Мошпит на трассе

По стеклянной крыше трёхсотметрового коттеджа прям у моря барабанит дождь уже минут двадцать. Окна нараспашку: то жарко, то морозит — хуй поймёшь. Отхода долбят во все щели, но особенно страдает мозг и сердечко. Булаткин прячется с башкой под пледом, стучит своими идеально белыми винирами, которые ему захерачил дружалик ещё в прошлом году за бесплатно. Не то, чтоб он прям пиздец нахлебник, он бы и заплатил, но классическое пензенское нутро с жаждой халявы просит, очень-очень просит дани в котелок собственного превосходства. Вчерашняя отменённая гонка в топку ничего не подкинула: он ужрался вискарём и снюхал в одно рыло чуть ли не полку кокса сразу, после чего лежит уже сутки помирает. На тумбочке пустые пачки из под корвалола, глицина и гондонов, Гришаня не обманул — стаффчик что надо. Но кто ж знал, что за все удовольствия в жизни надо платить? Он не привык платить и вкладываться во что-то, кроме азарта, который подпитывает его смазливенькое нутро; Егор буквально обмазывается организацией гонок, и каждый раз сильно расстраивается, если чет идёт не по плану; теряется и не знает, че делать. Тот, кто сказал, что у природы нет плохой погоды, очевидно, спиздел, потому что дождь, ветер, шторм — это пиздато что ли? Да нет конечно, блядь! Что за глупые вопросы? Мобила под подушкой издаёт жалостливую вибрацию, уже хз какую по счёту за последние полчаса — Егор достаёт аппарат и пытается включить. Разряжен. Обтирает вспотевшее лицо о наволочку, поднимается и шлёпает бесцельно несколько минут по комнате в поисках хотя бы тапочек, чтоб спуститься вниз. Первый этаж — хламовник; кажется, вчера тут было дохера народу, и все тёлки. Ну, вроде... Память отрубилась на моменте внюхивания третьей дороги и глотка из двухсотграммового стакана, там всё осталось также, даже пустой зип за стиралке, и остатки порошка на зеркале. Хочется держаться за сердечко и ныть: он мальчик немолодой уже, 26 годочков скоро будет, нельзя так наркоманить, даже раз в месяц, как он. Пихает зарядку в розетку, оборачивает ебало пледом, кладёт на колени здоровую подушку. Три десятка пропущенных, и треть — за последние десять минут; у него стоял ночной режим. Бабки, что он вчера внёс Павлюченко за гонку, которая не состоялась из-за ливня, пидорасина эта, конечно же, не вернёт, и не сделает переноса на следующий раз: вроде каждый раз оговаривают это, но всё равно расстройство как в первый. Пальцами Булаткин стирает капельки пота у висков, выдыхает. Надо бы закрыть окна. Звонил Тиман, и у него, как обычно, новости хуёвые — других не завезли. Не дозвонившись, тот заспамил всю телегу сообщениями и фоточками. На первом этаже вай-фай очень херово грузит, и приходится ждать. На снимках разъёбанное чёрное месево вместе с другим, но цветным. «Эт че?» — спрашивает, не ознакомившись с сообщениями вверху. Начинает их просматривать снизу вверх и немного путается. Минута на то, чтоб мозги в кучу собрать, взъерошить волосы, провести ладонью по щетине и чуть было не уронить челюсть на пол от ахуя. У Назарчика проблемы — ну, в коем-то веке самосвал перевернулся и на его улице! Причём, ха-ха, в прямом смысле. На фото полностью разбитый здоровенный нос бэхи z4, смятый почти что гармошкой, а вот доджик Егор узнаёт. Ну, поделом, хули! «Кто за рулём?» «Паньшин» Мишу Булаткин знает, но личных дел с ним не имел. Есть резон задуматься и познакомиться с ним поближе, если тот не сдох конечно. «Живой?» «Да» Закрывает диалог и драматично смотрит в пол. Пока у него на повестке дня дилемма, как увести главное пиздлявое солнышко общины Вотякова — Гришаню Ляхова. С ним вроде как всё классически выходит: попросил достать нарк, поболтал о том о сём, но Гриша не дурак и дураком не прикидывается: ни одного лишнего слова. Ну, вернее только лишние слова, и нихуя по делу. По делу Назара. Ещё раз ладошкой по щетине, вдох умирающего из-за забитого носа лебедя: с этой сучкой надо как-то очень аккуратно действовать. У него самого команда хоть и хороша, но на Назара тоже работают очень и очень серьёзные люди. Да и сам он не лошара какой-нибудь. Вторая проблема обнаруживается прям с