Часть 9. Трус
28 июля 2024 г., 02:19
К концу октября осень разбушевалась. Ливень водопадом омрачал учебные недели, а ночами мешал уснуть без грохота в ушах. Но такая погода часто вызывает приятный трепет в груди: в дождливые дни чувствуешь себя по-особенному спокойно и уютно. Завернуться бы в плед и выпить чашку какао… Или собрать целый аудио-сет за несколько дней из-за страха погрузиться в мысли, щёлкая ручкой над тетрадью конспектов по литературе и жуя губу со слезами на глазах.
Несмотря на окончание первой половины семестра, студенты продолжают дёргать преподавателей по поводу аттестации, умолять их добавить баллы за выполненные домашние работы, и заваливать почты педагогов «спасающими» презентациями, жалобами и отработками. Не сосчитать, сколько Павел Алексеевич получил сообщений на рабочую почту. Он даже заходить в аккаунт побаивался, становясь слишком нервным даже от самой простой просьбы. С лицом полного негодования — в силу нахождения в домашней обстановке — Паша листал сообщения в студенческих группах и жаловался на повышенных тонах на несправедливость преподавательской доли и сложности общения со студентами.
— Арс, ну это же ужас! Ты посмотри, что пишут, — недовольный Добровольский делает глоток крепкого чёрного кофе, закусывает наскоро печеньем и сползает с кресла на пол, усаживаясь в позу лотоса на ковре, который отлично сочетается с пижамными штанами. Он вдумчиво скользит взглядом по буквам.
— Что там? — спрашивает устало Арсений, потягивая кофе с примесью коньяка на диване рядом. Он надевает очки и заглядывает в телефон другого преподавателя.
— «Уважаемый Павел Алексеевич! У меня возникли проблемы с аттестацией. Могу я попросить Вас проставить мне баллы за высланные презентации и взять дополнительное задание? В следующей половине семестра обещаю стараться», — Добровольский читает присланное сообщение саркастично, его тон выдает злость и негодование. — Они просто пользуются моей добротой! Этот поросёнок не ходил на пары всю половину семестра, а теперь просит у меня задание и баллы? Шиш тебе!
— Не ставь, и всё.
— Не поставлю, — качает головой Павел Алексеевич и снова утыкается в телефон, разгребая горы писем и сообщений со слезливыми мольбами.
Наверное, если бы Арсений Сергеевич был в состоянии, то ответил бы на каждое такое письмо фразой: «Это Ваша проблема», но он просто проигнорировал факт существования промежуточной аттестации. Все, кто заслужил, уже давно не беспокоятся о литературе и отдыхают. Но дело не в безответственности и желании нагадить. Не в лени и нелюбви к работе в период аттестации.
С момента злополучного сообщения от Антона прошло две недели. Всё, что помнит Арсений о том дне, — дрожащие руки, еле сжимающие телефон, внезапная потеря равновесия и темнота перед глазами. Арсений приземлился с отдающей в бёдра болью на жёсткий диван и попытался глотнуть воздух. Снова. И снова. Не получалось, пока не вспомнил технику дыхания при панических атаках. Сердце колотилось как бешеное, словно его качают насосом и заставляют работать уже совершенный механизм сильнее, растрачивая последнюю энергию. Голова резко отяжелела, и мужчину дезориентировало в пространстве: он медленно сполз с дивана на пол, обхватив колени холодными ладонями. Внезапная судорога заставила Арса зашипеть сквозь зубы и зажмуриться. Он схватился за носок непослушной стопы и резко потянул на себя, как рекомендовал врач при мышечных судорогах. Два часа Арсений бился в конвульсиях от невозможности выпрямиться. Ни слёз, ни внутренней боли, ни разочарования от предательства и нарушенных обещаний не последовало. Лишь реакция тела выдавала внутреннее смятение и тихий ужас. Трясло всю ночь так, словно его держали в морозильной камере сутками. Старый бабушкин плед, горячая чашка чая, больше походившая на кипяток со слабо разбавленными травами, и шерстяные носки совершенно не спасли ситуацию.
Ловушка. Капкан. Злая шутка. Арсений не знает, как лучше назвать жизненное обстоятельство в лице Антона. В чём провинился? Да, за всю жизнь он мог отправить на пересдачу ленивого студента, но помогать никогда не отказывался! Тиран? Домашнее задание в вузах многие преподаватели выдают, но лишь ему одному ударили невидимой кувалдой по голове и заставили прогнуться. Слишком строгий? Слишком глупый? Холодный? Доверчивый? Тревожный? Самовлюблённый? Арсений не понимает, в чём он виноват. Стоя перед запотевшим зеркалом в ванной, тяжело дышит и разглядывает мокрое обнажённое тело вдоль и поперёк: его было недостаточно? Недостаточно красивый, подтянутый, худой? Яростно щупая под рёбрами, Арс ловит себя на мысли, что пытается разодрать кожу, оставляя после касаний красные следы от царапин. Он сглатывает слишком ощутимо, чтобы прочувствовать проходящий в глотку ком нервов и невысказанных эмоций, криков и воплей.
Читая книгу, Арсений бессмысленно скользит потускневшим взглядом по строчкам, а в голове мысли совершенно неподходящие. Может, он недостаточно умён? Или слишком занудный? Или дело вообще в том, что он сам по себе «слишком?» Самое отвратительное в отсутствии контакта — неизвестность. Арсений без понятия, почему от него внезапно отказались. Наученный опытом, не исключает самого очевидного варианта: Антон внезапно стал рациональным. Он мог обдумать слова Арса, сказанные в порыве ссоры, взвесить на чашах весов аргументы и понять, что его чаша оказалась вверху. Но Арсений не хочет верить. Не может. То, с каким рвением Шастун отговаривал его от расставания, не может привести к глупому (теперь уже — да) решению для их будущего. Невозможно забыть эти растерянные глаза, полные непонимания, отчаяния и гнева. Антон вскипает за считаные секунды, теряя контроль практически мгновенно. И Арсений явно чувствовал протест. Так, что на запястье до сих пор жгут следы от чужих пальцев.
