей. Пока на ноутбуке во время перерыва включён «Рик и Морти», Антон отвлекается на неожиданно нависшую над ним массивную тень. Он щурится и едва подавляет желание зарычать и наброситься. Его терпение висит на волоске.       — Чё, литературу делаешь? Ну, это правильно, — хриплый, неприятный и отталкивающий голос звучит за спиной, и Антону хочется съёжиться, лишь бы Руслан замолчал.       — Отъебись, я занят, не видно? — рявканье само вырвалось — Шаст не хотел грубить. Вернее, очень хотел, но пытался сдержаться. Не получилось.       — Ты снова без настроения? Пубертатная язва, не выспался, что ли? — с насмешливой ноткой в голосе спрашивает Руслан, вальяжно садясь на кресло и делая глоток кофе, пока его ноутбук включается.       — Не лезь ко мне.       — Ау, колючий какой! Ты не планируешь вести себя профессионально и засовывать плохое настроение в задницу, когда общаешься с коллегами? А следовало бы.       — Господи, ты можешь просто заткнуться? Сиди, занимайся своим мастерингом ебучим, я на почту тебе выслал всё ещё днём. Оставь меня в покое.       — И правда, пубертатная язва, — усмехается Руслан на вспышку гнева и возвращается к работе, — научись с людьми общаться.       — Я тебя не трогал. Твоя задача — выполнять свою работу. А ты вместо этого цепляешься ко мне. Отстань. Я не дружить сюда пришёл.       Шастун скрипит зубами и сжимает челюсть, лишь бы не ударить Руслана. Он на пределе, и подстёгивает к желанию нарваться тот факт, что этот ублюдок клеит Арсения. Вспомнив об этом, Антон невольно сжал руку в кулак и закрыл глаза, пытаясь успокоить колотящееся от адреналина и ненависти сердце.       — Правда? На работе делаешь домашку вместо работы? Просто хотел напомнить, что к литературе нужно бережно относиться. Не хочу, чтобы ты мне Арсения Сергеевича расстраивал, — Руслан ведёт бровью и криво улыбается, пытаясь скрыть смешок, выдающий его желание спровоцировать. Шастун напрягается мгновенно, трёт виски и подавляет рёв.       — Я разберусь без твоих советов, как делать сраную домашку. Ты, блять, мама моя? Страшноват. И что вообще значит «ты мне расстраивал?!»       — Воспринимай как хочешь. Не обязан объяснять, особенно после оскорбления, — слегка сощурившись, Руслан начинает пребывать в состоянии полной готовности. Но интерес от реакции на его провокации заставляет продолжать давить. Он давно уже обо всём догадался, но видит подтверждение собственному анализу — самое лучшее чувство. — А ты что, ревнуешь?       — Нет, просто странно, что ты трёшься у его дома и пытаешься сделать всё возможное, чтобы он заметил твою сраную задницу и сделал хоть что-то кроме сухого «спасибо за помощь», — Антон злобно скалится, сразу увидев в Руслане этот шлейф дерьма. Провокаторов Шаст терпеть не может, поэтому активно подыгрывает, пока нервы не сдали окончательно.       — О, так ты сталкеришь? Ну, я передам Арсению Сергеевичу.       — Бесишься, что он тебя не хочет? Ну, это очевидно.       Руслан начинает нервничать. Он дёргает носом, поджимает губы и пристально наблюдает за смеющимся Шастуном. Внутри него возникает резкое желание начистить морду этому гадёнышу, но, несмотря на нежелательный стресс из-за перепалки, Рус находит в себе силы выдохнуть и поступить более расчётливо, чтобы избавиться от ублюдка раз и навсегда. Конкуренцию он не любит. Тем более с людьми, которые явно что-то знают.       — С чего ты взял, что не хочет? По-моему, он ясно дал понять, как относится ко мне, пока мы мило пили чай у него дома. На кровати в его спальне. Ну ты не расстраивайся, мы только разговаривали! — смеётся Руслан слишком приторно, с удовольствием наблюдая, как Шастуна перекосило, как его лицо покраснело то ли от злости, то ли от гнева, как его глаза начали пылать яростью.       — Врёшь.       — О чем? О том, что мы пили чай? Ну, твоё дело.       — Вы не трахались.       — Об этом даже речи не было.       — Хватит! — вскочив с места, Антон роняет стул и нависает над спокойно сидящим Русланом. — Прекрати меня путать! Что вы с ним делали?!       — Чай пили.       — Врёшь!       — Не вру.       — Ты просто ебешь мозги! Ответь на вопрос!       — Мы пили чай.       — И всё?! Только попробуй сказать, что ты занимался сексом с МОИМ Арсением, паскуда.       — И сидели на кровати. И, может, что-то ещё, но тебя это не касается.       Руслан не успевает улыбнуться и съязвить. Он чувствует, как теряет устойчивое положение, а затем его лицо перекашивается в гримасе почти невыносимой боли. Антон не выдержал. Он схватил Руслана за рубашку, дёрнул на себя и замахнулся кулаком, с силой впечатав его в наглую морду перед собой. Но, не успев сообразить и собраться, Антон закрывает лицо от летящих в свою сторону ударов. Он вслепую хватает Руслана за руки, дёргает его на себя и бьёт в ответ так сильно, как только может. Кровь бешено стучит в висках, в ушах гремит, сердце колотится, пытаясь выпрыгнуть из груди, пока Шастун теряет себя в ненависти — грузящей, кипящей, непрощающей.       Антон колотит Руслана почти беспощадно, несмотря на то, что жгучие вспышки боли окропляют линию подбородка и контур носа. Он не думает о том, что получает удары в ответ. Только слушает хруст пальцев и глухой стук о чужие кости. Персонал музыкальной студии прибегает с опозданием. Трое мужчин с ужасом смотрят на забившегося к стене Руслана и бьющего его в живот Антона, а затем бросаются разнимать их, оттаскивая Шастуна подальше.       — Прекрати! Ты слышишь?! Тебя уволят к чёртовой матери и будут правы! — Антону скручивают руки и под его разочарованный стон прижимают к столу.       — Я его сейчас вышвырну в окно! Пусти! — Руслан рыпается из крепкой хватки технаря и пытается достать до Шастуна, который в безумии тянется в ответ, пиная его ногами по коленям. — Ты сука, сука, блять! Крыса ебучая!       Эти слова проходят мимо Антона истеричным, громким потоком непонятных ему слов. Трясёт так, что хочется рухнуть от переизбытка боли и злости. Он больше не может так жить. Плевать на выговор, плевать на увольнение.       Ему нужно поговорить с Арсением. Сегодня. Сейчас.

