А не Гондолин ли это?

«Я себя сегодня не узнаю.

То ли сон дурной, то ли свет не бел?

Отдавай мне душу, мой гость, мою,

А не хочешь если, бери себе.

Отдавай мне душу, мой гость, мою,

А не хочешь если, бери себе.»

      — Молодой человек, вы во мне дыру прожжете.        Эстель вздрогнул, встрепенулся, будто птенец, и отвел жадный взгляд.        На пухлых щеках заалел стыдливый румянец. Глорфиндель хмыкнул.       — Что-то случилось? — спросил он, окончательно отрываясь от книги. Они сидели на одной из десятка веранд дворца и практиковали традицию ежедневного чтения. Сенешаль — отчетов, писем и трактатов. Юный адан — сказок на адунаике и простейшем синдарине. Леди Гильраэн вот уже второй месяц смотрела на изобретателя этого чудного обычая с нескрываемым восхищением и едва успевала ходить в библиотеку за новыми книгами и сборниками. Эстель глотал их, не пережевывая.        Правда сейчас воспитанника владыки куда больше волновал эльф и его… волосы? Со своего места и со своим ростом cano полагал, что именно они. Потому что Эстель вот уже с четверть часа, почти не моргая, завороженно смотрел куда-то под потолок.       — Я тебя слушаю, — мягко добавил Глорфиндель. После этих слов и наследники Элронда, и потомки Исильдура выбалтывали ему все.       — Ты ведь эльф, —  отозвался мальчик.       Сенешаль удивленно вскинул брови.       — Всегда им был.        Эстель согласно кивнул.       — И уши у тебя… ну, как у всех эльфов.        — Острые, — догадался Глорфиндель.       — Да, — опять кивнул мальчик. — Острее, чем у меня и у мамы.        — И у остальных людей обители, — cano пожал плечами и хотел уже вернуться к книге, когда его осенила догадка. На тонких губах просеяла хитрая улыбка. Он чуть наклонился к Эстелю и продолжил полушепотом. — А тебя что же, заинтересовали эльфийские уши?       Несчастный ребенок вспыхнул и попытался отползти, но тяжелый фолиант у него на коленях не позволил осуществить маневр. Юному адану ничего не оставалось делать, кроме как побороть крайнюю степень детского смущения и посмотреть в веселые голубые глаза.       — Как они вообще могут не заинтересовать? Они же такие красивые, такие светлые, почти белые. Смешно торчат из-за кос. А украшения в них смотрятся просто потрясающе. И слышат они все-все. Мои уши так не могут.        Глорфиндель польщенно хихикнул в кулак и потрепал воспитанника по волосам.       — Ну ладно тебе, не все-все.       — Все! — воскликнул он. — Даже когда я пытаюсь подкрасться к братьям на цыпочках, они меня слышат и оборачиваются. А когда я осторожно подхожу к дверям в комнату владыки, он открывает ее, не дожидаясь стука. Иногда я думаю, что вы даже мысли мои подслушивать умудряетесь.        Сенешаль расхохотался, распугивая птиц, пригревшихся на парапете, а Эстель только обиженно надул губы.        — Не завидуйте, молодой человек. Дело тут не в особенных ушах, а во внимательности и тренировках. Ваши братья — воины и следопыты, а владыка — правитель и полководец. Им положено хорошо слышать. Признаться, иногда мне тоже кажется, что они знают все, о чем я думаю. И ты так сможешь, когда подрастешь.        Глаза Эстеля радостно загорелись.       — Ты считаешь? — восторженно спросил он.       — Гарантирую, — подтвердил сенешаль.        Они вернулись к чтению. Аккуратные символы складывались в слова, слова — в строки, и Глорфиндель почти позабыл о случившемся разговоре, пока вновь не наткнулся на пытливый взгляд исподлобья. Серые блюдца — где-то он такие уже видел — совсем не замечали ответного наблюдения и самозабвенно гипнотизировали все ту же точку под потолком.       — Тебя беспокоит еще что-то? — не удержался эльф. Эстель тут же замотал головой и виновато уткнулся в книгу. Глорфиндель шумно выдохнул.       Озабоченность мальчика генеральскими ушами его если не настораживала, то озадачивала, а самое обидное заключалось в том, что он понятия не имел, чем может помочь юному адану. Разве что словами утешения.       Кивнув сам себе, он сдвинул с колен тяжелый фолиант и, убедившись, что книга никуда не упадет и никого не пришибет, присел рядом с воспитанником. Воздушные ткани разметались по замысловатому ковру. Тонкие, неестественно худые для воина руки легли на хрупкие детские плечи.       — Не пойми неправильно, — тихо произнес Глорфиндель. — Ничего не имею против твоего любования, и меня это вовсе не тяготит, но… может быть, есть что-то, что мы можем сделать с этим?         Эстель удивленно открыл рот. Растерянность и облегчение, написанные на лице, красноречиво указывали на то, что мысли наследника Исильдура снова угадали.       «Кажется, расстроенным он не выглядит», — успокоил себя сенешаль.       — Возможно, у тебя есть идеи на этот счет?       Эстель закусил пухлую щеку. Идеи у него однозначно имелись, но озвучивать он их не спешил. Будто размышлял, не испугают ли они cano, не обидят ли, не слишком ли многого он требует от фактически чужого ему эльда.       