Арсений винит себя. Ненавидит и презирает. Слишком опростоволосился с Антоном. Эго мужчины находится где-то рядом с вершиной Эвереста, но внутренне он давно признаётся самому себе — идиот. Вляпался в говно, которое даже щёткой с жёсткими зубчиками не очистить с ботинок. Арс не узнаёт себя с самого начала сентября: плывёт перед первым встречным после случайного секса в туалете клуба, пресмыкается перед ним, бегает, умоляет, унижается, не соображает, что творит, нарушает университетский устав. Терпеть пытку в виде вечного самоунижения невыносимо. Хочется разорвать грудь и вытащить застрявшую рядом с сердцем надежду, выбросить в мусор, предварительно растоптав тяжёлой подошвой.
Арсений ненавидит влюбляться.
На его пары Шастун ходить перестал. Знает, что пойдёт на пересдачу, что придётся делать множество дополнительных материалов, дописывать недостающие тесты и эссе. Но не приходит, готовясь сразу к комиссии. Арсений нервно грызёт ручку и смотрит на часы слишком часто, то и дело поглядывая на дверь. На одногруппников Антона преподаватель уже давно не обращает никакого внимания. Не уважают? Хорошо, пусть идут лесом. Арсений объясняет материал, даёт задания и садится в кресло. Хотя неожиданно студенты начали внимательно относиться к Попову. Но ему плевать. На уважение, на статус, на литературу. Он продолжает сверлить взглядом чёртову деревянную дверь и ждать полтора часа, проходящих без изменений. И в голове крутятся всегда лишь два вопроса, больным уколом отдающие во всём теле.
Почему?
За что?
погладить по мягким волосам, сказать, что пора брать себя в руки. Но не вечно же он должен в дочки-матери играть, верно? Шастун — взрослый человек, способный справиться… своими способами.
— Может, пора его расшевелить? Если продолжит прогуливать, то утонет в пересдачах. На него не похоже, — Егор придерживает дверь для Выграновского, и они направляются в сторону ближайшей кофейни. И почему-то невыносимо хочет игнорировать внезапно всплывающие мысли, разглядывая татуированную руку, касающуюся его бедра.
— Тебе честно ответить? — Эд внезапно повышает голос, его тон становится менее дружелюбным, напористым и уставшим. — Антон проебался, отверг помощь и залез в шкуру отшельника. Королева драмы и сама сможет найти решение проблемы, так что я — пас.
— В чём он проебался? По-моему, всё правильно сделал… — слегка опешив от возмущённого обвинения, Егор еле выдавил из себя слова, пытаясь не отставать от ускорившего шаг Выграновского.
— Во всём он проебался.
— Это не ответ.
Резко толкнув тяжелейшую дверь внутрь, Эд почти вваливается в кофейню. Егор тут же ловит его, помогая удержать равновесие. В тишине заказывают американо и двойной эспрессо, ждут у стойки пять минут и садятся за свободный столик возле окна. Видя, что Эд внутри переваривает мысли, чтобы выстроить их в адекватное предложение, Крид не торопит. Мешает ложечкой чёрный напиток, вдыхает запах и прикрывает глаза в наслаждении.
— У него изначально не было шанса поступить правильно. Я так думаю… — начинает Эд слишком серьёзно, потирая перстень на пальце.
— Почему?
— Как бы объяснить, чтобы не прозвучало так, словно я мудак, который хуесосит друга за спиной и осуждает за каждый неверно сделанный шаг? — Выграновский усмехается и смотрит в окно, избегая зрительного контакта.
— Ты не хуесосишь. Просто скажи как есть. Этот разговор останется между нами, — твёрдо уверяет Егор и улыбается широко. Слепит так, что глаза закрыть хочется и погреть лицо, как на солнышке.
— Если совсем вкратце, то влюбляться в преподавателя и спать с ним — затея провальная. Хорошо, тебя случайно повело от симпатичного голубоглазого брюнета, бывает. Но нахуя ты открыто проявляешь интерес? Ездишь к его дому, заботишься, а потом удивляешься, что от тебя не отстают после слова «отстань».
— Может, не ожидал такой реакции? Или самого влюблённость насторожила и мозги все переплавила в орешек. Он раньше с парнями встречался?
— Нет! Понимаешь? В том-то и дело, что нет! — ударив слабо ладонями по столу, Эд всё же поднимает голову на Егора, глядя на него с явной долей непонимания. — Он с девчонками-то на раз встречался только. Никогда в серьёзные отношения не ввязывался! Я не знаю, почему на Арсении закончился период блядствования. Но он же не тупой, Егор! Мозги-то у него есть?!
— Есть, конечно. Надеюсь.
— А почему он ими не пользуется?! Разве не ясно, что когда вступаешь в связь с преподавателем, проблемы будут и у тебя, и у него? Ладно, я опущусь до уровня уёбка в высшей степени, но жалко здесь только Сергеича!
— Неожиданно, — лёгкая удивлённая ухмылка скрывает настоящие эмоции Егора. Ему страшно за состояние Эда, который еле сдерживает агрессию и желание раскрошить кому-нибудь лицо прямо сейчас.
— Мужик не знает, куда деться! Его то холодной водой обливают, то полотенце подают и согревают в объятиях! А он, может, вообще никогда не влюблялся в студента! Хотя, скорее всего, так и есть, раз погорел на Антоне. Один — инфантильный полудурок без мозгов, другой — ребёнок в теле взрослого с атрофированными реакциями на мудаков, блять!
Выграновский всё же бьёт кулаком о стол и хмурится. Судорожно вдохнув носом, он сглатывает и на выдохе почти шепчет:
— Он мучит и себя, и Сергеича. Принимает безответственные решения, подвергает риску друзей и любимых, а потом сидит и ноет целыми днями, как ему, бедненькому, плохо.