***

      Мягкий лунный свет отбрасывает блеск на край большого рабочего стола. Множество стопок бумаг и тетрадей занимают пространство, поэтому Арсений еле умещает руки по бокам, чтобы водить красной ручкой по буквам в работах студентов. Он понимает, что исправления как в школе совершенно неуместны в институте, ведь помарки можно озвучить устно, учитывая, что учащиеся демонстрируют знания в основном на практических занятиях, а привычка проверять конспекты не имеет никакого смысла. Тем не менее это единственное, что помогает Арсению отвлечься от угнетающих мыслей, от тревожного трепета в груди и трясущихся рук. Его всегда охватывал дичайший холод при стрессе, да такой, что приступ успокоить можно было только горячим душем, кипятком вместо чая и шерстяной одеждой. У Арса зубы бьются друг о друга, кожу покалывает от образовывающихся мурашек, и ему приходится залезть под одеяло с головой и молиться, чтобы тревога прошла хотя бы через минут пятнадцать. Ну или просто хотя бы прошла, и неважно когда.       У Арсения при любой минуте, пока он в сознании, фоном бегут воспоминания и ненужные размышления. Он не понимает, что чувствует: злость, гнев, отвращение? Или тоску, пустоту, грусть и ненавистную любовь. Лёжа перед сном в кровати, Арс обязательно потрогает другую сторону, словно пытаясь нащупать знакомую фигуру рядом, которая беспричинно снова от него отказалась. Сжав простынь до белеющих костяшек, Арсений отпускает ткань и бьёт кулаком по матрасу, но не сильно. Федя, лежащий рядом, совершенно потерян из-за состояния хозяина, но всегда послушно лежит рядом и ластится к руке. Арс чувствует, что постепенно теряет рассудок. После их очередного расставания с Антоном прошло достаточно времени, но принятия словно так и не случилось. У него ощущение, что он застрял на стадии отрицания. Будто ничего не произошло, и он сможет в любой момент позвонить, написать, позвать… И когда осознание бьёт по сердцу, Арс агрессивно выключает лампу и заворачивается в одеяло по самую голову. Не принимает и не примет, сколько бы ни пытался.       Единственное, за что Арсений себя хвалит, — это возвращение знакомой всем холодной харизмы. Придя к мысли, что так жить всегда невозможно и что ему, на секундочку, не шестнадцать, Арсу стало спокойнее. И вновь суровый ледяной взгляд, излишняя строгость, стойкость и жесткость в оценивании. Студенты не успели расслабиться и начать пользоваться временной слабостью преподавателя, как им пришлось столкнуться с ещё большим ужасом. Многие учащиеся уже отправлены на пересдачи, другие внесены в личный список Попова как самые бестолковые. Экзамен для таких студентов будет пыткой, и Арсений об этом предупредил сразу. Успеваемость групп подкосилась на самом пике. И Арсу совершенно не жаль. Строго, но справедливо, как и задумывалось.       Проверив последнюю работу, Арсений зачеркнул половину листа красной ручкой и потёр лицо сухими ладонями. Он быстро принял холодный душ, заварил кофе и подошёл к окну, наблюдая за снежными хлопьями. Как-то быстро… Разум Арса — мантра пустых рассуждений и обвинений себя и других в мерзости последних дней. Взглянув на ночное небо, он дёрнул уголком губы, изогнул бровь и раздражённо вздохнул. Плечи напряглись, и он сделал последний глоток чёрного кофе, когда экран телефона загорелся. Реакция у Арса мгновенная — закатанные глаза, недовольное цоканье и вздох.       — Час ночи, что этим болванам нужно?       Но, увидев знакомое имя на экране, Арсений отшвыривает телефон со всей силы на стол, хватаясь нервно рукой за пряди волос и грубо дёргая их. Он нервными шагами подходит к раковине и хлещет в лицо холодной водой, прежде чем усмехнуться истерично. Антон. Опять. Ему потребовалось одно чёртово сообщение, чтобы сломить стойкость Арсения по щелчку пальцев. Так было бы раньше. Но Шастуну не повезло. Сделав глубокий вдох и судорожный выдох, Арс успокаивается почти мгновенно. Размяв пальцами затёкшую шею, мужчина хватает телефон и с презрением читает текст отправителя, поджав губы. Антон Шастун Привет. Можно приехать?