утра. Звонок: «забери меня с аэропорта», озадаченное впирание себе под голые ноги, попытка распознать по голосу, кто это вообще? «Возьми такси» и сброшенный звонок. Сразу +1 уведомление в телеграме: «адрес какой?». Булаткин открывает и до его только-только отмучавшегося спустя сутки мозга доходит, что неделю назад на его красивую шею повесили троюродного брательника, который самолётом, поездом, автомобилем должен был приехать из Ельны. Натс — его тёзка, и в последний раз они виделись, когда оба были пиздюками. Срач не прибирает — че, парниша не поймёт что ли? Ему лет двадцать щас наверное, или около того, наверняка уже курит, бухает, ебёт всё, что движется. А если нет, то Булаткин не прочь и приучить. Натс заваливается через пару часов, кидает сумки и осматривает первый этаж коттеджа с восторгом. — Дай-ка угадаю, рот не закрывал, пока ехал на таксе, да? Егорушка кивает — да, тут красиво. Романтика закатов впереди, знакомства и курортные романы, море, солнце, гонки. Об увлечении брательника Барханов в курсе — постоянно смотрит его сторис в инсте. Там правда больше не фотки и видео с места событий, а фотки самого Булаткина: сэлфи тут и там, съёмки на фоне крутых авто, потом фоточки с кэшем, девушками. В своём ебаном селе под Смоленском ему такого не видать примерно никогда. — Бля, пиздец у тебя тут срач конечно... — делится своим наблюдением Егорушка, расхаживая по первому этажу и всматриваясь в винтовую лестницу, будто это дорога в небеса. Булаткин ему не отвечает — он на проводе с Гришаней, просит привезти планчика на отходосы, а как придёт, по ходу дела, нужно будет выведать, че там вчера случилось? *** Картинку перед глазами мажет с каждой секундой: Миша тянет ладони к лицу, чтоб утереть пелену, застывшую перед глазами, чтобы рассмотреть людей вокруг, чтобы понять, куда пропал загадочный чел на спорте, который хотел оказать первую помощь? Руки слушаются еле-еле, а когда происходит чудо, их настойчиво оттаскивают от лица, не дают особо пошевелиться. В нос хуярит запах выхлопов, мокрого асфальта и моря, он закидывает голову наверх, но там уже чья-то рука опрокидывает его башку обратно. Ладони с растопыренными пальцами на асфальт, попытка сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, но боль не даёт. Жарко и холодно одновременно, и в повреждённой при ударе башке, с которой явно случился мощный сотряс, только одна мысль сплошняком, без пауз, словами Бизи, о охуевшем долге за тачку. Глаза сами закрываются, но боль мешает отрубиться. Ладони на колени, попытка подобрать ноги, упереться в коленки руками, смотреть вверх, смотреть на людей, которые ткнут в плечо, приведут в себя, которые помогут! Вколют ли обезбола, или может уложат на бочок и дадут проблеваться, потому что к глотке подкатил ком? Или может кто ткнёт в бочину, и он очнётся в своей постели в монтажке и больше никогда не ляжет спать, потому что ну нахуй такие сны! Но чудес не происходит, только паника и запах жжёной шины. Звуки того, как все нахуй разъезжаются, хриплые и звонкие, но в основном мужские голоса, здоровые и очень громко барабанящие капли ливня по асфальту, почти нежный, но всё же удар по щеке. Паньшин поднимает взгляд, но фокуса никакого: картинка наоборот, стала уплывать ещё стремительнее. Он протягивает грязную ладонь, но она безвольно падает на асфальт и он свозит себе ещё и костяшки. Выдох в сторону: больно? Да не то слово! Значит жив и жить будет. Да вот только в хуй она не упёрлась такая жизнь. Левым виском о запотевшее стекло ярко-оранжевой тачки, весь мир проносится перед глазами в ускоренном варианте воспроизведения, и только причитания знакомого голоса откуда-то сбоку под возню дворников и визг мотора на скорости километров за сто пятьдесят точно, более-менее расставляют всё по местам. Миша прижимает к лицу тряпку, которую так и забрал с собой, хрипит в неё и при каждом повороте и резком торможении его колбасит из стороны в сторону. Сбоку в ухо вливаются причитания Гришани, от них гнёт ситуации только возрастает — башка кругом; кажется, будто сейчас отвалится или взорвётся. Ноги дёргаются будто в судорогах, под конец поездки, стоит