— Мне кажется, ты смотришь на поступки Антона с рациональной точки зрения, но… — Егор, всё это время внимательно слушая Эда, боясь перебить, начинает говорить, когда его перебивают.
— А как ещё? Он же настоящий идиот, и этим всё сказано.
— Слишком категорично.
— А как ещё?!
— Ты забыл, что Шастун эмоциональный, взрывной и безрассудный. Он сначала лезет в дерьмо, а потом даже не пытается расхлёбывать. Плывёт по течению, как бы мерзко ни прозвучало. Ну, влюбился он, Эд. Что теперь делать? Творит всякое, не думая о последствиях. Не знал, конечно, что эгоисты могут сильно полюбить, но Антон, видимо, исключение.
— Он не любит Арсения, — непонятно для кого рявкает Эд. То ли для Крида, который понял Антона лучше, то ли для самого себя, чтобы не захлебнуться в ревности.
Егор сочувственно улыбается, совсем осторожно касаясь кончиками пальцев запястья Эда, не давя слишком сильно. Смотрит мягко и по-родному, а затем вдыхает полной грудью и хочет просто прижать Выграновского к себе, успокоить смуту в душе ласковыми словами. Но, отбросив бессмысленные фантазии, смирно сидит и лишь спустя минуты решается заговорить.
— Любит. По-своему.
***
— Ты собираешься вообще на остальные пары ходить? — голос Выграновского с ноткой грубости, но по-прежнему обеспокоенный. Он осторожно гладит Антона по плечу, пытаясь развернуть его от стены лицом к себе. Бесполезно, но попытка… пытка. На протяжении четырнадцати дней Эд слушает сквозь ночное безмолвие «Нервы», слабо играющие из наушников Антона. Слабо настолько, что хочется голову похоронить под подушкой и тремя одеялами. Назвать Антона королевой драмы не смеет. Выграновский заботливо покупает продукты в общий холодильник, пишет конспекты за двоих и молча наблюдает за тихим и совершенно раздавленным Антоном. Но Эд не пытается лезть и расспрашивать: всё видно как на ладони. Шастун каждый вечер куда-то уходит и возвращается посреди ночи, продолжая песенный марафон. Несмотря на щемящую в сердце боль, Антон учится. Ходит лишь на самые важные пары, практикует навыки сведения звукодорожек, изучает ненавистный нотный стан с непонятными ему диминантсептаккордами и прочей ерундой, от которой тошнит сильнее, чем раньше. Работать пытается дистанционно, выполняя минимальный объём и не отвечая на лишние вопросы «почему» или «как так». Антон действительно молчит: на занятиях не отвечает, даже если один знает ответ среди одногруппников, обедает в одиночестве, в мессенджерах общается исключительно текстом. Шастун готов запатентовать балкон, на котором курит теперь по семь раз в день. Помнит, как сдуру пообещал Арсу бросить. Но пренебрёг словом, начав отравлять лёгкие раза в два сильнее обычного. Бросил, но не курить. Антон не пытается изображать страдальца. Просто затаился. Не было необходимости взаимодействовать с друзьями, даже по учёбе. Общение с людьми совершенно не клеится из-за невозможности обсуждать посторонние темы, не относящиеся к проблеме Антона. Обсуждение промежуточной аттестации его почти наизнанку выворачивает. Шастун встрял по всем фронтам — и впервые в жизни отправится на пересдачи по четырём дисциплинам. Нет, отличником он не был, но умом отличался. Если не касаться Арсения, то в его жизни нестабильны лишь два аспекта: учёба и коммуникация. От шуток и разгонов Журавля хочется раздражаться и ворчать под нос, забота Эда выводит из себя, но приходится молчать из-за слишком сильной внутренней благодарности за то, что Выграновский всё ещё здесь, рядом. Крид вообще откуда взялся? Приносит конфеты и газировку, делится дополнительными конспектами и домашними работами. С каких пор Егор делает домашку? Позов и Матвиенко стали заходить вместе, чтобы проверить, настал ли час бальзамировать Антона, или он живой и просто не отвечает на звонки. Основная проблема, которая мучит Антона ночами, — Макар. Сжимая крепко пальцы в кулаки, Шастун бьёт со всей силы подушку поздней ночью, заставляя Эда подпрыгнуть на соседней кровати. Тихое рычание и сиплое дыхание вырывается из Антона слишком громко, с прожжённой ненавистью и запахом неосуществлённой мести. Обычной уличной драки недостаточно. Антону нужно больше. Хочет выбить из Ильи прощение, сожаление, мольбу. Заставить на коленях просить извинения у Арсения с разбитым, истекающим кровью носом. Антон живёт злобой, переполнившей его настолько, что она поглотила все остатки нравственности в душе. И совершенно не волнует. Шастун ждёт: высматривает в коридорах, провожает холодным взглядом крупную спину до аудитории, скрипит зубами и ищет момент накинуться. Но медлит, замечая до боли в грудной клетке знакомую фигуру: нервные подёргивания рук и беспорядочно лежащие тёмные пряди, спадающие на лоб, вызывают сиюминутную слабость. И Антон, не в силах оторвать глаз от очаровательного чёрного галстука и стройных ног, сползает по колонне главного зала на пол, закрывая руками лицо. После занятий Антон всегда оставляет рюкзак с вещами на кровати, хватая лишь телефон и банковскую карту. Идя быстрым шагом под ливнем, выслеживает сливающееся с толпой пальто, следуя за ним на парковку. Провожает машину горящими тоской глазами, бежит в метро и едет. Стучит ногой по полу вагона, смотрит в одну точку, прислушиваясь к голосу, объявляющему станции, и выбегает словно марафонец по лестнице к свежему воздуху, несясь к уже изученному дому. Антон близко не подходит — только прячется в капюшон промокшей насквозь от дождя и пота толстовки. Смотрит долго, пристально, отчаянно. Арсений возвращается домой почти всегда в одно и то же время, понуро шагая по скользкому асфальту. Иногда сердце Антона трепещет слишком неистово, и он порывается выхватить у Арса пакеты из магазина, помочь донести их до квартиры и зацеловать его прямо у порога, вжать в себя, крепко обвив руками, и раствориться. Но продолжает тихо наблюдать, не в силах пошевелиться. Видит, что Арсению сложно. Чувствует его состояние, желает обнять, уткнуться носом в шею и сказать какую-нибудь глупость, за которую никто не поругает. Шастун сидит на детской площадке, раскачиваясь на старых скрипящих качелях, и думает побежать следом, схватить за руку. Но, дождавшись, когда в нужном окне зажжётся свет, Антон выбрасывает окурок и медленно бредёт в сторону метро. Проводил. Но не уберёг.***