***

      Дверь в комнату общежития громко хлопает, заставляя Эда подорваться на кровати. Он опускает широко раскрытые от испуга глаза на запыхавшегося Антона, который метнулся к тумбочке и схватил рюкзак. Выграновский внимательно и молча наблюдает за другом, но, когда среди собранных вещей оказываются комплект нижнего белья и зубная щётка, хмурится и тут же сдвигает брови, поняв, что к чему. Шастун всегда на встречи с Арсом брал вещи для ночёвки: мало ли что? От осознания у Эда гнев подпирает к горлу, в груди бурлит неистовая смесь обиды, злости, отчаяния и непонимания. Антон торопливо собирается, когда низкий и несвойственно грубый голос прерывает его мысли:       — Далеко?       То, насколько саркастично и вымученно звучит вопрос, заставляет Шастуна слегка вздрогнуть. По позвоночнику пробегает холод, окутав разом всё тело. Он выдыхает и раздражённо передёргивает плечами, понимая, что не готов обсуждать сейчас что-либо и выяснять отношения с другом.       — Давай потом? Мне прямо совсем не до этого.       — Зато до члена Арсения тебе есть дело. Ведь это не оправдываться и извиняться, а пенетрацией заниматься всю ночь, много ума не надо.       Эд резко встаёт с кровати и подходит к Антону, дёргая его на себя за локоть и глядя прямо в глаза — зелёные, теперь ядовитые и жалкие.       — Я даже не заслуживаю объяснений? Совсем никаких? Что плохого я сделал тебе? Обидел? Почему ты не можешь прямо сказать, что было, когда ты поцеловал меня?       — Эд, правда, давай потом это обсудим? Я не готов, — Шастун сжимает пальцами ткань штанов, его ладони потеют от стресса. Он знает, что поступил по-свински, знает, что ранил, знает, что прощения ему нет, но Антон и не готов его просить. Слишком сложно дадутся объяснения и разбирательства именно сейчас, когда внутри и без того накал.       — Ты не готов? А мне что делать? А? — Выграновский грубо отталкивает локоть Антона и качает головой, хватаясь за неё и тут же ощетинившись, как дикий зверь. — Не готов он, блять! Супер! Охуенно, братан! Чё делать-то теперь, а?! Я как идиот перед тобой ношусь и пытаюсь получить внятное объяснение твоего ебаного действия! А ты приходишь, собираешь шмотьё к своему хуесосу и говоришь: «Потом!»       Голос Эда срывается, и он быстро замолкает, лишь бы не выдать подступающий к горлу ком и навернувшиеся на глазах слёзы. Он дышит через нос и держит руку в воздухе, пытаясь успокоиться.       — Я знаю. Прости, — Антон понятия не имеет, что говорить. У него нет ни оправданий, ни желания брать ответственность за свои действия. Вся его жизнь резко полетела в тартарары, и теперь любые решения делают только хуже. Он хочет подойти к другу, обнять его и просить о прощении. Но вместо этого Антон стоит, словно онемев, и сверлит глазами пол, как пристыженный кот. Впервые за долгое время он хочет самого себя как следует ударить.       — И? Объяснения?!       Выграновский в панике разводит руками, бешеными глазами бегает по фигуре Антона в надежде услышать хотя бы что-то, кроме глухой тишины и безразличия к их ситуации.       — Я проебался.       — И?!       — Мне следовало подумать, прежде чем… — Антон запинается и жестикулирует невнятно, после чего на выходе почти шепчет, — целовать.       — Как здорово, что ты это понял! Это же просто чудесно, Антон!       — Ты можешь без сарказма разговаривать?! Я понял, что поступил как кретин, понял! Извини, блять.       От злости на собственную глупость и ситуацию Шастун швыряет в рюкзак последние вещи, застёгивая его, и спешит к двери, когда его настойчиво хватают за руку. Сероватые глаза мечутся по лицу Антона, пытаясь вымолить хоть что-то, кроме затяжного и жалящего безразличия. Эд хочет упрашивать, кричать и рвать на себе одежду, лишь бы добиться ответа на вопросы — ответа на чувства.       — Если ты сейчас уйдёшь… — он запинается, сглатывая и выпуская руку замершего от лёгкого страха Шастуна. — Если ты сейчас уйдёшь, не объяснив причину своего поведения, то можешь считать, что у тебя больше нет друга. И он тебя никогда не простит. У меня кончилось терпение и желание ждать. Не скажешь — я тебя ни на шаг к себе не подпущу.       Выграновский говорит настолько серьёзно, что сам удивляется собственной стойкости. Вся мужественность на сегодня исчерпана, и Эд отходит от Антона с еле горящей где-то в груди надеждой. Почти верит, что ему сейчас ответят, но Шаст бросает шёпотом: «Прости» — и исчезает за дверью так быстро, как только может. В этот момент для Эда перестаёт иметь значение абсолютно всё. Он стоит какое-то время неподвижно, просто молясь, что ему показалось и это сон. Но, вернувшись в реальность, его гнев выплёскивается безвозвратно и сразу. Эд хрипло матерится на всю комнату и бьёт кулаком стол. Его голова взрывается, все вены набухли так, что их стало видно через скрытую за чернилами кожу. От отчаяния Эд совсем теряет голову: пинает стул, подбивает стопой стол и колотит бетонную стену. Слёзы катятся из полных ярости глаз. Это первый раз, когда Эд плачет от чистой злости. Он не замечает, когда кто-то касается его плеча. Не замечает, как его отводят на кровать. Не замечает, как протягивают стакан воды и садятся на корточки, заботливо вытирая тряпкой потный лоб.       Эду всё равно.       Он ненавидит Шастуна всей душой.

