Мошпит на трассе

Утро субботы начинается с того, с каким драматичным видом Паньшин смотрит на то, как его напарник и друг, всю ночь ебавший мозг словами, что «надо поступать правильно», закидывая в себя водэо с энергетиком, сейчас с опухшей рожей сдаёт сузуки с светящимся днищем понторезу-мажорику. Застыл у окна ровно до того момента, пока не замигали поворотники, и машина не скрылась на трассе. Хлопок двери сзади, пачка денег на стол: — Чел сказал охуенчик всё, на чай норм дал. Безразличный взгляд перемещается с окна куда-то в угол небольшой комнаты. Миша дотягивается до денег на столике, пересчитывает, скидывая кассу в отдельную стопку, остальное — его. Хватит на то, чтоб купить пару деталек новому дождику товарища Вотякова. Или билет на самолёт до Питера, ещё даже хватит на то, чтоб от аэропорта на такси доехать, заказать пиццу и пиво попить. Или на очень дорогое мыло ручной работы и верёвку. Повторяться не хочется, Рэм слышал пламенную речь с присутствием оценки своих шансов отдать такое количество денег примерно, ну, лет через дцать? Он не знает человека, которому так жёстко, хоть и не по своей воле, поднасрал вчера, да и век бы не знать. Короткая переписка, плюс один контакт в списке — знакомых челиков по имени Назар у него нет. Паньшин пишет ему адрес сто, добавляя, что предпочёл бы обсудить всё лично. «Ок, позвоню» без уточнения, че, как и когда? И чем ближе к дате, которая даже не обозначена, тем больше присаживаешься на очко. Сега постоянно твердит, что съёбывать сейчас нельзя. Аргументы атас: «Ты думаешь, у него в Питере своих челиков нет?» и «Они тебя из под земли достанут» в его мега-харизматичном исполнении звучат так, что становится ещё страшнее. В любом случае, владелец доджа не выглядит как отморозок, даже больше: на редких фоточках из инста-аккаунтов причастных к нему, самого любителя автогонок нигде не видно за рулём. Буквально за несколько часов, которые Миша мог бы потратить на здоровый крепкий сон в условиях того, что заебался за несколько часов сильнее, чем за всю жизнь до, да и происходящее с ним сейчас — какой-то форменный ахуй, который до сих пор осознать невозможно; на деле же потратил на вычисление психологического портрета по фоткам. Рэма в президенты, столько бесполезной мотивации за одну ночь тебе не скажет ни одна проститутка, которой наоборот в кайф, что у тебя не стоит: бабки же за просто так! — Паньшину временами больно от смеха, а он всё равно угарает. И всё же в глазёнках этой помеси человека с какой-то мутировавшей игрушкой, дохера тоски: ему не хочется, чтоб Миша уезжал. На кого он его оставит? Федор-то хоть и странный со своими трепетными скрытными чувствами, которые видно всем, кроме шалашовки-Пирокинезиса, но сам Андрей...это ваще че-то с чем-то. А тут этому чсв-шнику и «подмогу» прислали, а значит до начала понтов, на которые всем, конечно же, будет насрать, 3...2...1... Ганвест приезжает ровно к началу смены на камри в новом кузове, и на секунду у Миши даже возникает мысль, что, возможно, у того не такой хуёвый вкус? Но на нем женские узкие джинсы и рубашечка, которая явно не приспособлена для похода куда-то, кроме частной вечеринки с бассейном; желательно своей. Красно-чёрные ноготочки, из кармана выпирает мобилка. Он тянется и очень манерно достаёт телефон за уголок и упирается в него, кому-то че-то набирая. Андрей выползает из каморки мойщиков, тот здоровается с ним кивком, не отрывая взгляд от экрана. У Пиро отхода, он стёр нахуй весь язык, вчера, видимо, опять присев на уши Фёдору, который хз на какой истории тупо уснул: пришлось накрыть его пледиком и оставить на качельках, подивившись слишком мирному виду сопящего коллеги, который бывает ну просто бесит