Егор снимает наушники, отключает микрофон и с широкой улыбкой смотрит через толстое стекло звукозаписывающей кабины. Откашлявшись и поправив спадающие на глаза волосы, он открывает дверь и слегка мнётся, разглядывая Эда, который пытается сохранить данные вокала Крида в отдельную папку на ноутбуке. Тихо ругается под нос, когда не получается открыть файл, хмурит брови и не обращает внимания на смущённого Егора, чей взгляд горит от непонятного ожидания. Когда Выграновский поднимает голову, чтобы спросить про мастеринг, Крид снова мягко улыбается, продолжая поджимать губы и пускать сверкающие искорки из глаз. — Рад, что мы, наконец, записали отрывок твоей новой песни? — с усмешкой Эд отъезжает на кресле к стене и вопросительно наклоняет голову. — Ты выглядишь слишком… — Как тебе? — нервно выпаливает Егор, неловко скрещивая руки на груди и пряча глаза в пол. — Я вчера переписал этот отрывок. И сразу решил в студии наложить на готовую мелодию. Егор боится смотреть на тёмную фигуру в углу. Безумно переживает за мнение того, кто стал важен. Слишком важен. Эд замечает изменения в поведении, посмеивается и качает головой, выпрямляясь в кресле. Он тут же пытается скрыть трогательную улыбку и подбирает фразы в голове, чтобы звучали без пафоса, но правдиво. — Красивые слова, задевают что-то внутри. Понравилось — мягко сказано. Ты меня убил, — и всё же без пафоса не получилось. Уголки губ Егора натягиваются, обнажая ровные зубы и украшая сияющее благодарностью лицо. Подойдя к столу, он борется с желанием обнять Эда, нежно сжать руку и признаться. Песня для него. Для Выграновского. Но, решив не раскрывать карты до релиза, Егор лишь берёт сумку со стола, не отрывая взгляда от серых, словно потонувших в дымке тумана глаз. — Спасибо. Пойдём в кофейню? Шастун, я так понимаю, даже не собирался приходить. — Ржёшь? Он из комнаты выходит только в туалет, покурить и на пары к Танюхе Владимировне и Виталичу, остальных игнорирует, — Эд отмахивается и встаёт, идя следом за Егором. Внутренне хочет уйти к Антону прямо сейчас, проверить,***
Мне кажется, потухло солнце. Прости меня, моя любовь. Тихо. Не слышно ни часов, ни чаек, Послушно сердце выключаем, И ты в песке, как будто в бронзе. Прости меня, моя любовь. Антона тошнит от повторяющихся в наушниках песен, но он упрямо продолжает до дыр слушать. Понимает, что разводит трагедию, что сам виноват. Знает: Арсению тяжелее. Нашептали нежных фраз, расцеловали каждый участок кожи и оставили в неизвестности. От осознания живот скручивает в неприятный узел, давящий на внутренние органы, и хочется сесть на сырой после ливня асфальт, лишь бы ноги держали. Стоя за углом дома, Шастун курит в насыщенный прохладой воздух, проклиная себя мысленно за то, что продолжает творить безрассудное непотребство. Отсчитывая минуты, он стучит пальцем по сигарете, смахивая пепел и снова глубоко втягивая дым в лёгкие, пытаясь увидеть знакомую машину на стоянке. Наконец, выбросив окурок и отойдя чуть дальше, Антон видит автомобиль. Облокачивается о шероховатую поверхность дома и наблюдает. Ждёт, когда Арсений выйдет с очередными пакетами из продуктового магазина, набитыми здоровой пищей и кошачьим кормом. Шастун вздыхает тоскливо и пытается поближе подойти, чтобы разглядеть пустые голубые глаза. Не успевает. — Арсений Сергеевич! — с конца стоянки несётся Руслан, выхватывая пакеты у почти не удивившегося преподавателя. — Давайте я вам помогу? — Привет, Руслан. Я, кажется, ещё способен справиться с пакетами из магазина, — мягко посмеявшись, Арсений одаривает студента благодарной улыбкой, — но, если так сильно хочешь, буду благодарен за помощь. — Мне несложно, Арсений Сергеевич. Тем более мы живём с вами в одном доме, — Руслан натягивает в ответ сияющую улыбку и ждёт, когда мужчина разберётся с машиной пару минут, прежде чем пойти с ним к подъезду. — Это, определённо, плюс, — Арсений не прекращает свои обаятельные знаки внимания: придерживает дверь, смеётся, кутаясь в шарф, разговаривает бархатно и тихо, нанося коронный удар синевой в глазах, затягивающей, словно болото. Скрывшись за железной подъездной дверью, студент провожает Арсения до самой квартиры и поднимается на пять этажей выше, вежливо прощаясь и не навязываясь на чашку чая, которую преподаватель предложил в знак благодарности. У Антона мир из-под ног ушёл разом. В голове каждая извилина взрывается от увиденного, колени всё же не держат вмиг ослабевшее тело и сгибаются, прикладываясь к асфальту. Судорожно пытаясь достать сигареты из кармана куртки, Шаст забывает, куда именно засунул пачку. Все его движения — на автомате, он сам — неживой. Холод пробирает до мурашек на теле, распространяя