Ахалтекинец

      На следующий день Иван заметно повеселел, словно бы позабыв весь вчерашний ужас. Они с Альфредом отправились вдвоем на конную прогулку. Джонс в детстве иногда захаживал на конюшню, но, однажды упав с лошади и заработав сотрясение мозга, с тех пор побаивался верховой езды. Зато Брагинский, полжизни прозанимавшийся конкуром, держался в седле с той же естественностью и небрежностью, с какой держатся в нем ловкие монголы-кочевники, и, поигрывая черным хлыстиком, лукаво и обворожительно щурил на Джонса глаза. Иван явно красовался своей осанкой, пускал жеребца легкой рысью, привставая на стременах в такт лошадиным движениям с соблазнительным изгибом в пояснице — прекрасный Беллерофонт на стройном Пегасе.       Только теперь правила и условия их игры изменились.       Утром Альфреда перехватили Антонио и Артур с Франциском; они были крайне взбудоражены и болтали без умолку.       — Эй, Парис, как там поживает Елена Прекрасная? Неужели Троя еще не пала под твоим натиском? — смеялся Карьедо. — Говорят, вы вчера всю ночь провели в одном номере. Это правда?       — Я тебе запрещаю встречаться с этим сумасшедшим! — кричал Кёркленд. — Если с тобой что-то случится!.. Ты подумал обо мне, об отце, о Мэттью, о сестрах?!       — О вас на курорте столько разговоров — вы вроде как местные знаменитости! — смеялся Антонио. — Ставки уже делают, кто победит. Так что насчет прошлой ночи? Омега и альфа наедине в замкнутом пространстве — вы же явно там не в настольные игры играли!       А Франциск, взяв Альфреда за руку, с глубокой тревогой сообщил:       — Иван при мне заключил с Феличиано такое же пари, как ты — с Гилбертом.       Джонс несказанно изумился:       — Пари?..       — Что он сможет тебя так же, как Гилберта и других альф, заставить совершать всякие безумства, — сказал жалобно Франциск. — Я его упрашивал со слезами, чуть не на коленях, чтобы он бросил эту затею, но он если загорится чем-нибудь, то пиши пропало.       — Брось ты это, Ал! — увещевал Артур. — Зачем в самое пекло лезть? Франциск тоже рассказал этому Брагинскому, что ты заключил пари.       — И он не отступился? — спросил Джонс.       — В том-то и дело, что не хочет отступаться, — отозвался Бонфуа.       — А ведь и я не собираюсь проигрывать! — заупрямился, в свою очередь, Альфред. — Думаю, что на самом деле Иван в меня втрескался по уши, мне осталось совсем немного поднажать.       — Вот это верный настрой! — засмеялся Антонио. — Яблоко раздора уже брошено.       — Я позвоню отцу, — пригрозил Артур.       — Звони! — засмеялся Джонс. — Представляю, что ты ему скажешь! «Папочка, папочка, тут непослушный Альфред ухаживает на спор за омегой, прилети из Штатов и забери его домой!»       — Ухаживает за омегой, от которого альфы вешаются и пускают себе пулю в висок, — прорычал Кёркленд, обнажив клыки.       — Вот-вот, послушайся старшего братца, — захихикал Антонио. — А то, как Икар, обожжешь себе крылья.       — Альфред, это правда, — пролепетал умоляюще Франциск, вставая между женихом и деверем. — У Ивана не феромоны, а какие-то колдовские чары. Если честно, мне кажется, что ты уже не в себе из-за него.       — Пошли вы к черту! — оскалился Джонс. — Я почти победил, и я абсолютно контролирую ситуацию!..       Под Альфредом как назло была молодая, горячая кобылица, с широкой грудью, вся — в серое яблоко; она диковато приплясывала, поводила ушами, грызла удила и то и дело пыталась ущипнуть за колено наездника. Однако Джонс отказался отдать ее Брагинскому, а самому пересесть на более спокойного, поджарого Иванова арабского жеребца, шерсть которого отливала роскошью золота и меди и который носил чудесное имя Персей.       