***

      Дежавю в который раз преследует Антона по закоулкам дома, ставшего родным за короткий срок. От ненависти до любви — один шаг. Он снова мнётся у порога, как мальчишка, который хочет позвать девочку в кино впервые, нервно трёт пальцем кнопку звонка, думая, рисковать или нет, и испускает тяжёлый вздох, словно пробежал несколько лестничных пролётов. Это недалеко от правды, но и не так важно. Шастун до ужаса боится. Страх стал его сопутствующим и ведущим чувством в последнее время. И это тоже пугало. Хватило всего ничего, чтобы стать слюнтяем и мудаком. Он сглатывает и давит на кнопку, тут же отходя на два шага назад, пока в ушах неприятно режет мелодией звонка.       Открывают ему дверь почти сразу. Арсений стоит в свободной и длинной футболке, спортивных штанах и… очках? Значит, спать даже не собирался. Выглядит Арс совершенно уставшим, но лицо стойкое, словно кремень: не пробьёшь уже так просто. Его глаза холодно бродят по напряжённым мышцам на лице Антона.       — Привет.       Совсем потерявшись, Антон сжимает край куртки и опускает глаза в пол. Не хочет смотреть в ответ. И тут же проклинает себя за трусость. Снова.       Взгляд поднимает только через секунд десять. Он едва замечает слабый кивок головой и не помнит, как на почти ватных ногах заходит в квартиру Арсения. И как только Антон оказывается на пороге и начинает снимать обувь, ему резко хочется передумать и убежать. Сдерживает желание коснуться Арса снова, почувствовать его руки на себе, обнять как можно крепче и уже не отпускать. Сколько можно бояться? Макар же этого и добивался — подавить Шастуна. А тот и повёлся.       В квартире ничего не изменилось. Кроме Арсения, который уже не визжит внутренне от радости при виде Антона и не пытается начать разговор с вопросов а-ля: «Что случилось?» Пизда с хуем разлучилась, что ещё ответить? Антон совершенно не понимает, с чего начать, как подвести к сути, не упав на колени и не начав вымаливать прощение. Шастун даже это боится сделать. Особенно глядя на Арса сейчас. Стоит и сверлит глазами, кипящими желанием накричать, послать и выставить за порог. Зубы прикусывают щёки изнутри, чтобы не наговорить лишнего сразу. Арсений скрещивает руки на груди и проходит молча в гостиную, садясь на край дивана в ожидании объяснений. В синих глазах штормит, пока они изучают скомканные движения Антона, вставшего напротив окна. Он опирается о подоконник, долго думая и поджимая губы.       — Арс… — начинает Антон тихим голосом, словно боясь выдавить и букву из-за кома в горле, — поговорим?       Арсений молча одаривает Антона раздражённым взглядом несколько секунд. На его усталом лице явно написано большими буквами: «Ты серьёзно?» Он слегка сползает с дивана, принимая более расслабленную позу, словно готовится смотреть шоу. В нём по щелчку пальцев кончились эмоции, чтобы выразить стресс, нервозность или гнев. Арс спокойно складывает руки на груди и, наградив явно переживающего Антона презрительным смешком, хрипло отвечает:       — Говори.       Шастуна в дрожь бросает от того, насколько категорично и холодно это было сказано. Антон уже триста раз передумал объясняться — его глупые оправдания будут заведомо звучать неубедительно. Но он уже здесь, стоит напротив, и если сбежит — Арс точно никогда с ним больше не заговорит. Антон потирает загривок и вздыхает громко, взяв себя в руки и поднимая глаза, полные вины и мольбы о прощении.       — В общем, Арс… По поводу моего сообщения… Я не знал, как поступить иначе, понимаешь? Там так всё усложнилось в один момент. Короче, это ради тебя было.       Арсений смотрит. Долго и непрерывно. Он приподнимает брови, но не жалобно, а будто с усмешкой, недоверием, словно его совершенно не волнуют сказанные слова, словно Антон и правда устраивает какой-то цирк. Арс быстро улыбается уголком губ и садится прямее.       — Всё?       — Блять, Арс! — Антон от отчаяния всплёскивает руками, понимая, как звучит, и зная, что Арсений имеет полное право злиться, и это убивает сильнее, — Пожалуйста, дослушай. Это всё Макар.       — Макар? Ого, ты винишь всех вокруг в том, какой ты мудак, но только не себя, — Арсений вновь улыбается горько и цокает, качая головой.       — Дослушай меня! — вскрикнув во всё горло, Антон быстро движется к Арсению и садится на корточки перед его расслабленной фигурой, грубо опуская руки на колени мужчины и сжимая их. — Макар меня шантажировал. Этот ублюдок откуда-то узнал, что мы вместе. А он гомофоб. Я тогда подрался с ним сильно, когда он догадался.       Арсений слегка выпрямляется и отстраняется от Антона, но теперь слушает более внимательно, хотя на лице отражено сомнение в правдивости этих слов.       — Тебя в деканат по его вине вызвали. Это всё он. Я после драки к тебе поехал, но на следующий день этот хуесос поставил условия: либо тебя увольняют с ужаснейшим отзывом, настолько, что потом на работу никуда не примут, либо я бросаю тебя. Не знаю, зачем ему это нужно, Арс. Видимо, почувствовал власть надо мной или из-за драки обиделся, но я никогда бы не стал играть с тобой «по приколу». Я… Я хотел как лучше для тебя, прости.       