их даже по труднодоступным местам. Нервный шок сменяется накрывшей злостью, и Антон теряется в эмоциях, совершенно не различая, где находится и что чувствует. Он словно оголённый нерв, который то и дело трогают и натягивают. Шастун гневно мнёт куртку, пытаясь порвать, а в глазах — застывшее стекло. Сквозь патоку неверия Антону удаётся кое-как подняться с бетонного покрытия и направиться к метро. Только во время лёгкой пробежки до станции Антон немного приходит в себя. До дрожи в кулаках злится, ненавидит, ревнует. Руслан. Как же Шасту хочется подойти и со всей дури прописать ему в лицо двоечку. А лучше — с ноги. Как посмел?! — «Арсень Сергеич, давайте помогу», — вслух произносит Антон со всеми возможными издевательскими нотками в голосе. Его трясёт от ярости почти так же, как неваляшку ебучую. Из горла рычание вырывается, если не рёв дикого зверя. Он признаёт: потерял всё почти без остатка. И в вагоне почти сознание теряет от жалких попыток сдержать слёзы. Но ты же знаешь, как я тебя сильно, И что всё без тебя — провал, без тебя — провал. Ты же знаешь, мне очень стыдно. Я не хочу без тебя спать, Не могу тебя с другими представлять. На душе начался апокалипсис.***
— Отдай моё пиво! — громкие возгласы Журавля и ругательства слышны на всю комнату. Он тянется к Эду и шлёпает его по руке, вырывая игриво банку с алкоголем и возвращаясь на место. — Кто двинется — тот долбоёб! — Ненавижу, — на краю кровати стонет от безысходности Позов, но замирает, как все остальные в комнате, пусть и недовольные. По возвращении в общежитие Эд выглядел настолько измотанным деструктивными эмоциями, что Егор просто не удержался. Написал ребятам, позвал в комнату к Выграновскому, купил ящик пива и, не принимая отказов, бросился встречать парней. С течением часа Эдик всё же разгулялся: открыто токсично выражался, как и всегда, подворовывал пиво и звонко смеялся, когда получал подзатыльники, в шутку вступая в борьбу с нападающим. Позов устроился рядом с Матвиенко на кровати отсутствующего Антона, что-то обсуждая с ним, находясь будто отдельно от общей массы, но лишь периодами. Журавль часто отвлекался на Крида, припоминая прошлые душные поступки и по-доброму подшучивая над ним. За всё время пьянки в комнате Егор отводил блестящие глаза от Эда примерно раз пять, только чтобы сделать глоток пива. Смотрит не отрываясь почти, ловя частые улыбки и улыбаясь в ответ. В груди таится мнимая радость от близости, которую удаётся кое-как заполучить. Но ему достаточно мимолётных касаний. — Моргание считается? — спрашивает с надеждой Серёжа, замеревший в самой неудачной позе, но его, похоже, всё устраивает. — Нет, — отвечает Дима, наблюдая, как парни сидят неподвижно и только смещают фокус зрения друг на друга. — А Шаст где вообще? Я понял, почему Макара нет, но Антон-то почему не в общаге? — Серёжа спрашивает прямо в лоб, не пытаясь быть осторожным. После того как Позов и Журавль поведали ему удивительную присказку о битве между «идиотом-Шастуном» и его заклятым врагом «придурком-Макаром», Серёжа мгновенно и безоговорочно встал на сторону друзей. — Без понятия. Он стал возвращаться в час ночи, если не позже, — ворчит Эд, сдерживаясь, чтобы не почесать нос и скрыть оскал, просящийся наружу. — Никто не хочет подвигаться? Шею потянул, — Матвиенко корчится и скрипит. Никто не двигается. Серёжа шутливо хнычет и закатывает глаза. — Ну, хрен с вами. — По-моему, стоит ему дать хорошенького пинка. Иначе в конце семестра не расплатится с преподами из-за пропусков, — Журавль хочет потянуться губами к пиву. Очень хочет. Но упрямо сидит ровно, сверля глазами банку. — Я жалею, что начал эту игру дурацкую. — Пытался я ему пинков давать, — еле видно вздыхает Эд, — не получается. Напролом отказывается посещать вуз, кроме нескольких занятий. Давайте начистоту: какая бы ситуация ни сложилась, он от Сергеича теперь не сбежит. Будет на пересдаче глаза прятать. Если не на комиссии. — Ну, самых противных преподов он не обделяет вниманием. Всё-таки ещё не совсем мозги высохли, — усмехается Позов, почти пошевелившись, но тут же остепеняется. — По-о-о-зик, — дразнит Выграновский, и если бы не тупая игра Журавля, ему бы прилетело тапком в лицо. — По сути, с остальными можно договориться. Но с Арсень Сергеичем… — фраза Журавля застревает в горле и обрывается, когда дверь в комнату хлопает, почти заставляя подпрыгнуть. Антон раздражённо скидывает куртку на пол и оборачивается на застывших парней, безразлично хмыкая. Заметив ящик с пивом, Шастун без слов хватает банку и, шумно и резко выдохнув, залпом опустошает ту ровно наполовину. Небрежно вытирает обветренные сухие губы ладонью и кашляет. Он не помнит, сколько сигарет выкурил по пути в общежитие, как долго непослушные ноги несли его на нужный этаж и как он вообще добирался под ливнем. Последнее, о чём думает Антон сейчас, — здоровье. Встряхнув мокрыми волосами, он зомбированно плетётся к кровати и непринуждённо садится между Позовым и Матвиенко. Оглядывает всех хищно и слишком враждебно, делая глоток пива. — Чё там с Арсением Сергеевичем, Дим? — едко и слишком желчно выплёвывает Антон, сминая в руках банку алкоголя. — Чё ты резко замолчал? — Ну, наверное, ты сам понимаешь… — от резкого тона у Журавля кровь неприятно застывает в жилах. Антон выглядит помято, потрёпанно и непозволительно грозно, чтобы вступать в конфликт сейчас. Но, видимо, только его это волнует. — Что, прости? — огрызается неожиданно для всех