А не Гондолин ли это?

      Прикосновения Намо были непривычно грубыми. Его холодные ладони ощущались везде. Тело горело. На лбу периодически появлялось что-то влажное, и Глорфиндель раздраженно морщился.        Владыка душ говорил, порой кричал, но делал это ужасно невнятно. Сенешаль не мог разобрать ни слова. Ему хотелось открыть глаза и высказать Мандосу все накипевшее, но сколько cano ни пробовал, видел только свет. Он пытался шептать, звать Вала, а с губ срывались стоны. В такие моменты до его щеки дотрагивались робкие пальцы и гладили, пока Глорфиндел не затихал.       Было мучительно жарко. Боль подступала волнами: сначала окутывала ноги, потом подбиралась к животу, а после накрывала с головой, и лорду ничего не оставалось, кроме как стискивать зубы и терпеть.       В прошлый раз смерть пришла быстрее. Минуты агонии сменились забвением, и он очнулся в залах Намо. Тот оказал ему теплый прием, познакомил с Олорином и спустя тысячелетия вернул в Средиземье. В их последнюю встречу он просил быть осторожнее. Cano заверял, что если и достигнет Амана, то только на эльфийском корабле под флагом дома Золотого Цветка, а теперь снова валялся здесь и не мог толком прийти в себя…       — Мне жаль, — прохрипел Глорфиндель, протягивая руку темноте.       Его перехватили за кисть.       — Прости за доставленные… — в горле пересохло. — За хлопоты.       — Тебе не за что извиняться, — ответил свет. Звук его голоса смешался с плеском. В горло сенешаля хлынуло что-то жидкое, но слишком вязкое для воды.        Cano скривился, но сглотнул. На языке остался приторно-сладкий привкус.        «Отвар».       На его памяти Мандос не увлекался целительством. Да и был ли смысл лечить там, куда приходят покинувшие тела души? Их раны не были материальными и не имели никакого отношения к физической оболочке. Намо врачевал не повязками и микстурами, а словами и столетиями в тишине и покое. С каких пор он решил сменить тактику и переквалифицироваться в Вала-лекаря?        Читал ли он все эти бредовые мысли или тактично не вслушивался?       — Владыка. — Позвал сенешаль, собравшись с духом.       Его потуги дозваться утонули в странном для Бессмертной земли шуме. Он глубоко вдохнул.       — Владыка. — Выдох. — Я призываю тебя к ответу.        На лоб легла холодная ладонь. Прикосновение принесло облегчение и остудило пыл. Глорфиндель улыбнулся краешком губ.        Глубокий, низкий голос проговорил в самое ухо:       — Лежи. Ровно.       Прежде, чем убийца Балрога успел ответить, кто-то рывком дернул за повязку. Бок хлестнуло, как при ударе кнутом.       Призыв о помиловании вышел жалостливее задуманного.