После признания внутри Антона всё идёт крахом. Механизмы самозащиты и стойкости рушатся, и он падает головой на колени Арсения, крепко сжимая его ноги. Шаст не помнит, когда в последний раз его так сильно трясло. Он судорожно выдыхает в ткань штанов Арса и утыкается носом в его бедро, зажмуриваясь. Его руки крепче смыкаются вокруг мужчины, не давая ему пошевелиться.       — Я не отпущу тебя. Не отпущу, пока не поверишь мне, пока не сможешь смотреть без презрения, — голос Антона дрогнул, и слеза предательски потекла вниз по щеке, приземлившись на коленке Арсения. Агрессивно вытерев глаза, Шаст поднимает голову; его нижняя губа слегка вздрогнула, но он быстро берёт себя в руки, лишь громко сглатывая. — Арс, умоляю, просто скажи мне что-нибудь. Я знаю, как это звучит, знаю. Но я клянусь… У меня есть сообщения. Показать тебе переписку с Макаром? Пожалуйста, не ненавидь меня. Хотя, нет, ненавидь, я заслужил… Но я не отпущу. Нет. Делай что хочешь, я не сдвинусь, пока ты что-то не скажешь.       Антон прижимается лицом к бёдрам Арсения и сидит на коленях в таком положении долго. Он потерял счёт времени — его сердце стучит посильнее любого баса в его сетах. Шаст чуть ли сознание от напряжения не теряет, боясь реакции, но терпеливо ожидая. Когда чужие пальцы мягко проводят по его волосам, Антон срывается. Тихо всхлипнув, он жмурится, ещё крепче обняв мужчину за колени и обречённо облокотившись о него. Стыдно ли ему стоять на коленях перед Арсом? Нет, совсем нет. Он готов. Он заслужил. Он разбит.       — Почему не сказал? Мы могли обсудить это раньше, чем ты бы натворил дел, — надломленный хрипловатый голос раздаётся сверху. Арсений задумчиво гладит волосы Шастуна; его взгляд мягкий, тело совсем перестаёт слушаться. Всё что угодно, но это Арс точно не предполагал. Конечно, он хочет ударить Антона, накричать, вытрясти как следует или спустить с лестницы пинком под зад, но парню повезло. У Арсения совершенно не осталось сил на какие-либо экспрессивные эмоции, поэтому рациональная сторона побеждает. В голове у Арса уже не беспорядок — кусочки пазла медленно дополняют картину. — Дурачок.       Антон улыбается сквозь тихие слёзы и шмыгает носом, впиваясь пальцами в ногу Арсения.       — Знаю, — подняв голову, Шаст со стыдом смотрит в глаза Арса, — но я думал, что сделаю тебе лучше. Думал, что тебе нужна работа и хорошая репутация. Да так и есть, на самом деле. В один момент меня накрыл страх, что из-за моей безответственности ты лишишься работы. Я бы себя за это никогда не простил.       — Тебе следовало прийти ко мне. Вместе что-то придумали бы. Необязательно принимать решения втихаря, даже если они осознанные. Просто не закрывайся от меня. Это наша совместная проблема, не только твоя. Совсем не твоя, — Арсений говорит тепло, понизив голос. Он с нежностью смотрит на Антона, обхватывая холодными ладонями его лицо — мягко, едва касаясь.       — Арс, прости меня. Я столько натворил… Ты себе представить не можешь, какой я идиот. Когда я расстался с тобой, всё пошло по пизде: учёба, работа… и Эд. Я так накосячил с Эдом…       Антона затыкают поцелуем — таким привычным, но каждый раз внутри что-то взрывается, когда губы касаются чужих, обхватывая рефлекторно нижнюю и вонзаясь в неё зубами. Шаст совсем не ожидал такого окончания диалога, но по памяти терзает Арса более жарким и пламенным поцелуем, сразу сплетая их языки крепко и прочно, чтобы наверняка, скользя по нёбу мужчины кончиком. Антон быстро оказывается на диване, полностью накрывая телом Арсения. Его голова идёт кругом, пока он пытается осознать происходящее. Арс простил? Или это временная слабость? Неважно. Главное — руки под футболкой, ощупывают кожу в мурашках, гладят каждый изгиб и выпирающий мускул. Антон тихо скулит от того, как сильно он соскучился за эти дни по Арсу. Его удовольствие граничит с желанием взять Арсения здесь и сейчас, так, чтобы искры летели из глаз. Нежно надавив бёдрами на пах мужчины, Антон задыхается и ловит его протяжный стон, вновь кусая губу и толкаясь снова. Остановившись, он потирается о тонкую ткань спортивных штанов Арсения. Первым поцелуй разрывает Шастун, тяжело и загнанно дыша в шею Арса, не переставая оставлять мягкие мокрые следы от языка и слюны на его коже.       — Хочу тебя, Арс, — чуть ли не хнычет Антон, снова толкаясь бёдрами в чужие, выбивая желанный всхлип.       — Фу, какая пошлость, — шепчет Арсений, но не звучит осуждающим или возмущённым. Скорее, заполняет паузу перед очередным стоном из-за рук на прессе, — раздень меня уже.       — Уверен?       — Нет, просто так попросил. Мне же до приколов сейчас.       Антон хрипло смеётся в ключицу Арсения и тянет вверх его футболку, обнажая торс, а дальше — будто временная пропасть. Арс помнит только, как они разделись, долго обнимались и жались друг к другу, а затем холодную смазку между ног.       — Блять, — выдыхает Арсений, резко открыв глаза и глядя вниз на Антона, который в странном положении стоит коленом на диване, а другой ногой на полу, прижав смазанный палец к входу. Он смотрит с волнением и ожиданием на Арса, боится, что может сделать больно, как и всегда. Но, получив лёгкий кивок, быстро надавливает на кольцо из мышц и проталкивает две фаланги сразу, чувствуя лёгкость в скольжении.       Арсений откидывает голову на бархатное покрытие гостиничного дивана и расслабляется полностью. Он кусает губы, дышит как можно глубже и просто надеется, что его мышцы как можно быстрее приспособятся. Когда входят второй и третий пальцы, Арсений приподнимает бёдра и тихо хнычет; по рукам и ногам пробегает дрожь, очередная волна мурашек настигает теперь уже разгорячённую кожу. В паху так сильно тянет узлом, что приходится напрягать мышцы, лишь бы не подвести всё к концу, не успев начать. Арс выпускает воздух через рот, слегка шипя от боли, но уже готовый идти дальше. Посмотреть на Антона — самая большая ошибка сейчас. Слегка нахмуренные брови, поджатые губы, но такие широко раскрытые, внимательные глаза, что хочется пищать от восторга. Такой Шастун — нечто редкое, почти нереальное. Арсений хватается за его руку для поддержки и поднимает тело, разворачиваясь спиной. Ему уже плевать, насколько будет испорчен бархат, сломают ли они итальянский диван. Он опирается руками о спинку, расставляет ноги шире, стоя на коленях, и ждёт.       Антон от одного вида теряет образ заботливого мальчика. Пальцы слишком дрожат, чтобы открыть презерватив, поэтому приходится зубами. Резко схватив смазку и выдавив её на уже готовый, твёрдый и слегка пульсирующий в предвкушении член, Антон подходит к Арсу со спины и нежно гладит ладонями его бока, спину, проводит рукой между лопатками, слегка толкая его в более удобное положение. Он медлит нарочно, не хочет срываться, хотя всё тело горит от усилий сдержаться; зрачки широко расширены, руки грубо сжимают бёдра напротив, но Антон заставляет себя ослабить хватку. Нельзя. Невозможно.       Выровнявшись в линию с подготовленным входом, Антон слегка давит головкой члена на колечко, оглаживая позвоночник Арса. Он слышит приглушенный диваном, полный отчаяния стон и толкается, заполняя сразу на всю длину тугой зад. Непривычно. Антон совершенно отвык всего за пару недель от того, насколько хорошо внутри Арсения, насколько горячо и приятно. Сжав зубы поплотнее, он делает пробный толчок, и его колени почти сразу подгибаются. Слишком хорошо, слишком давно не касался Арса, слишком тяжело не начать дёргать бедрами бешено и рьяно, чтобы выбить из него все звуки, на которые он только способен.       — Секунду, Арс, — шепчет Антон, опираясь руками в спинку дивана по бокам от головы Арсения. Он закрывает глаза и восстанавливает баланс и дыхание, снова погрузившись полностью и зашипев, — блять, как же хорошо…       Арсений уже на грани истерики оттого, как ему хочется кончить и одновременно быть оттраханным до потери сознания. Но, видимо, сегодня у Антона другие планы. Он чувствует первый, затем второй нежный толчок, и скулит, растаяв полностью. Так приятно во время секса ему ещё не было. Может, потому что отвык, и сейчас всё как в первый раз? Или, может, потому что поза новая? Угол более глубокий? Медленнее темпа у них ещё не было. Антон плавно двигает бёдрами, аккуратно вонзаясь до лобка и выдвигаясь ещё неторопливее, смакуя момент. Арс слышит вздохи, тихие, вырывающиеся из глотки стоны, но со временем начинает путать их с собственными. Он выгнулся в спине настолько, насколько это возможно, и закрыл глаза. Каждый толчок — импульс, передающийся по нервным волокнам прямиком в пах и в сердце. Его пульс учащается, всё тело дёргается и покалывает от приятной тяжести внизу. Но ещё больше Арсению нравится, как бёдра Шаста чувствуются при толчках, как их потная, голая кожа ударяется друг о друга. Арс мычит протяжно сквозь сомкнутые челюсти, но срывается где-то в середине и гортанно стонет. Его тело словно оголённый провод: тронешь — замыкание. Арсений вообще не стесняется звуков, которые издаёт, становясь громче с каждой секундой. И хуй он клал (благо, не в прямом смысле) на соседей, на тонкие стены и заляпанный бархат. Он почти умирает в руках Антона, жалобно скуля, словно голодный пёс. И Арсу совершенно не стыдно проводить такую параллель, пока сзади его так трепетно берут. И тут озаряет: он скучал не по сексу, не по ощущениям и ласкам. Он скучал по Антону, по его запаху кожи и одеколона, по его дыханию рядом с ухом, по едва слышимому бормотанию и скользким от пота рукам. Арсений ёрзает, откидываясь слегка назад, и его тут же за талию перехватывают, потянув на себя. Антон мокро, потно и горячо целует шею и плечо мужчины, продолжая свою изысканную пытку. Ему до одури хорошо. Настолько, что практически плакать хочется от радости. Арс простил. Арс не злится. Арс стонет под ним. И это вызывает лёгкое головокружение.       — Мой Арс… — совсем неосознанно шепчет Антон, но веря в искренность сказанного.       