Шастун, щурясь подозрительно. — Какая-то проблема, Дим? В обсуждении запретных тем за спиной у лучшего друга, например. Или дело не в этом? — Послушай, если я тебя обидел, то пр… — Ой, всё, Дим, иди ты на хуй, — грубо рявкает Антон и допивает пиво, отбрасывая банку на пол и пиная под свою кровать. Он снова разглядывает парней и останавливается на Эдике. — А ты чё молчишь? — Что он должен сказать? — Егор хочет вклиниться, но его толкают ладонью в плечо. — Не лезь, понял меня? С каких пор ты решил, что у тебя есть право голоса? Антона кроет совсем не по-детски. Вся внутренняя борьба с жаждой замеса и агрессией отражена в пропитанных ядом глазах. В голове не осталось ни одной здравой мысли, на душе бардак, в кулаках — дрожь от желания ударить. Стену, железку на балконе, лицо Руслана — плевать. Последнее звучит особенно соблазнительно. В Антоне смешалось всё: он ненавидит Макара, безумно жаждет увидеть Арсения и хочет убить Руса к чертям. Утопая с головой в хаосе, Антон не замечает, как Выграновский резко поднимается с пола. — Всё, ты заебал меня. Ребята, я проиграл. Я долбоёб. Но сидеть сложа руки не могу, — Эд повышает голос и разве что молниями не стреляет в Антона. — Отъебись от Егора. — Защитник, — Шаст горько усмехается, открывая новую банку пива, — ты вообще-то мой друг. Напомнить? — Это не значит, что тебе позволено так общаться с парнями, — Выграновский принимает оборонительную позицию. Как до этого дошло? Это же его Антон. Или нет? — Похуй, абсолютно. Точно нет. — Попуск, блять, — сплёвывает Эд и помогает подняться Криду, подзывая жестом Журавля, Позова и Матвиенко, находящихся в молчаливом шоке и смятении. — Хуйло ты, а не друг. — Чё? — Ничё! — так же агрессивно передразнивает Эдик и ведёт парней к выходу из комнаты. — Короче, не придёшь на пары к Сергеевичу — не ной потом, что из вуза вылетишь. Успокаивать тебя никто не собирается. Сопли вытирать тоже. — Заткнись, — мгновенная реакция. — Ебало закрой, Шастун, — громко обращается к нему Эд, — ты меня заебал. Либо прекращай драму разводить из-за своей тупости и сходи на пары, либо меняй соседа. Жить с тупорылым алкашом и агрессором я не буду. Перееду к Криду, у него как раз койка освободилась. И не будет у тебя няньки больше, скажешь спасибо, что отъебались. — Я тебя не выгонял. — Ты оглох, что ли?! У тебя два дня, чтобы перестать ныть и прийти в себя. Прекрати нервы трепать всем вокруг и бедному мужику, которого ты и так уже извёл всеми возможными способами. Дверь громко захлопывается, и рамка с фотографией, висящая рядом со входом, падает на пол, разбиваясь. Но Шастуну безразлично всё, что происходит вокруг. На теле ни мускул не дрогнул, лишь сердце болезненно заныло от полного одиночества. Антон падает головой на подушку и кусает губу изо всех сил, чтобы снова не пустить слезу. Рука сжимает банку пива, сминая её и отбрасывая в сторону кровати Эда. И если бы не замучившая в то же мгновение совесть, Шастун не забыл бы харкнуть. Но не за что. Выграновский прав во всём. Антон проебался. По всем фронтам.***
Неспешной походкой Арсений приближается к дверям института, медленно затягиваясь никотином. Он не помнит, когда в последний раз держал сигарету между пальцев, но сейчас это кажется такой мелочью. Бессонницы окутывают Арса с головой каждую ночь, мешая сомкнуть глаза и успокоить бушующие нервы. Он всегда имел проблемы со сном, но зачастую это была обычная депривация, поэтому Арсений забеспокоился, когда желание спать возникло, а организм отказался воспринимать собственные потребности. Удаётся заснуть лишь на пару часов, но даже без будильника Арс просыпается ежедневно в пять утра. Собирается на работу не торопясь. Варит кофе, выбирает рубашку и тянет время как может. Долго сидит на кровати и смотрит в одну точку. Его голова — склад теперь уже совершенно бесполезных мыслей, то и дело тревожащих беспокойный мозг, а желудок — хранилище для дорогого крепкого алкоголя. Просидев полчаса в рефлексии и покормив кота, Арсений идёт к метро впервые за время работы в институте. Едет до какой-то центральной станции, выползает на улицу и бредёт по темным улицам к вузу, растягивая удовольствие полного одиночества сигаретой. К паре готовиться уже не хочет. Лишь записывает на доске тему, зная, что все его слова останутся бесполезным мусором, и садится в кресло. Через пару минут всё же стирает написанное. Не сказать, что мужчина утратил статус и энтузиазм к преподаванию. Вовсе нет. Но в двадцать третьей группе включил режим «полное безразличие». К нему подходят, просят что-то объяснить, пытаются разговорить, но Арсений — непробиваемая стена. Особенно сейчас. Стрелка часов приближается к девяти, и студенты медленно заполняют аудиторию, тихо, почти шёпотом здороваясь и кивая. Арсений делает вид, что не замечает, продолжая хмуро рассматривать презентацию сквозь очки. Когда шорох и бормотание утихают, преподаватель поднимается с кресла и выводит на экран материал, выходя из-за стойки. — Доброе утро. Запишите название романа Тургенева и прочитайте текст снизу. Посчитаете нужным записать — фотографируйте на телефон, и двигаемся дальше, — Арсений упирается в стол ладошками и смотрит на экран. Ну, он действительно постарался. Презентация вышла хорошей. Только для чего и для кого он это делает? Непонятно. Для себя. — Он вообще собирается нас учить? Заваливает домашкой, тестами, но не объясняет ничего, — фыркает Щербаков, но его в бок пихает Оксана. — Может, просто устал