Они ехали по тихой лесной тропе; издалека доносился шум моря, крики чаек. На небо медленно наползали тучи; было изнурительно душно — предгрозовой тяжелой духотой. Брагинский улыбался и косил на Джонса крупными, византийскими глазами, видимо, тоже раздумывая, как бы теперь получше охомутать Альфреда. О пари речи между ними не было; они делали вид, что ничего не знают — глупый, но удобный для обоих блеф.       «А я-то думал, отчего он ко мне присосался ни с того ни с сего, — с досадой размышлял Джонс, прикусывая губу, — поверил, что я ему нравлюсь: он так разговаривал со мной, так серьезно слушал и смотрел, точно всё-всё понимает, а он… пари заключил, сучёныш, за кудри бы тебя оттаскать за подобное!»       «Прямо взглядом сверлит, — рассуждал про себя Брагинский, сжимая в кулаках поводья. — Вот гадёныш, спорить он на меня вздумал! А я всё недоумевал, чего он вьется около меня, как плющ, и бегает за мной — конечно, не из великой любви. И выходка его там, на склоне… Маленький поганец, розгами бы тебя выдрать, чтоб живого места на шкуре не осталось!»       Иван подвел своего арабского жеребца к всхрапывающей лошади Альфреда.       — Поедем галопом? — лукаво предложил Брагинский. — А то шагом тащиться — скукота-а-а.       «Главное — не вестись на идиотские провокации и не позволять ему втягивать меня в опасные авантюры», — решил про себя Джонс. Кобыла его, чуя вдали грозу и волнение седока, приподнимала морду и раздувала ноздри. Альфред судорожно дергал за поводья, и это, причиняя лошади боль, раздражало ее еще сильнее, однако Джонс всё равно не мог совладать с собственным страхом, а еще — со своей проклятой гордостью.       — Наперегонки предлагаешь? — усмехнулся Альфред, но голос у него всё-таки слегка дрогнул.       — Уверен, что не хочешь пересесть на моего? Если начнется дождь, Андромеда и на дыбы подняться может.       — Нет, я прекрасно с ней справляюсь, — уверенно отозвался Джонс.       Иван помахал хлыстом у самого кроваво налившегося глаза Андромеды: кобылица вздрогнула, заржала, а, когда Брагинский, размахнувшись, стегнул ее со свистом по мощному крупу, она вдруг рванулась с места в карьер и понеслась, точно обезумев. Альфред сжал зубы, вцепившись в гриву кобылы. Андромеда задирала морду, храпела, раздувая ноздри, вскидывая ногами. Деревья проносились мимо в диком хороводе. Эта бешеная скачка продолжалась всего секунд десять, но Джонсу, который всеми силами пытался не свалиться, они показались часами. Иван нагнал Андромеду и кое-как ухватил ее за отпущенные поводья. Он смеялся.       — Еще раз… — содрогаясь, прошипел Джонс. — Выкинешь такую штуку, и я… я…       — Что? — Иван наклонил голову и заулыбался. — Ну что?.. Ты ведь даже предлагал наперегонки.       По веснушчатым щекам Альфреда потекли слезы; он неловко сполз с лошади, всхлипывая и закрывая лицо рукой; ноги у него подкашивались. Начинался дождь; густым басом ревел вдалеке гром. Сверкнула молния, и Андромеда, заржав, в ужасе присела на задние ноги.       Они привязали лошадей под развесистым дубом, который защищал их от ливня, а сами залезли в неглубокую пещеру, окруженную темно-зелеными миртами и зарослями можжевельника, уселись на прошлогодней, пожелтевшей хвое. Было так свежо, так тихо; пахло грозой, сиренью и летом. Иногда после вспышки молнии и раскатистого удара грома слышалось испуганное ржание кобылы.       Альфред всё еще сидел, надувшись и утирая мокрое лицо.       «Дурачок. Правда, что ли, обиделся?» — подумал Иван и слегка склонился к Джонсу.       — Да перестань ты… — смущенно прошептал Брагинский, — ну извини, что хлестнул Андромеду. Альфы обычно не такие робкие… эй… — Иван с просьбой тронул его за красивую, смуглую руку.       «А, купился и извиняется. Видимо, у меня слишком милое лицо, когда я плачу, что он не смог устоять», — мысленно усмехнулся Джонс, впрочем, слёзы и испуг его были подлинными, сколько бы он не старался убедить себя в обратном.       Дождь лил как из ведра — прохладный, теплый и чистый. И лес шумел, точно в нем резвились и заливались таинственными, нежными песнями прелестные нимфы.       — Тебя бы так хлестнуть, — обиженно ответил Альфред, поворачивая к Ивану заплаканное лицо.       Брагинский рассмеялся, но легко и беспечно — смехом крылатой Психеи.       — Чего это ты? — Джонс нахмурил золотистые брови.       — Отхлестай.       Альфред, невзирая на весь свой опыт, на всю свою развязность и уверенность в любовных делах, вдруг покраснел до корней волос, словно невинная молоденькая омега, отчего Иван засмеялся еще пуще, повторяя:       — Отхлестай же! Раз так злишься, — и начал расстёгивать пуговицы на рубашке.       — Я же не… не… ты не понял…       Иван поманил Альфреда к себе, и рубин на его нежно сгибающихся пальцах замигал жутким кровавым птичьим глазом; странная улыбка змеилась на бледном лице Брагинского — такая же чарующая, недобрая улыбка была, наверное, и у красавицы-царицы Медеи, ревнивой возлюбленной Ясона, убившей из мести неверному мужу своих детей. У Джонса как-то спазмировалось горло, и внизу живота что-то заёрзало, прилило сладостным теплом. Иван приспустил рубашку с плеч, так что в разрезе оказалась видна его грудь и розовый, блестящий от легкой испарины сосо́к. Альфред перевел помутненный страстью взгляд на черный, почти игрушечный хлыстик для лошади, который Иван сжимал в руке.       — Возьми, Альфред, — Брагинский повел плечами, и что-то дикое, языческое — звуки цимбалов и флейт на пиршестве разнузданного бога Диониса — сквозило в этом жесте. — И ударь-ка меня, чтоб мне блаженно и больно сделалось. Ударь не один, не два раза, а столько, чтоб я изныл от наслаждения и му́ки. Слышал? Чего же ты ждешь? — он протянул Джонсу хлыстик. — Ты ведь хотел отомстить мне.       Тут только впервые Альфред по-настоящему понял, отчего по Ивану сходили с ума. Отдав хлыст, Брагинский развернулся, придерживая рубашку у груди и подставляя Джонсу свои белые широкие плечи и спину, по которой вниз драгоценным ожерельем сбегали выпирающие позвонки. Светло-русые волосы Ивана кольцами вились на затылке, и серебрился чуть приметный пушок между его лопаток.       Джонс стоял на коленях, нависая над Брагинским, и судорожно соображал: «Он снова играет со мной, снова заставляет делать то, чего я делать не собирался. Нельзя позволять ему крутить мной, как вздумается, но…» Он на мгновение задержал взгляд на шраме Ивана, который оставил ему на память тот, другой альфа, и, взмахнув рукой, крепко стегнул Брагинского хлыстом по спине. Иван охнул от неожиданности, дернувшись всем телом, но всё-таки не отстранился. Между белых лопаток заалела короткая, резкая полоска.       Альфред обнял Брагинского со спины, навалился на него всем весом и, придавив к земле, припал губами к нанесенной им ране. Иван уткнулся носом в хвою и перепрелую листву, задыхаясь от возмущения и пряных испарений сырой земли; он судорожно ухватился за мускулистую руку Джонса, которая предплечьем сдавливала ему горло. Альфред целовал его в шею и плечи, ласково покусывая кожу волчьими клыками, как играющий и ластящийся к хозяину щенок. Больши́х усилий стоило ему сдерживаться, потому что запах сирени, дождя и хвои опьянял его, алчной истомой проникая всё тело; Джонс и вправду совсем как безумный делался, хотя гона у него не было.       