***

      Вместо хрустального пола под головой была подушка. Вместо мраморных сводов сверху смотрели белые потолки. Вместо Вала рядом с кроватью сидел эльда. Мертвенная бледность выдавала лекаря с потрохами. Глорфиндель не знал, как долго пролежал без сознания, но был почти уверен, что все это время Элрохир не спал.       Судя по пейзажу за распахнутым окном, в долину пришло утро. Младший Элрнодион сгорбился над справочником, и изредка переворачивал страницы. Но взгляд был слишком затуманенным для работы с отцовскими энциклопедиями, едва ли он понимал больше двух слов подряд. На зависть ему рядом удобно устроился Элладан, захвативший большую часть дивана и устроивший голову у брата на коленях. Он дремал, изредка разлепляя глаза и втолковывая близнецу нечто явно важное, но до обидного неразборчивое. Элрохир только кивал. Арвен в комнате не было.       Мысль о воспитаннице заставила вспомнить события предыдущего дня. Их путешествие, сражение с орками, ранение, путь домой…        Она исполнила обещание: Глорфиндель проехал под массивом крепостных ворот и оказался дома. Родной дворец принял их обоих. Никто не остался лежать на мокрых от крови камнях и считать звезды навсегда остекленевшими глазами. Они были живы.       «Но какой ценой?»       Глорфиндель знал, что не отличался шириной плеч или горой мускулов и среди нолдор его телосложение считалось скорее субтильным. Но тем не менее он был воином, высоким и крепким. И сам факт, что совсем юная дева — в глазах сенешаля все еще ребенок — несла на себе его закованную в доспех и вцепившуюся в оружее тушку заставлял выть и жмуриться от стыда. Он ведь даже за седло как следует держаться не мог. Как только у Арвен получилось довезти его, ни разу не уронив? А что было бы, упади она? Насколько сильными были ее травмы? Она ведь получила медицинскую помощь? Лекари позаботились о ее ноге? А что, если прямо сейчас она также лежит на белоснежных простынях и медленно приходит в себя? Кто находится рядом с ней? Ее держат за руку? Говорят, что все будет хорошо? Кто это делает, если он и близнецы здесь?!       Глорфиндель привстал на локтях и тут же пожалел о своей решительности. Бок отозвался тупой болью, под бинтами натянулись тугие швы. Cano опустил веки, медленно выдохнул через нос и уже собрался повторить попытку, когда почувствовал, как чьи-то руки укладывают его обратно.       «В самом деле, чьи же?» — пронеслось у него в голове как-то на удивление саркастично.        Раскрыв глаза, он увидел воспитанника и к своему ужасу, сумел определить, какого именно, только к четвертой секунде.       — Как себя чувствуешь? — спросил Элладан, наклоняясь ниже и переплетая их пальцы. С его лица схлынула последняя краска. Казалось, губы сейчас начнут синеть. — Тебе еще рано вставать. Лежи. Я принесу, если что-то нужно.       Глорфиндель кивнул безвольным болванчиком.        — Я жив, — пролепетал он.       — Тебя это огорчает? Так хотелось покинуть нас? — Элладан улыбнулся, но веселья в его мимике не было. На лице мертвой маской отпечаталась горечь.       Сенешалю захотелось скинуть одеяло и притянуть ученика к себе, погладить по незаплетенным волосам, утешить в точности, как много лет назад. Он стиснул чужую руку. На языке крутилось сразу несколько вопросов, но cano не знал, который задать первым. Об Арвен, чье прекрасное лицо, украшенное румянцем, ему нужно было увидеть не позднее, чем прямо сейчас, об Элрохире, вынужденно заменившем отца и одолевшего смерть, или о самом Элладане, готовом навалиться на него и никогда в жизни не отпускать.       Глорфиндель снова прикрыл глаза.       — Скажи, что все в порядке, — попросил он на грани слышимости и почувствовал, как под веками предательски защипало — в который раз за последние сутки, — скажи, что со всеми все в порядке.        До лба дотронулись тыльной стороной ладони, и сенешаль не смог отказать себе в удовольствии притереться сильнее. Он всех перепугал, заставил волноваться, кого-то даже сна лишил. От осознания своей никчемности хотелось слезно каяться, бежать к Элронду с повинной и одновременно с этим заверять детей, что все обошлось и подобное больше не повториться. Глорфиндель и не смог выбрать, что делать сначала.       — Все хорошо, — прервал Элладан его размышления, — со всеми все хорошо. Все целы. Все в порядке. Только ты едва в чертоги не угодил, но братец тебя вернул. Ты заставил нас понервничать, thel просто извелась.        — Что с ней? — выпалил сенешаль, вновь порываясь вперед.       — С ней? Моток бинтов, запрет на тренировки, две тарелки отвара и, полагаю, отцовская настойка. Она просидела здесь почти всю ночь. Мы выгнать ее не смогли. Пришлось звать Эрестора. Он, кстати, просил передать, что тебе придется попотеть, чтоб выпросить у него оплачиваемый больничный. И здоровья желал. Шепотом.        Глорфиндель нервно хмыкнул. Эрестора язык не поворачивался назвать пустобрехом. Если хранитель библиотек что-то и обещал, то обещал капитально и основательно. Так, что даже военачальник, когда-то одолевший Балрога, откровенно побаивался столкнуться с силой его слова. Да, над больничным придется поломать голову. Может, начать ему глазки строить? Или с уборкой в хранилищах помочь?         — Как она себя чувствует? — спросил Глорфиндель, покидая воображаемую библиотеку. Мысли об Эресторе едва ли способствовали быстрому заживлению ран. Скорее, образованию новых — душевных. — Я могу ее увидеть? Где она сейчас?       — Ушла готовить нам завтрак и уснула. С ней мамины фрейлины. Нам доложат, как только она проснется, но не думаю, что это случится скоро. Thel устала. И очень испугалась. За тебя.        — Все мы.       Если бы не пауза перед последней фразой, cano никогда бы не догадался, что принадлежала она не Элладану.       Сложно было сказать, когда именно Элрохир отвлекся от книги, но, по-видимому, достаточно давно, чтоб успеть помыть руки, убрать волосы в узел и приступить к изготовлению нового отвара. Его движения были идеально выверены. Он не служил в лазарете и бывал здесь не чаще других воинов, но отлично знал, что делает. Лорд Элронд видел в сыновьях продолжение себя и обучил их всему, что знал сам. Владеть мечом, стрелять из лука, заговаривать зубы, скакать верхом, пить, готовить на костре и наконец спасать жизни — владыка приложил руку к каждому пункту.        И мог бы гордиться своими учениками.        — Я у вас в долгу, — сказал Глорфиндель, вглядываясь в спину своего лекаря. Внимание Элрохира было поглощено рецептом, но от услышенного он вздрогнул и передернул плечами. Сенешаль кожей почувствовал чужое бешенство. Захотелось закрыть рот и залезть под одеяло.       — Не говори ерунды. — Отчеканил Элрондион и угрожающе медленно повернулся к пациенту. — О каком долге может идти речь? Неужто ты еще и возвращать его вздумал?       Глорфиндель замотал головой. Меньше всего ему хотелось вновь попадать в аналогичную ситуацию, но меняться с близнецами ролями. Врач из него, как из Саурона Великий Волк, — задатки есть, но исполнение хромает. Если бы ему под нож попал кто-то из наследников Элронда и Келебриан, он бы, наверное, не пережил.        — Мне жаль, что с объезда восточных земель я вернулся в таком виде. Хотя тут будет правильнее сказать, меня вернули. Я наткнулся на отряд искаженных и подверг опасности aranel. Я приношу свои искренние сожаления и намереваюсь доложить обо всем владыке, как только он прибудет в долину. Сам.       — Не будешь ты ничего докладывать, — огрызнулся Элрохир, помешивая содержимое небольшой чаши. Чересчур яростно, по мнению cano.       — А если и будешь, то лежа в постели. Потому что в противном случае ты окажешься в ней же. Но в бессознательном состоянии. — кивнул Элладан.       Глорфиндель захлопал глазами. Что-то ему подсказывало, что с этого и начинаются убийства. Именно в эту секунду, он отчетливо осознавал: перед ним не простые следопыты, состоящие на службе владыки, а принцы Последней обители эльдар.        — Я м-могу узнать причину? — спросил он, делая шаг в пропасть.       — Причину чего? — их голоса сплелись в хор.        — Я знаю, что виновен. Знаю, что заслужил. Но… вы спасли меня не для того, чтобы прикончить собственноручно, правда ведь?       Повисла тишина. Долгое, вязкое молчание, затопляющее комнату. От такого не скроешься, такое не прервешь. Слова застревали в горле, заставляли давиться, кашлять и проглатывать все скомканные мысли. Будучи эльда, Глорфиндель редко использовал слова «долго», так как случая почти не подворачивалось.        Вслушиваясь в протяжное ничего, он ясно понимал, вот он, долго.       Прошла вечность прежде, чем Элрохир заговорил. В его руках все еще была чаша. Он развернулся, отложил рецепт и медленно подошел к кровати.       — Я просил не говорить ерунды.       Не успев опомниться, cano уперся носом в холодный фарфор. На губах возникла горечь. Cano выпил до дна.       — Отдохни еще немного. Поспи. Мы будем рядом, когда ты проснешься.        — Ты злишься. — Лорд Золотого Цветка ухватился за рукав воспитанника.       «Я боюсь», — ответил взгляд. 