своей педантичностью и правильностью. А тут впервые всё ок. Рэм с Мишей на заднем дворе, все боксы открыты: погодка сегодня огонь. Дешевые сиги, секундное переключение в эфире радио мерзотных историй Грязного Рамиреса: он рассказывает, как вчера охренел, когда завидел издалека место аварии: — Я напрягаю короче очоки свои блядь, сщурился как китаёза, а с моего ракурса тока жопу было видно. И до меня блядь дошло! Я как поскакал туда галопом, пока бежал устал больше, чем когда бабе пизду лижешь! Но тут хотя бы дышать было чем, — он жестикулирует так, что пепел с сижки стряхивать не надо. Заваливает свисток, как только видит очень быстро направляющегося к ним...ну да, мужик эт вроде. Руслан присаживается на корты перед Мишей и очень неформально и прям при всех тянет ладонь к его лицу. Паньшин очень непонятливо поддаётся назад, на лице ахуй, сведенные брови и взгляд как на дебика. — Ёб твою мать, Паньшин! Не жилось тебе спокойно! — отчитывает так, будто они женаты. Откуда-то знает и про гонки, и про аварию. И про долги видимо? Поднимается, качает головой, кусает нижнюю губу — и это выглядит не как сочувствие и отчаяние, а как...подкат? — Хошь я все, че мне дядя будет тут платить передам на твоё лечение? Ну на долги то бишь? Хотя лучше б бошку полечил, — улыбочка, но в ней тоже участия мало. — Соглашайся, пока я добрый! Пока Миша в ступоре, Сега не дремлет. Ну да, в такой-то ситуации и промолчать? — А че ему за это надо будет с тобой делать? Или под тобой можт? Или это по старым одноклассническим отношениям? — гиений ржач, Гоминов не обращает внимания, облизывает губу и снова прикусывает. — Сам справлюсь, — ага, со всем, кроме шуток Рэма на эту тему. Гришаня приезжает вслед за эвакуатором ровно в тот момент, когда Андрей курит, сидя на лавке, закинув ногу на ногу и поясняет Руслану за ведение отчетности. Сам он постоянно проёбывает списки с тачками за смену, то путает их, то забывает записать и прочее. Если племянничек хозяина в этом плане окажется поответственнее, то минус одна обязанность. Внутренний лодырь будет в экстазе. Будек выглядит более нервным, чем обычно, в таком состоянии Паньшин его не видел никогда. Рукопожатие, они оба несколько минут с горечью наблюдают за тем, как тачку сгружают на одно из парковочных мест. Подумать только: вчера новье, сегодня хлам. Слава вселенной хотя б с Бизи договорился — хотя нет, ему просто высказали требования. Сам Паньшин молчал в тряпку, потому что тут как бы без комментариев. Сейчас он неохотно рассказывает, каким чудом удалось свалить из больницы, пока это самое чудо рассматривает бэху, суёт свою круглую рожу под смятый капот, колупается там, пачкая чистенькие ручки грязной мужицкой работой. — Те Назарчик набирал? — Списывались. Хуй поймёшь вашего Назарчика, сказал бы чтоль когда подъедет хотя б, я и так на очке сижу пиздец. Гришаня улыбается более спокойно, легонько заезжает по плечу, потом понимает, что это так себе финт для человека, который по идее должен в больничке лежать и для всех своих кредиторов прикидываться немощной ветошью, а Паньшин хоть и выглядит херово, всё равно торчит здесь, тратит время на созидание удручающей картины разбитой тачки, которую будет делать теперь за бесплатно, да ещё и не для себя, а на продажу, а как бабки получит — тоже ни копейки в карман; тратит время на глупые разговоры и выслушивание небольшой тирады о том, что Назарчик так-то норм, просто серьезный очень, ответственный, очень гордится тем, что без мамок, папок и кредитов зарабатывает столько, сколько зарабатывает, а ещё «Блчяяяя ты видел ту фотку, где он там короче в своём доджике? Ебать охуеть, да? Эт у нас Марк умелец красивых фоточек!!». Паньшин кивает в ответ даже на