только Буде открыть ему дверь, Паньшина от травмы башки, поездки без тормозов и нервяков тошнит прям под ноги. *** Давид молчит, насупившись и скрестив руки на груди, упрямо смотрит на свою левую грязную коленку и шмыгает носом. Он-то с ментом просто поговорить хотел, но все были на нервяках, и ситуация очень быстро вышла из-под контроля. Теперь за рулем его детки Борис Рэдволл, даже руки не испачкавший в процессе оттаскивания Давида в сторону, на пассажирском Обла, и Обла недоволен, ясен хуй. Они едут быстро, но ровно, Джей кидает быстрый взгляд в окно, где город постепенно сменяется пригородом, справа — море. Назар пока еще терпеливо ждет, когда он нарушит свой обет молчания, Давид подтирает нос грязной рукой и лезет в карман куртки. — Вот, — ксиву Вотякову в руки. — Кто-то слил место-время. Он был на споте, ходил такой типа весь незаинтересованный, палил тачки и всех, кто там был. Назар смотрит корочку. Дмитрий Дмитриев, бла-бла-бла, ГНК. — Просто смотрел? — Ну да. — Нахуя ты его пиздить начал? — Я не собирался, я просто поговорить хотел. — Ну, нормально ты поговорить собирался. Ты его за шкирку утащил, а потом в ебало сунул. — Он не хотел идти! — Ладно, — Обла закатывает глаза, проводит ладонью по лицу сверху вниз. — Ладно. Проехали. Это дерьмо надо будет вернуть. Об этом потом. Сейчас более важные дела: надо рассчитаться со всеми. Назар лезет в бардачок, достает оттуда рулон бумажных полотенец и кидает на заднее Давиду вместе с ксивой. — А мне-то она нахуя? — Ты отдашь, — Назар тоном дает понять, что сейчас они это обсуждать больше не будут, требовательно протягивает руку ладонью вверх. — Блокнот со ставками. Вытри руки и бабки пересчитай. В тачке до конца поездки только шуршание денег и озвучиваемые Назаром, производящим все вычисления, суммы. Давид отсчитывает купюры, складывает стаки и обматывает резинками. Они приезжают последними, но из машины не выходят, пока Обла не заканчивает все свои дела. Дождь перестал, осталась только очень мелкая и незначительная морось. Что тут было раньше, хуй его знает — по ходу, какая-то многоэтажная парковка планировалась, но дальше второго этажа дело не зашло. Сейчас тут пустырь, остались недостроенные каркасы, сквозной первый этаж без намека на стены или что-либо и огромная площадка перед несостоявшимся зданием. Асфальт кое-где пошел крупными трещинами и зарос. Сейчас здесь шумно, из тачек валит разномастное музло, все базарят о том, что седня случилось, и периодически пялятся на подъехавший черный бэнз. Гриша уже тут, он бегает туда-сюда и мечтает закинуться чем-нибудь, кусает губу изнутри, думая о том, рассказал ли Давид Назару. О бабках. Сука. Чтобы как-то отвлечься, он подваливает к Феде и рассыпается в комплиментах, закидывает руку на плечо, лыбится во все 32. Федук только мотает головой, не перестает говорить о том, что видел во время заезда, что с машиной у Паньшина были проблемы. Побывав в аналогичной ситуации совсем недавно, он, как никто, понимает, что с Мишей щас творится, помимо физических травм. Правда вот у него еще хуже, потому что машина-то явно была не его. Да и влетел он в собственность Вотякова, который точно просто так это не оставит. — Гришань, я даж не представляю, че теперь Паньшин делать будет... — Федя вздыхает, будто не выиграл сегодня гонку. — Да уж, братик, ситуация оч хуевая, — Гриша кивает, думая о том, что кроме владельца тачки Миша теперь и ему торчит тоже. И Вотякову. Пиздец. — Это же сколько бабок, просто охуеть можно... а он ведь просто механик какой-то, где он будет брать? Пиздец, это такая убогая ситуация. Торчит сразу двоим, причем СТОЛЬКО. Я бы, наверно, из города съебал, пока есть возможность. Гриша нервно смеется, хлопает Федю по спине: — Я его в травму отвез, у него сотряс по ходу. Тока тачка остановилась, его вывернуло прям почти сразу. Нос еще сломан, куча порезов, но вроде ниче больше. Ну, может пара ребер? Ты ж ломал, когда въебался? — Ага, — Инсаров трет грудь, будто фантомная боль какая-то резко нахлынула. — Неприятно, пиздец. Я-то хоть никому бабла не торчал, а просто всрал свое. Грише уже неловко становится. Он-то сам — главный инициатор всего этого, если бы он Мише не набрал за два часа до старта и не попросил срочно вписаться, ничего бы вот этого не было... Главный вопрос на данный момент: сказал ли Давид? Буда лихорадочно думает, приходит к выводу, что Джангирян не стал бы на него стучать просто так по собственной воле, но, если бы его спросили напрямую, он бы и выгораживать не стал. У него приоритеты расставлены, и интересы Вотякова там стоят явно выше, чем Гришины. Остается надеяться, что у Назарчика сейчас и так проблем невпроворот, а потом, может, тот факт, что Гриша проспонсировал, и замнется как-то. Будек вздыхает в стотысячный раз за день, смотрит на лобовуху давидовского бэнза, и, сука, он готов поклясться, что оттуда на него смотрит Рэдволл, и что Борис все прекрасно знает. Назар открывает дверь и высовывает кроссы на улицу, не опуская их на мокрый асфальт. На лице сразу же оседает влажный воздух, ветерком приносит приятный запах с моря. Такой пасмурной ночью не видно, но оно не так уж и далеко. У него гудит башка, хочется разобраться со всем поскорее и оказаться дома, принять душ и залезть в постель. Он проходится по списку из блокнота. Большинство ставило на Инсарова, что не удивительно, так что процент там в принципе был небольшой; Федя забирает свою пачку денег с какой-то скорбной миной и будто нехотя. Назар качает головой: охуеть просто, этот мир не заслужил Федора Инсарова, однозначно. Когда с финансовой стороной вопроса для сторонних людей покончено, Обла подзывает к себе Гришу. — Бляя Давидос, а с тобой-то что случилось?? — Будек заглядывает на заднее и вскидывает брови. — Ты когда успел?? — Потом разберетесь, — Назар раздраженно щелкает пальцами у Гриши перед носом, сует блокнот и указательным пальцем с массивным кольцом тычет в корявую строчку 4. Паньшин Михаил — BMW z4. — Ты его знаешь. Это не вопрос, но Гриша все равно кивает. — Дада, знаю, он механик в шинке, работает на... — Назар отмахивается, ему сейчас не интересно, на какой улице работает Миша Паньшин. — Мне нужны его контакты, прям щас скинь в телегу. Ты его довез, че он, живой? — Да, но у него сотряс, по ходу. Может еще че внутреннее, не знаю, — Гриша косится на Джангиряна, сидящего на заднем с видом ребенка, которого абсолютно несправедливо отчитали за устроенную им самим драку. Выглядит это несколько комично, но Будеку не до смеха. — Он мне теперь должен, — Вотяков жует губу изнутри, устало прикрывает глаза. — Механик, значит. Хуево. Тачка не его, денег у него полюбас нету... — Назар размышляет вслух, вертит кольцо на указательном пальце. — Интересно, откуда он взял на взнос? Тоже занял небось. — Ну пиздец, пацан теперь весь в долгах, — Гришаня нервно смеется, чувствуя на себе теперь, когда отвернулся, тяжелый взгляд из глубины салона. Давид буквально дыры в нем прожигает. — Ладно, не так важно, в принципе. Отдавать придется всем в любом случае. Главное, чтобы он никуда не делся, — Вотяков вытирает ладони о штаны, как финальный жест того, что разговор окончен. — Почему его контакты до сих пор не у меня? — Дадада щащаща, — Гриша вздрагивает, лезет в телефон и присылает в телеге Назару, записанному у него как «Назарчик» с двумя огнями сзади и спереди, номер Паньшина. Давид не говорит ничего, только продолжает многозначительно смотреть, надеясь, видимо, этим красноречивым взглядом сподвигнуть Будека на откровения и чистосердечные признания. Но Будек только беззаботно прощается и улетает к своей машине, что-то тараторя на прощание. По дороге домой Вотяков пересчитывает срубленные за сегодня деньги. Могло быть и хуже, но часть еще придется отдать Пиздюченко. Ну и, конечно же, выплатить своей команде, но это все вопросы на завтра. Борис отвозит его домой и остается там сам, для него уже лавно отдельная комната всегда готова; Давид садится за руль и уезжает к себе. Гриша, поехавший в РНБ к Кристи и Платине, вырубает у них ксан сразу же, как заходит внутрь. Закидывает несколько таблеток, уходит в приват и наконец-то успокаивается, глядя на то, как перед ним трясет задницей какая-то сочная малышка, пока его не срубает тяжелым опиатным сном без сновидений.