***

      Сложно сказать, как именно четыре взрослых эльфа уместились на тесной койке лазарета, но факт оставался фактом. Главнокомандующий войск Имладриса, двое рослых следопытов и леди, уступающая им в росте ничтожные сантиметры, лежали скорее друг на друге, нежели на матрасе, но вряд ли в обители в эту минуту был кто-то счастливее их. Чтоб отыскать удобное положение и при этом не столкнуть с кровати соседей, им понадобилось с десяток попыток и вся имеющаяся эльфийская мудрость. Но результат превзошел самые смелые ожидания. Пожалуй, умерев вот так, задушенным в объятиях, Глорфиндель бы даже не испытывал разочарования. Ему не требовалось воздуха и лишнего пространства, онемевшая рука и придавленные волосы его полностью устраивали. Чужое тепло и размеренное дыхание — вот все, что имело значение и занимало мысли. И сенешаль не позволял себе отвлекаться от ощущений. Было спокойно, его не ждала служба, он не смог бы подняться, даже если бы захотел. Он и не хотел.       Стоило им всем оказаться в одной комнате, подобный исход стал единственным возможным. Каждый хотел высказаться каждому, и с образованием очереди они не справились. Первые несколько минут их трепетное воссоединение напоминало скандал. Но когда голоса осипли, а напряжение спало, им, дружно устроившимся в клубке рук и ног, стало не до объяснений. Стало хорошо.        Глаза Глорфинделя были прикрыты, но он знал, что Элрохир, лежащий у него в ногах, лениво рассматривал занавески, Элладан, пристроившийся у изголовья, наблюдал за ходом часов, Арвен пригрелась у брата на груди и думала, наверное, о тысячах лет прошлого и будущего.       Слов не звучало, но едва ли их тишина была безмолвной.       «Ты использовала osanwe. Я горжусь тобой».       «У меня были достойные учителя».       «Еще немного, и ты их превзойдешь».       «Мы в тебе не сомневались».       «Может, у тебя и дар предвидения в рукаве припрятан? Ada был бы рад».       «И озадачен. Предсказания — вещь неоднозначная. По себе знаю».       «В нашем мире вообще мало однозначных вещей».       «Не будем углубляться в философию».        Глорфиндель хмыкнул и открыл один глаз. На мраморном лице старшего близнеца возникли хмурые морщинки. Свободная — не приватизированная ничьей тушкой — рука потянулась их разгладить.       В этом жесте и «время печали ушло», и «сожалею, что познакомил вас со страхом потери».       В ответе на него — теплом взгляде — и «спасибо», и «не за что», и «береги себя».        Теперь не только cano мог отчитывать за неосторожность. Теперь никто из них не имел право быть эгоистом. Эльфята выросли и задались целью печься о благополучии тех, кто стал их домом.       О владыке. О владычице. О лорде павшего Гондолина.        Ему не спастись. Не одно живое существо ни при жизни Арды, ни после ее конца не будет любить его сильнее, чем они. Никто не посмотрит на него так, как каждый день смотрят его подопечные. Никто не произнесет его имя с большим восхищением, не вложит в простое «cano» столько нежности. Ни один эльф и ни один смертный. Ни Элронд, ни Келебриан не будут ценить его так, как ценят их дети — ни за что. Просто так, за одно существование. За то, что нашел мужество вернуться. Как бы громко ни гремели ссоры, как бы противно ни ныли синяки.        Его любили за него самого. Сильнее, чем кто-либо, безусловно и вечно. До Первой Музыки и, вероятно, после Второй.       Единственное, что он мог, — это смириться, побороть страх и быть любимым.        Глорфиндель вдохнул полной грудью и счастливо откинулся на подушку.       — А еще дарить то же чувство в ответ.       Их это устраивало.

***

      Лорд Имладриса спрыгнул с коня и, расталкивая слуг, побежал к лазарету. Osanwe Элрохира застало его в пути и он, не раздумывая, повернул обратно. В последний раз такие скорости его скакун развивал в битву Последнего союза, мчась на подмогу Исильдуру. Теперь в беде оказались его дочь и друг. И владыка ненавидел себя за попытку решить, за кого он боится больше.        Путь стремительно сокращался. Лестница сменяла лестницу, дверь распахивалась за дверью. До лечебного крыла оставалось рукой подать. Элронд почти совладал с дрожью в руках, когда его острый эльфийский слух различил в угнетающей тишине обрывки… песни? Знакомой баллады. Первого текста, сочиненного Элладаном. Рифмы были совсем простенькими, но Перэдель любил этот стих и очень гордился сыном.        Теперь его пел настоящий хор. Тонкие голоса переплетались, вторили друг другу, заставляли вслушаться. Распознав среди певцов Арвен, Элронд едва не свалился на пол. Устоял только потому, что схватился за подвернувшуюся колонну. Но с началом припева не спасла и она. Первые строки — более короткие и громкие — пропел бодрый голос его сенешаля. Такой же, как и всегда.        Элронд осел к подножию и спрятал лицо в руках. Он им устроит. Он поговорит с каждым и выскажет все, что думает и думал. Сделает это, как только слезы облегчения перестанут жечь щеки и он найдет в себе силы подняться. Как только закончится песня.       

«Если дождь не прекращается, а пути не заканчиваются,

Не печалься! А ну-ка улыбнись, иди со мной.

Говоря, что все закончилось,

Моя удача вдруг вернулась!

Любовь — такое чудо.

Иди со мной, улыбнись, ну же.

Иной раз жизнь тяжела, но отныне снова прекрасна.

      

Ты ли мое лекарство?

В твоем сердце адресатом

Плотно поселилась я.

Любовь началась.

Ты ли мое лекарство?

В твоем сердце адресатом

Плотно поселилась я.

Любовь началась — приходи сейчас же!»