Ахалтекинец

      — Не хотите разговаривать без адвоката, Иван? — следователь Садык Аднан, черноглазый и смуглый турок, уселся на стул; улыбка у него была понимающей, очень мягкой — он принял тот ласково-снисходительный тон, каким альфы часто разговаривают с симпатичными, но глупенькими омегами. Вот только Брагинский был совершенно нетипичным случаем, и его поведение сбивало Аднана с толку и наводило на темные подозрение о его психическом нездоровье.       Иван стоял напротив, опершись рукой о спинку мягкого кресла и глядя исподлобья на следователя. Они находились наедине в одном из номеров отеля; пурпурные бархатные занавески были плотно задернуты на панорамных окнах; зажженная, горела настольная лампа под красным абажуром; в коридоре слышались взволнованные разговоры, шаги и перекликания. Сначала Брагинский и вправду как будто собирался отказаться от дачи показаний, но потом — раздумал, усмехнулся с нервической небрежностью и тоже опустился в кресло. Он должен был повторить всё то, что уже торопливо и путано рассказывал этим утром полицейским, прибывшим сразу после выстрела.       — Вы, на удивление, спокойны, — заметил следователь.       — Что ж мне, по-вашему, рыдать и заламывать руки? — Иван пожал плечами.       — В соседнем с вашим номере лежит застрелившийся человек, который и вам угрожал пистолетом. Неужели вам и вправду не нужна помощь… врач?..       Белые пальцы Брагинского по очереди постукивали по деревянному подлокотнику, обтянутому трепетной бежевой материей; красный рубин на его золотом кольце зловеще подмигивал Аднану. Иван, вовсе не раздраженный, только измученный бессонной ночью, молчал, устремив взгляд куда-то мимо следователя, на картину, изображавшую прекрасную Айя-Софию, чьи архангельские башни пронзают небо и чей купол «как на цепи, подвешен к небесам»¹.       — Не нужна, благодарю. Ближе к делу.       — Будьте добры, Иван, изложить всё еще раз по порядку, — попросил следователь. — Этот человек был вашим любовником?       — Да, но вчера вечером мы решили разойтись, — отозвался Брагинский.       — Мы?.. — Аднан лукаво прищурил темно-карие, с восточным разрезом глаза.       — Я решил, что нам пора расстаться.       — Ну, так это совсем другое дело! — судорожно рассмеялся следователь. — Ваши номера находились рядом. На камерах наблюдения в коридорах видно, что он пытался силой затащить вас к себе в комнату. Вы долго молча оказывали сопротивление, но после — почему-то пошли за ним добровольно.       Иван вздохнул с меланхоличным видом заточенной в Преисподнюю Персефоны, говоря:       — Умаялся бороться, — и насмешливо склонил голову к плечу. — Что именно вас смущает? Ведь я не знал, что он достает из комода пистолет и начнет им в меня тыкать.       — Что он от вас хотел?       Брагинский улыбнулся:       — Ну, что еще можно хотеть от омеги?       Аднан неверяще, почти в суеверном ужасе взирал на расслабленно утопавшего в мягком кресле Ивана, который слегка откинул голову, обнажив шею и острый кадык. Да, такой омега, конечно, вызывал восхищение, но в большей мере — недоумение и страх.       — Но вы отказались выполнить его требования, удовлетворить его… домогательства? — спросил следователь. — Я правильно понимаю?       — Правильно.       — И вы не побоялись?       Брагинский поглядел из-под ресниц на Аднана — поглядел со скукой и утомлением, и пожал плечами:       — Уж лучше подохнуть, чем… это…       — Вы же так, для красного словца? Несерьезно ведь?.. — мягко улыбнулся следователь.       — Но убил он не меня, а себя, — Иван приставил указательный палец к своему виску и изобразил, что выстрелил, — дурак застрелился прямо как Гедда Габлер². Хотя это получилось даже красиво, да, величественно. Никто еще не решался при мне убить себя только потому, что я отказал в любви.       — Ваших отпечатков на пистолете нет, — продолжал Аднан. — К тому же, приятели погибшего подтвердили, что он как будто в шутку несколько раз обещался вслух убить вас или застрелиться самому, если вы захотите порвать с ним отношения. Нашелся и продавец пистолета. Поэтому версия о том, что это вы убили его, кажется несостоятельной, — следователь покусал в волнении губы. — Но ответье: что именно вы ему сказали, после чего он вдруг убрал оружие от вас и навел его на себя?       — Сказал?.. — Иван поднял глаза к потолку, словно задумался, потом — беспечно тряхнул кудрями. — Честное слово, не помню! Да, кажется, я ничего не говорил ему. Просто — посмотрел.       — А когда он застрелился, вы вскрикнули, хотя бы испугались немного? — Аднан как-то жалко и потерянно рассмеялся. — Не может же быть такого, что вы ни звука не проронили и не вздрогнули!       — Нет, почему? Я даже за сердце схватился от ужаса! — Иван приложил ладонь к груди и с повадкой жеманной актрисы сжал пальцы, прикрывая дрожащие веки. — Вот так!       Аднан вдруг поднялся, жестом приглашая встать и Брагинского.       — В целом, от вас больше ничего не требуется, — сказал следователь. — Дело довольно прозрачное. А вам… — он нахмурился, оборачиваясь к Ивану. — Нужен покой, отдых и… мой совет: обратитесь к психологу.       — В советах и заботе не нуждаюсь. Да и разве я похож на истерика или травмированного омегу?       — Хуже. Вы… — Аднан опустил голову и пробормотал себе под нос: — Да, это, должно быть, патология…       Проходя по коридору, Иван услышал, как следователь разговаривал с полицейскими: «Он не убийца, но, несомненно, сумасшедший. Даже глазом не моргнул, а ведь тут — попытка его убийства и самоубийство его любовника». И полицейский ответил: «Когда мы прибыли на место, он был так же дьявольски спокоен. Другой бы омега на его месте хотя бы слезу уронил, голос бы у него дрожал… а этот… ужасно. Как только альфы на него клюют».       «Хоть бы в общественном месте попридержали язык за зубами, трусливые идиоты», — раздраженно и презрительно подумал Иван.