от неуважения и халатности? С таким отношением скажи спасибо, что он вообще не отказался от нашей группы, — шепчет грубо Оксана и пишет весь текст со слайда очень быстро, чтобы не доставать телефон лишний раз. — Фу, какая ты душная, Ксан, — Лёша закатывает глаза и продолжает лезть в конспекты старосты, шутливо расталкивая её. На задних партах устроилась компания отсутствующего Антона. Парни в унисон изучают поведение Арсения Сергеевича и подозрительно щурятся. Никто ничего не говорит. Только место возле Журавля пустует, которое оставили на случай, если Шастун изволит появиться. Эд грызёт кутикулу, отрывая её безжалостно зубами, и пытается не слишком громко вздыхать от раздражения. — Сергеич очень хуёво выглядит, — шепчет Журавль на ухо впереди сидящему Егору, и тот согласно кивает. — От него пасёт одеколоном на весь кабинет. Запах перегара скрывает, — вклинивается Эд, не глядя на удивлённых парней, — поверьте. Я-то знаю, как это бывает. — Кто-то списывался с Антоном? — ненароком спрашивает Серёжа, высунувшись сбоку. — Я ночевал с Егором. Без понятия, что с этим долбоёбом, — нехотя хрипит Эд и продолжает писать конспект. Он ясно убедился после промежуточной аттестации, что Арсений не шутил по поводу баллов. А ведомость совсем не порадовала бедного Выграновского. — Ну, мы пытались. Сам будет виноват, — жмёт плечами Журавль и ставит рюкзак на место, где должен был сидеть Антон. После ссоры парни устроились в комнате у Крида и продолжали пить пиво, но без весёлого настроя. Они обсудили произошедшее, но вскользь, решив, что жизнь Шастуна их больше не касается. После скромных посиделок Эд остался с Егором, приготовив на ужин рис с овощами в качестве благодарности, и ещё долго разговаривал с ним до глубокой ночи. Уснули пьяные на полу, лёжа друг на друге в хаотичном переплетении конечностей. Настолько неудачное положение тел отзывалось болью в теле уже под утро. Но Выграновскому теперь не плевать. Ему похуй. На состояние Антона, его поведение и отношение к окружающим. Похуй. Арсений продолжает что-то объяснять и цитировать «Отцов и детей», не замечая, как в аудитории раздаётся грохот и скрип. Поморщившись от неприятного звука, преподаватель гневно поворачивается на источник шума, и его лицо озаряется презрением и внезапно появившейся ненавистью. Встречает пару таких же свирепых, отравляющих насквозь глаз. — Можно войти? — спрашивает Шастун сонно и сурово, словно Арсений жизнь ему испортил самым мерзким способом. — У тебя всё равно пересдача, — твёрдо и с осуждением отвечает преподаватель, отводя взгляд и переключая слайд. — Итак, по поводу Базарова. Со школы, может, вспомните, каких взглядов он придерживался? — Нигилизм. Войти можно, я спрашиваю? — Антон уже даже не пытается скрывать нетерпеливость, граничащую с дикостью. — Ты как с преподом общаешься? — слышится возмущённый возглас Эда с конца аудитории, которого рвёт на части. Сидеть на месте становится невозможно. — Я не с тобой разговариваю, рот закрой, — рявкает Антон и пытается сохранить внутренний рычаг от снятия с тормозов. Глядя на Арсения, всё внутри сжимается: уставший, холодный и совершенно опустошённый. Шастун почти протягивает к нему руку, желая коснуться лёгкой щетины и упасть на колени, выпрашивая прощения. Обнимать чужие ноги, зарываться лицом в колени и произносить дрожащее «прости» каждую секунду. Но Арсений отворачивается к экрану и устало машет рукой. Сердце трепещет от вины и бессилия. — Садись, Шастун. Выждав паузу, Антон сглатывает, возвращаясь в реальность, и быстрым шагом идёт к конечному ряду. Скинув рюкзак со стула, Журавль улыбается Шасту, но тот даже не смотрит в сторону друга. Садится за свободную последнюю парту, подальше от компании парней, и открывает тетрадь, устремляя внимание на экран. Чувствует осуждение друзей, боковым зрением видит их пожирающие и возмущённые глаза, но упрямо не поворачивается на них. Экран интереснее. Арсений Сергеевич интереснее… Но явно не для Димы, который с грустными щенячьими глазами провожает Антона на место и обиженно швыряет рюкзак обратно на пустой стул, подпирая рукой лицо, чтобы не наблюдать безразличие сбоку от себя. Эд прикусывает язык, чтобы не высказать пару ласковых слов в лицо Шастуна прямо сейчас. Решил отложить воспитательные меры на конец учебного дня. То, что Антон вообще появился на пороге аудитории Арсения Сергеевича, — уже праздник и подарок. — Базаров, как ни странно, из-за своих скептических взглядов не мог найти общий язык с окружающими. Нигилизм — это философия, но любой радикализм во взглядах рано или поздно… Шастун! Арсений прерывается от своей лекции и смотрит вглубь класса безумными от гнева глазами. Закинув ноги на стол, Антон втыкает наушники и достаёт телефон. Потому что не может слушать этот безмятежный спокойный голос, пронизанный изморозью, гуляющей по телу неприятным холодком. Хочет, но не может. По Арсению скучает безумно, его не хватает даже на три минуты лекции. Когда утром Шастун нехотя решил посетить занятие любимого преподавателя, он не думал, что это окажется непосильной задачей. Ему сложно видеть Арсения, сложно концентрироваться, сложно не вести себя как последний ублюдок. — Что? — слишком невозмутимо. — Ноги со стола убери. Я кому рассказываю? — Нашей группе. Вы конкретно ко мне обращаетесь? Почему я так себя веду? Почему я такой козёл? Почему я злюсь? — Шастун, — вздохнув с последними силами, Арсений идёт к креслу и падает в него. Он хватает бутылку