Он утыкается носом в затылок Арсения и скользит руками от его груди к животу, поглаживая истекающий и дёргающийся член по всей длине, лаская большим пальцем уретру и обводя головку. Знает, как Арс это любит, и сразу получает ответную реакцию в виде извиваний и хныканья в попытке толкнуться в кулак. Антон ведёт одну руку по предплечью Арсения и переплетает их пальцы для поддержки, продолжая гладить горячий член. Он начинает ускоряться, толки всё такие же плавные, но быстрые, чёткие. Рука работает быстрее, и это последняя капля для них обоих. Антон кусает загривок Арса и громко стонет, двигаясь внутри и кончая в презерватив. Почувствовав судорожный стон рядом и влажность на пальцах, Шаст отпускает член мужчины и слегка наваливается на него. Обомлев от чувства насыщения, Антон целует плечи, лопатки, спину Арсения, крепко держа его за руку.       — Арс.       — М? — слышится тихий и еле выдавленный звук от Арсения, голова которого уже устало покоится на спинке дивана. Он слегка оборачивается на Антона, глядя сверкающими от удовольствия и стеклянными голубыми глазами.       Антон не чувствует, как его сердце трепещет, а тело начинает ощутимо дрожать. Он словно пленён взглядом Арсения, его запахом и присутствием, таким необходимым всегда. И это конечная осознания важного.       — Я люблю тебя.       В ушах звенит от оргазма, или это тишина, не нарушаемая даже вздохами и лёгким шорохом? Антон держит Арсения и крепче сжимает его руку, нервно глядя на такого же потерянного мужчину. Сердце делает тройное сальто, кадык дёргается, когда Шаст сглатывает, открывая рот, чтобы ещё что-то сказать, но закрывает почти сразу, не желая портить момент. Или он уже испортил этой фразой? Не взаимно? В голове пчелиным роем несутся вопросы, догадки и самые страшные предположения, когда Арс изворачивается в объятиях и смотрит так, что хочется кричать и задыхаться. Арсений почти окоченел, едва соображая, но его сил хватает, чтобы совсем низко произнести:       — Я тоже тебя люблю.       Гора с плеч. У обоих. Антон улыбается немного шокированно, не зная, какую ещё эмоцию лучше показать. Внизу живота порхают сдохшие, как он думал, бабочки, разрезая крыльями кожу, вызывая мурашки. И Шаст снова вздыхает — на этот раз счастливо. Он наклоняется и целует Арса так долго и глубоко, насколько хватает сил, не упав от переполняемых его чувств.       Антон всё же падает вперёд прямо на Арса, придавливая его всем телом к дивану и с улыбкой слушая ворчание по поводу испачканного бархата.       Он счастлив.       Он чувствует себя живым.

***

      Антон с широкой улыбкой спускается по лестнице на первый этаж, задерживаясь внизу. Он достаёт сигареты и толкает подъездную дверь, выходя на ночной прохладный воздух. Шаст не хочет даже куртку застёгивать, несмотря на мороз. Его грудь уже согрета, и далеко не чаем и помещением. Антон чувствует себя совсем подростком. В такие моменты ощущаешь себя почти окрылённым, будто можешь всё, будто способен оторваться от земли и взлететь. Мысленно усмехнувшись своей же аналогии, Шаст суёт сигарету в рот и поджигает, оборачиваясь назад и устремив взгляд в окно.       Его встречает такое же тёплое лицо Арса, слишком идеально сочетающееся с полными радости голубыми глазами. Подождав, когда Антон помашет ему и отправит поцелуй, мужчина качает головой и смеётся, отойдя от окна и погасив свет. Возможно, резкий прилив чего-то хорошего в жизнь Антона настолько свёл его с ума, что ему хочется заниматься всей этой романтичной ерундой: и в окна поцелуи посылать, и о любви говорить бесконечно, и обнимать до хруста костей. Один вечер закрыл почти все недостающие в жизни пробелы. Антон рад, что, наконец, признался и Арсу, и самому себе в чувствах. Это было не так сложно, а принесло гораздо больше трепета, нежели чем вечные прятки от истины. Шаст не помнит, когда чувствовал себя таким счастливым в последний раз, но остаться не может.       На следующий день у него важная контрольная работа по гармонии. Пока они с Арсением пили чай на кровати под звуки телевизора и шипение Шастуна на кота, они поговорили. Рассказали друг другу, чем были наполнены их жизни в этот сложный период, но больше, конечно, обнимались. Вернее, Антон пытался притянуть мужчину к себе, потискать его, но Федя тут же бросался и впивался зубками в его запястье — защищал хозяина. Такой уютный вечер согрел за пару часов промёрзшую насквозь душу Арсения. Когда речь зашла об оценках, Арс отчитал Антона за халатность, но тому было вообще плевать. Он лишь глупо улыбался и кивал, не понимая, о чём спрашивают и почему ругают. Неудачная гневная тирада завершилась обещанием Шастуна исправить посещаемость и снова начать стараться. Поэтому Антон неспешным шагом отходит от подъезда и ковыляет к метро. Ноги всё ещё дрожат и забиваются после секса, но боль приятна, и Шаст готов отдать всё, лишь бы чувствовать её вечно. Арсу ко второй паре, поэтому Антон, увидев усталый вид преподавателя и его синяки под глазами, решил не напрягать просьбой подвезти до вуза, а дать ему поспать после всех бессонных ночей.       