***

      Альфред постучался в дверь номера Брагинского; рука его вздрагивала, и озноб во всем теле не проходил. Джонс только что видел в соседней комнате труп застрелившегося альфы, который до сих пор не убрали, только прикрыли тюлевой занавеской; видел мертвую ногу, торчащую снеговым пиком из-под легкой, как воздух, материи. Зевак разогнали, но по отелю еще сновали полицейские и всполошенная прислуга.       Дверь открыл Гилберт Байльшмидт. За плечом его Альфред заметил Ивана, сидевшего на кровати, среди смятых простыней и скомканных подушек; на Брагинском был белый махровый халат, небрежно разошедшийся на груди.       — Альфред, это ты? — удивился Иван. — Зайди-ка.       Альфред и Гилберт с минуту молча глядели друг на друга, не зная, как разойтись. На помощь им пришел Брагинский, устало, но изящно помахав рукой и сказав: «Пока-пока, Гил! Уж ты на меня не слишком гневайся». Взгляд у Байльшмидта был тёмный и зловещий, как воды подземного Стикса, однако он покорно посторонился перед Джонсом и исчез, закрыв за собой дверь.       Иван сидел спиной к Альфреду. На комоде возле его кровати стояла бутылка с коньяком насыщенно-янтарного цвета и две рюмки. Брагинский повернул голову и посмотрел на Джонса сбоку; глаза у Ивана были чуть заметно распухшими и покрасневшими.       — Ты как, Ваня… ничего?.. — спросил Альфред.       — Ничего, вроде, — ответил Брагинский с улыбкой. — Знаешь, что произошло?       — Одна из горничных рассказала, пока тебя допрашивали.       — Значит, и не будем об этом, — отозвался Иван.       Он улегся на постели и похлопал рядом с собой, приглашая сесть. Альфред подошел; кровать скрипнула под его весом. Запавшие от бессонной ночи глаза Брагинского глядели на одну из стен, расписанную золотыми и лазурными арабесками; на щеках его горело два лихорадочных пятна, видимо, он был пьян.       Пальцы Ивана вдруг ухватились за рукав Альфреда.       — А ты знал, что мы с Гилбертом встречались? — губы Брагинского раздвинулись в непонятной, будоражащей улыбке.       — Знал.       — Вот как… — Иван снова откинулся на подушки, как будто разочарованный.       — Гилберт тебя случайно сейчас не обидел?       — Он-то? — Брагинский тихо рассмеялся. — Нет, он уже побитый, уму-разуму наученный. Мы, к тому же, давно расстались.       — Ты его бросил, — мягко поправил Джонс.       Иван замотал головой и ответил:       — Он сам ушел. Не помню только почему… — он вдруг приподнялся на локтях и воскликнул: — А! Вспомнил!.. — и снова расхохотался, как вчера, когда Альфред стал целовать ему ноги.       В Брагинском словно что-то надломилось — Джонс это заметил; несмотря на всё хладнокровие и мужество, не так-то просто перетерпеть, когда в тебя тычут пистолетом, а потом еще и кропят собственной кровью. Наверное, и Атланту тяжко бывает нести на своих могучих плечах целый небесный свод.       — Гилберт клялся, что всё, всё для меня сделает, — продолжал Иван, — и я ему указал на обрыв и сказал: «Прыгни в море». Высокий это, конечно, обрыв, но скал внизу не было; я рассчитал, что если он решится, то выживет. Но… он отказался.       — Он, может, любил тебя, — покачал головой Альфред. — Ты очень жесток.       — Да, вероятно, он меня любил и любит до сих пор. Но я-то не люблю его, — Иван потянулся и нервически зевнул, широко раскрыв рот и, как маленькая собачка, завивая назад тонкий розовый язык, дрожа всем телом; пробормотал уже в полудрёме: — Фрёкен, фрёкен Жюли³, идите и перережьте себе горло!.. Но не я ведь их убил.       Альфред тоже медленно улегся на кровати, наблюдая за спящим Иваном. «Надо бы ему сказать, — подумал Джонс, — чтобы был осторожнее, поберег себя, что ли, нельзя же так… рядом с альфой засыпать… и позволять альфе утаскивать себя в комнату, даже не крикнув о помощи, ведь ты не на кладбище был, а в многлюдном отеле, почему же ты молчал, Ваня?..»       Альфред вскоре тоже заснул, успокоенный теплым запахом сирени и дыханием Ивана. Джонс не чувствовал ни желания, ни страсти, точно между ними по средневековому обычаю лежал рыцарский меч — символ непорочности разделяемого ложа. Изольда его мирно сопела, не ощущая угрозы. Над океаном млел тихий, оранжевый закат.