Они оба стояли на четвереньках, и сзади сквозь ткань Иван ощущал крепкий член Альфреда. «Что он… — в ужасе рассуждал про себя Брагинский, — хочет меня, потому что сгорает от страсти или потому что задумал показать, что он победил?» Кровь плеснулась Ивану в лицо и закипела слезами на ресницах; внизу живота у него точно какие-то нити обрывались, выпуская горячую, терпкую влагу. Он хотел было вывернуться из объятий альфы, резко припал животом к настилу из хвои, но предплечье Альфреда крепко удерживало его за шею. Джонс нависал над ним и лихорадочно, со сбившимся дыханием соображал: «Он сопротивляется, потому что хотел от меня не ласк, а боли или потому что желает показать, кто тут главный?»       Альфред нашарил на земле хлыст и, дразня, помахал им перед лицом Ивана и приподнимая его подбородок своим локтем.       — Это ведь ты меня, Ваня, ахалтекинцем необъезженным называл, — глухо прорычал Альфред.       Хлопушка хлыста с легким шлёпком ударила Брагинского по щеке, отчего он весь вспрянул и задрожал в гневе, впиваясь ногтями в смуглую руку Джонса на своей шее и шипя:       — А ты, ковбой, даже на Андромеде усидеть не способен, так что я тебя сброшу в два счета. Кого ты покорным собирался сделать, а?       Альфред выпустил шею Ивана и занес над ним хлыст, но Брагинский, перевернувшись, словно снежный барс, сцепился с альфой и повалил его на влажную хвою. Хлестал жестокий ливень; под сводами пещеры бродило буревое эхо, шумел вдали могучий океан.       Иван придавил коленом грудь Альфреда, гордо восседая на нем, точно на своем арабском скакуне. Дыхание у обоих сбилось; оба покрылись по́том, оба горели огневым румянцем.       — Эй, жеребёночек, — обнажая зубы и глядя сверху на поверженного соперника, рассмеялся Брагинский. — Знаешь, что некоторые омеги не против быть сверху?       Джонс изумленно и ошалело приоткрыл рот, с невинным личиком захлопал золотистыми ресницами.       — Ты что, вставить мне хочешь? — пролепетал он жалобно, а сам подумал: «Ага, как же! Дамся я тебе, чокнутый омега! Пусть поверит, будто я испуган, и когда потеряет бдительность…»       Иван вдруг наклонился над ним и грубо поцеловал, кусая до крови его губы. «Больно!» — Джонс попытался оттолкнуть Брагинского, но тот почему-то был чудовищно сильным и напряженным, как альфа при гоне. Невероятно! Альфред никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным, но запах Ивана — аромат садовой сирени и медвяной весенней травы в тихих, бескрайних полях — был, несомненно, от омеги, зато глаза Брагинского сверкали, как у разъяренной, голодной пантеры. В голове Альфреда запульсировала кровь, отравленная страстью, но не было ни одной здравой мысли, как вырваться и овладеть Иваном; осталось только всепожирающее желание. Рука Брагинского торопливо шарила по колючей хвое в поисках потерянного хлыста; рубашка на Альфреде была порвана, и Ваня целовал его ключицы и грудь, прикусывая своими нехищными зубами коричневый, затвердевший сосок. Джонса всего трясло; слезы отчаяния, но и наслаждения против его воли выдавились на глазах; он упёрся руками в широкие обнаженные плечи омеги, на которых натянутыми жгутами лоснились в испарине крепкие мышцы.       