Утонув в своих мыслях, Антон не замечает, как его резко хватают за руку и тащат за одиноко стоящий у дома гараж. Сигарета выпадает из вмиг ослабевших пальцев, когда массивный кулак прилетает в нос. Шаст хрипло стонет и хватается за место удара, опираясь ладонью о бетонную стену. Он хрипит и жмурится, моргая несколько раз, прежде чем повернуться к компании рослых ребят, которых Антон знает слишком хорошо. Из горла вырывается рычание, кулаки сжимаются, когда он понимает: сдачи точно даст, если полезут.       — Тебя предупреждали, — насмешливо говорит Макар, держа дистанцию с Антоном, — красивый синяк будет.       — Не трогай Арса, — сразу начинает Антон, еле контролируя гнев. Придурков шестеро, а он — один. Если рыпается, то останется без челюсти, но держаться ровно тоже не получается. Проблемы с агрессией ему предписаны с рождения. И если драться — то не слыша и не видя никого и ничего вокруг. — Я тебе голову разобью, если посмеешь. Клянусь.       — Арсень Сергеича-то? — Макар сплёвывает на землю и подходит опасно близко, с лёгкой усмешкой, словно Антон сказал что-то совсем тупое. — Планы поменялись, братан.       — Как ты вообще узнал? — в недоумении качает головой Шаст и поднимается на ноги, стойко и холодно встречая взгляды компании.       — Да так, птички напели.       Когда Илья оборачивается на группу, у Антона кровь бурлит в венах. Его лицо перекашивается от ненависти, когда он видит Руслана. Времени даётся немного, чтобы вспомнить, с кем Макар дружил весь первый курс в отрыве от их традиционной компании. Антон смотрит на расслабленное лицо Белого и криво улыбается, замечая фиолетовые синяки у челюсти и скулы.       — Тебе идёт, — ухмыляется Шаст, кивая на Руслана. Он оставил. Прелесть какая.       — Ты бы не пиздел сильно, — сразу же отвечает Рус, делая несколько шагов вперёд, — понимаешь же, что сейчас будет?       — А ты вместо того, чтобы один на один разобраться, бежишь к Макару, как шавка, виляя хвостиком и умоляя прикрыть твою голую жопу? Ты ещё более жалкий, чем я думал.       Антон знает, что нарывается, но ему плевать. Он готов избить всех шестерых, если бы это обозначало защитить Арсения. Но бросить его снова из-за угроз Макара? Больше такой ошибки Шаст не допустит. Никогда.       — Дело в том, что концепция моего условия поменялась, — Илья начинает монотонно, — Арсения мы не тронем. Не знаю, что там он за шишка, но Руслану он нужен. Следовательно, понимаешь, о чём я?       — Арс нужен Руслану, чтобы переспать. Поэтому он бесится на меня. Не видишь, что ли?       — Это не так! — рычит Руслан, делая шаг вперёд, но Макар останавливает его. — Только в твоих больных фантазиях, где все вокруг поголовно геи!       — Разница в том, что у тебя доказательств против Руса нет. А у него против тебя — да.       — И что вам нужно? Деньги? Моя задница? Что? — голос Антона дрогнул, и он, зная, к чему всё идёт, высовывает руки из карманов. — Я не отдам Арсения.       — Бля, вслушайся уже в мои слова. Нам нужен не Арсений.       Илья хватает бывшего друга за ворот куртки и поднимает его, ударяя головой о каменную стену гаража. Истошный вой вырывается из Антона, по шее скатывается капелька крови. Он кричит не столько от боли, сколько от злости. Дёрнув ногой, Шаст попадает по колену Ильи, выбивая у него почву из-под ног и толкая на землю. Но дальше ничего сделать не успевает. Всё как в тумане: подбежавшие сзади парни, удерживающие его на месте, пока Руслан бьёт в живот кулаком. Антон кричит от боли и выплёвывает сгусток крови на замёрзший асфальт, но не успевает прийти в себя, когда лицо вспыхивает, словно обожжённое. Белый рассёк ему бровь, испачкавшись в тут же хлынувшей крови, но не остановился. Парни отпускают бессильное тело Антона, позволяя ему упасть, и начинают бить. Жестоко, сильно: по копчику, позвоночнику, животу. Они контролируют каждое движение, чтобы сделать больно, но не убить. Никто не хочет под статью о тяжких телесных. Шаст сворачивается калачиком на земле и обнимает себя за талию, чтобы уберечь органы. Это всё, на что у него есть силы.       Антон не помнит, сколько продолжалось нападение. Он и не мог. Его тело безвольно лежит рядом с гаражом, пока компания из парней тушат окурок о его ладонь и убегают, услышав подъезжающую к гаражу машину. Единственное, что оставалось Антону, — молиться, что он доживёт до завтра, чтобы кто-то во дворе увидел его и вызвал скорую. Он громко и протяжно хнычет, тут же кашляя и выхаркивая кровь изо рта. Схватившись за живот крепче, Антон проглатывает слезу и прощается с жизнью, с Арсением, со всеми друзьями. Он не заслужил, но кто его спрашивает? Дисплей вывалившегося из кармана телефона загорается, но Антон не может дотянуться, не видя сквозь слёзы мобильный. Последнее воспоминание об этой ночи — голос мужчины, пропитанный паникой, по-видимому, владельца приехавшего к гаражу автомобиля, попытки растрясти Антона и осмотреть его, фразы «избитый молодой человек» и «ничего не отвечает, везде кровь», произнесённые для скорой. И Антон позволяет себе потерять сознание от болевого шока, зная, что этой ночью его точно спасут. Арсений Попов Я слышал крики во дворе. Ты нормально добрался до дома? Удачи тебе на контрольной завтра. Напиши, как освободишься, я заберу тебя. Спокойной ночи, дурачок :)