Глорфиндель стоически дождался, когда в кучерявой голове сформируется четкое решение или хотя бы намек на него. Спустя несколько минут молчаливых метаний его терпение было вознаграждено полным решимости кивком.       — Cano, — начал мальчик. — У меня к тебе просьба.       — Слушаю тебя, — улыбнулся тот.       — Она странная и, как говорит мама, очень грубая, поэтому сначала пообещай, что не перестанешь читать со мной книжки, если я попрошу.       Сенешаль изумленно заморгал. Он, лорд павшего Гондолина, перестанет проводить время со своим ненаглядным воспитанником из-за какой-то просьбы? Кто вбил ребенку эти глупые мысли? Их с Гильраэн ждет серьезный разговор.       Глорфиндель взлохматил чужую челку.       — Обещаю. Что бы ты ни попросил, я не изменю своего к тебе отношения. Ты был моим любимым человеком во всем Средиземье, им и останешься. Даю слово.       Юный адан смущенно шмыгнул носом и набрал в легкие побольше воздуха.       — Я пойму, если ты откажешь, и ни в коем случаем не настаиваю. Спроси у меня такое кто-то, я бы, наверное, только посмеялся, но если ты вдруг не против, может быть, я мог бы их… потрогать?       На последнем слове, давшемся ему тяжелее всех прочих, Эстель зажмурился.        Пожалуй, оно и к лучшему. Cano при всем желании не сумел бы сдержать безумной улыбки от уха до уха. В груди что-то защемило, нежность, затопившая душу, перелилась через край. Глорфиндель поперхнулся, закашлялся и едва не задохнулся от подступившего смеха. Он бы с радостью заключил воспитанника в объятия, не разделяй их том баллад второй эпохи, позаимствованный из кабинета владыки. Да и Эстель отодвинулся от него настолько далеко, насколько позволял ковер, укрывающий холодный мрамор.        Сенешаль хитро сощурился и перекинул золотистые кудри за плечи. Ничем больше не скрытые, из-за них показались аккуратные, трогательно заостренные на концах уши. Будто почувствовав перемену в настроении эльфа, Эстель открыл один глаз и обомлел.        Подобравшийся ближе Глорфиндель сел, сложив ноги на манер харадрим. Он склонил голову настолько сильно, что поравнялся с воспитанником в росте. Золотые локоны почти щекотали тому нос. Теперь Эстель мог без труда осуществить задуманное. Протяни руку — и достанешь.       — Смелее, — хмыкнул cano и подался вперед.        До ушной раковины дотронулись по-человечески теплые пальцы. Они ощупали проколотую мочку, провели вдоль хряща, опасливо дотронулись до острого кончика и начали заново. Еще и еще. Свыкнувшись с щекочущими прикосновениями, сенешаль взял свободную руку Эстеля и уложил на второе ухо. Он славнейший из стражей обители, а не хрупкая дымка, незачем его беречь. Лишнее движение по бледной коже не сделает ему хуже. Неосторожность, обоснованная не чем иным, как восторгом обретения, не обидит его и уж точно не оскорбит. Интерес — такой чистый и детский —  не способен заставить злиться. Ради восхищенных вздохов и тычков под бок в поисках ласки Глорфиндель готов стекать на пол и сгибаться в три погибели.       «Вырос», — сказали бы его мудрые сестры.       «Размяк. Постарел». — Думал он сам и с опаской ждал, когда натруженное, выкованное битвами тело подведет и впервые даст осечку. Но удары оставались точными и быстрыми, Нойресиль не тяжелел и слушался все с той же покорностью. Стало быть, не в этом было дело.       Тогда почему сердце сенешаля пускало в себя всех кого ни попадя? С какой стати оно, никогда не искавшее чужой любви, вот уже битую тысячу лет рвалось ее дарить?       «И собирается ли прекращать?» — оставалось только гадать.        Не встречающие сопротивления касания постепенно становились смелее. Они баюкали и совершенно не вызывали неудобств. Вверх, вниз, чуть потянуть и, извиняясь, огладить, дотронуться до кожи за ухом и отчаянно запутаться в золотых кудрях.       Сенешаль хохотнул и помог выпутать пальцы. Эстель смотрел на него со смесью смущения и благодарности. Казалось, в грозовой радужке искрили молнии.       — Доволен? — спросил Глорфиндель, скорее чтоб прогнать тишину.       — Всецело! — выпалил Эстель. — Hannad la, cano!       — Amin saesa, Eastel. Ta naa seasamin. — Промурлыкал эльф и хмыкнул, когда его собеседник округлил глаза.       — Нечестно, я еще не знаю таких слов. Что ты сказал?       — Ничего, — ответил Глорфиндель и показал язык, стоило мальчику насупиться.        — Нет, это было что-то важное! Переведи. — Они столкнулись лбами. — Пожалуйста.        Сенешаль разнеженно прикрыл глаза и притянул воспитанника к себе. Ладошки снова запутались в сверкающих локонах, а сопящий нос уткнулся в размеренно вздымающуюся грудь. Будто во всей долине разом воцарилась мягкая, обволакивающая тишина.        — Всегда рад помочь, Эстель, — прошептал Глорфиндель и поцеловал мальчика в висок. — Обращайся, моя Надежда. 

«Звон стоит в ушах, и трудней дышать.

И прядется не шерсть, только мягкий шелк.

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо?

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо?»