воды и старается не обращать внимания на обеспокоенные взгляды резко притихших студентов. Арс всегда это умел: выводить на эмоции молчанием. Затяжным, слишком кричащим и обжигающим молчанием. А глаза выдают: пусто. Посидев несколько минут в тишине, Арсений практически сдаётся в лапы слабости. Взглянув на часы, преподаватель закрывает глаза, качает головой и выключает ноутбук. Презентация исчезает с экрана, и изнурённо брошенное «свободны» пробуждает скованность и мурашки по всему телу. Долгие минуты тишины нарушаются лишь перешёптываниями и попытками прочитать эмоции на лице Попова, но тщетно. Оксана, убедившись, что никто не собирается дальше преподавать им пару, расстроенно встаёт и скидывает вещи в сумку. Иногда ей в голову закрадываются мысли перейти в другую группу или отказаться от поста старосты, дабы не позориться. Её примеру следуют остальные студенты, сгребая конспекты в охапку и покидая аудиторию, прощаясь с Арсением удручённо, не получая ответа. Эд выходит последним, сверля глазами затылок Антона и желая прямо сейчас схватить его за шею и протащить через весь институт, крича гадости. Держится благодаря Егору, идущему рядом. — До свидания, Арсений Сергеевич, — прощается вежливо Эд, глядя на преподавателя со всем сочувствием. Внезапно стало обидно за него. Арсений еле заметно кивает и, дождавшись, когда студенты выйдут из аудитории, обречённо падает головой на парту, вслушиваясь в пульс, отдающий в виски. Когда-нибудь у его сердца появится чувство дистанции. И вновь повисший в воздухе вопрос, на который никто не собирается отвечать. За что?***
Шастун практически сбегает из института, когда ловит на себе осуждающие взгляды группы. Знает, что сейчас будут отчитывать и унижать за хамское отношение к преподавателю. Накинув капюшон, он мчится по лестнице, не вслушиваясь в крики за спиной. Когда бешеный топот шагов почти догоняет его, Антон ныряет под турникеты и выскальзывает на улицу, уносясь к общежитию. И не волнуют ни друзья, отчаянно пытавшиеся остановить, ни Макар, которого почему-то не было на занятиях, ни то, что теперь он, вероятно, станет изгоем группы. Плевать. Плевать. Плевать. Ворвавшись в комнату, Шастун швыряет вещи на кровать и старается дышать ровно, сжимая кулаки по обе стороны, закрыв глаза. Не может выбросить из головы отчаянный вздох и тленный взгляд, окутывающий и заворачивающий в одеяло из безысходности. Не успевает чётко представить образ Арсения, как сзади кто-то набрасывается. Пережимает шею сгибом локтя и берёт на удушающий, ведя к столу и толкая ладонью между лопаток. Почти задохнувшись, Антон хватается за горло и прерывисто дышит, прекрасно зная, кто стоит за спиной. — Долго это продолжаться будет? У меня не хватает зла на твои выходки, Шаст, — рычит Эд в привычной хриплой манере и складывает руки на груди, пристально глядя на сгорбившегося Антона. — Отвали. — Антон, я правда устал кричать и пытаться достучаться до тебя. — Ответ тот же. Отвали. — Представляешь вообще, что происходит? Ты друзей теряешь. Арсения уже потерял, мало было?! — Закрой рот! — Антон кричит настолько разъярённо, что Эда дрожь до костей пробирает, но он стоит прямо, не поддаваясь бессмысленным воплям Шастуна. — А что? Стрёмно, когда такие вещи вслух произносят? Ты слушай, слушай. Кто тебе ещё, кроме друга, правду скажет? — Какую правду, Эдик?! Заткнись! — Скажи это, давай, не будь маленьким, — Эд прекрасно знает: провоцирует, давит. Но ему тоже не остановить. — Скажи: я проебался из-за страха и глупости, я — трус. Это не страшно. — Я не трус, — Антона трясёт от безумия, сужая глаза и выпуская воздух из лёгких с большим трудом. — Да? Ты вспомни, с чего начались проблемы. С того, что ты зассал признаться в симпатии к мужику. — Я не зассал. — Зассал. — Нет, не зассал! — взорвавшись, Антон хватает со стола кружку и швыряет в стену. Осколки крошатся на пол, чудом не задев Эда, стоящего рядом с местом приземления посуды. В глазах зарождается ужас и страх, и он отшатывается назад, когда видит шок на лице друга. — Ты мне сейчас мог черепно-мозговую оформить, идиот, — Выграновский смотрит на осколки, разбросанные по ковру, и идёт к Антону, хватая за руку и зверски глядя в испуганные глаза. — Трус. За тебя все заступились перед Макаром. Помочь пытались, чем могли. Тебе, засранцу, еду носили и готовые конспекты, чтобы ты в долгах не утонул. Хоть бы спасибо сказал. — Я не просил. Сам справился бы. К чему эта жалость привела?! К тому, что теперь я последняя неблагодарная гнида?! Спасибо, друзья! — Ты вообще Сергеевича видел?! — Эд отталкивает Антона обратно к столу и делает шаг назад, резко пожелав находиться на расстоянии. — Он никакой! Ты оставил его в неизвестности, сделал больно, хотя мог просто поговорить с ним! Ты оставил его, как и в первый раз, когда испугался своей ориентации! — Я не испугался! — Испугался! — Нет! — Да! Завыв нещадно, Шастун теряет голову от обвинения. На шатающихся ногах подлетает к Эду, хватает его за кофту и дёргает на себя, впечатываясь губами мимо назначенной цели, но приземляясь в уголке чужих губ. Отпускает ткань грубо и дёргано пятится назад. В глазах — пелена непробиваемого и очевидного страха, затуманившего разум и любую адекватную эмоцию, не успевшую возникнуть в порыве очередного прихода. Последний шанс выбраться из обрекающей на страдания ситуации растворился. И свет потух, словно все выключатели щёлкнули разом, не оставив шанса отыскать их в темноте. — Я не трус.