Брагинский наконец схватил хлыст и, оторвавшись от тела альфы, сказал с безумной улыбкой:       — Готовься! Сейчас я тебя так заезжу, жеребёнок!..       — Ваня, змея! — в ужасе закричал Альфред.       Иван чутко вскинул голову, шаря глазами по траве. Но в этот момент Джонс, обняв его поперек талии, опрокинул на землю. Они вывалились, борясь, из-под навеса пещеры под ливень и сверкание молний. Но ледяные потоки воды не охладили их любовного жара, напротив, придали ему остроты, обострили до предела обоюдную неудовлетворенность.       — Лжец! — завопил Брагинский. — Сам ты чёртова гадюка!       Альфред дёрнул Ивана за бедра обратно в пещеру. Где-то, испуганная белыми вспышками и грохотаньем, заржала Андромеда. Брагинский долго возился, корчился и извивался ужом под сгорающим от лихорадки Джонсом, но вскоре начал выдыхаться, с отчаянием чувствовал, что тело его слабеет от запаха Альфреда — запаха брусники, малины и княженики, что перед глазами у него туманится, что между ног у него влажно и тепло, как обычно бывает при течке. Загорелые руки Джонса, облепленные иголками мирта и сосны, сжимали бледные, мокрые от дождя ладони Брагинского, сплетая пальцы в темно-светлый, враждебный узор. А между ними кроваво горел и мерцал пурпурный рубин.       — Ну, кто кого теперь заездит? — тяжело и томно прошептал Альфред, зарываясь носом во влажные кудри на затылке Ивана.       Они пришли к тому с чего начали: Джонс, стоя на четвереньках, нависал над лежащим на животе Брагинским. Рука его скользнула омеге под бедра, расстегивая ремень на брюках, стаскивая одежду и нижнее белье. Иван дышал сквозь стиснутые зубы, со свистом и судорожной дрожью. Еще одна нить лопнула у него в животе, и тягучая нега растеклась по ногам. У него совсем не осталось сил бороться, когда Джонс вдруг наклонился к его уху и спросил:       — Я полагаю, мне можно?..       Иван глянул на него через плечо прищуренными, влажными глазами и кровожадно оскалился:       — Можно, но учти: живым ты после этого долго ходить не будешь.       Мороз продрал Альфреда по коже, волоски на теле снова встали дыбом, и его заколотило в ознобе, в горячке, к которой примешивалось и чувственное, сладострастное наслаждение. Джонс был готов отдать жизнь за один его поцелуй. Иван припал локтями к мокрой, проседающей земле; между ягодиц его скользила влажная, теплая рука, тонкие, юношеские пальцы. Брагинский застонал — тоскливо, рыдающе, как будто проклинал всё на свете, и снова стиснул зубы. «Нет, я тебе отомщу, точно, ты у меня попляшешь, жеребёночек!» — думал он с какой-то любовной ненавистью.       Небольшая смуглая ладонь Альфреда уперлась в землю, возле лица Ивана, другая — придерживала его за талию. Брагинский снова захотел расцеловать эту красивую, сильную руку, он даже потянулся к ней, но вдруг — ощутил, как член Джонса резко вошел в него до самого основания. Иван вскрикнул, изогнувшись всем телом. Альфред двигался в нем то быстро и жестко, то медленно, с оттяжкой, обняв Брагинского, нежно взяв его ладони в свои и подобрав их к лицу Ивана. По подбородку Вани, с уголка красных губ стекала блестящая слюна, по носогубным складкам — слёзы, и дождевые капли — с кудрей на лбу. В каком-то мороке, в бреду Брагинский целовал костяшки на ладонях Альфреда, взбухшие вены на его руках, которые крепко держали его, не давая вырваться, пока Джонс ритмично, по-звериному брал его сзади, и он любил эти руки.       Вспыхнула молния; дико забилась прикованная к дубу Андромеда, взметая листву и комья земли копытами.       ...........................       ..................       .........