это, хотя в душе не ебет, кто из вполне себе ограниченного количества людей на общих снимках и есть Марк; а фотку видел. Да, ниче так. Дождик в смысле. Был. — Ты лучше кота за яйца не тяни, давай по баблу? Мне ж теперь, хули, плюс двести штук или пятьсот, какая разница, да? — иронизирует, хотя ситуация страшная. Надо всё-таки будет чекнуть билеты на ближайшие пару деньков. — По баблу... — Гришаня чешет свою гриву где-то на затылке, потом хлопает себя по ноге сбоку. — А давай когда ты встретишься с Назарчиком, ты ему не скажешь, что там мои личные бабосички были? Просто, ну, мне пизда тогда! — аргументный аргумент. Нда уж, Миша бы и рад тоже въехать тому сейчас по шее за то, что эта инфа до сих пор не раскрыта командой каких-нибудь тайных агентов-детективов гения, миллиардера, плейбоя и филантропа Назара Вотякова. Впрочем, наверное тому это не так важно, откуда были бабки? Меркантильность у людей типа таких всегда на первом месте, а банального любопытства и в помине нет. Не дождавшись ответа, хлопок по плечу и «ну вот и договорились!!». Рэм подползает сзади и тычет Буду в бок. Тот аж подскакивает: — Че, нервишки шалят? — усмехается, но тут же делается серьезным, беспристрастным работягой. — Я короче глянул под капот, где шарниры? — обращается к Ляхову, будто тот знает, че такое шарниры и для чего они. — Всё, че собрали с места, всё привезли, ааатвечаю! До последней гаечки! — у Гришани вибрирует правый карман, через десять секунд он уже за рулём, сваливает со стоянки, не забыв посигналить и помахать ручкой в открытое окно, одновременно с этим уже разговаривая с кем-то по телефону и шурша чем-то сладеньким. *** Решив, что ему непременно надо прийти первым, Никита немного не рассчитывает и приходит на четверть часа раньше, стоит возле поручней площадки и драматично смотрит вниз на вид своей района и моря. Проигрывает в голове сам с собой возможные развития диалога с Вотяковым, пытаясь предугадать его реакцию на разные суммы. Фото с места событий он уже видел, внутри ему даже радостно стало от вида чужого испорченного имущества. Наконец-то удача провернулась к Назару жопой; мало того, что его машина испорчена, так ещё и денег заплатит сейчас за это. Одновременно с гаденькими мыслишками проскальзывает одна странная: хорошо, что в машине его не было на момент аварии. Почему хорошо, Никита и сам не знает, но объясняет себе это логически: если бы Вотяков был в тачке, он был бы щас в другом месте, и денег с него стрясти не получилось бы. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. За этими циничными размышлениями его и застаёт Назар, появляющийся на дорожке со стороны остановки и звенящий цепями на кроссах. — Салют, товарищ капитан, — Обла встает рядом и кидает быстрый взгляд на меланхолично-тухлое ебало, выражающее только вселенскую усталость и ненависть ко всему живому. — Тебя за километр слышно. Ещё колокольчик на шею повесь, — Никита поворачивается, поправляет кепос и подмечает про себя, что сучий Вотяков как обычно выглядит на сто. И ещё, возможно, сверху столько же. Здесь никого нет; это не центр города и не туристический район, и уж тем более сейчас не туристический сезон. У Вотякова в левой руке белая дизайнерская сумка. Никита нехотя косится на неё, потом начинает сочинять сказки про свой ночной гемор, изобретает на ходу звонки и разговоры, которых не было, выставляет все так, что он тут — главный в этой шалаве, и без него ничего не вышло бы, и Назар сосал бы чей-то вялый хуй в подворотне. Под конец он называет сумму. Обла слушает очень внимательно, а потом смотрит на него, как на олигофрена. — Ага, — Назар с каменным лицом достаёт из сумки заранее приготовленную пачку, кидает ее в направлении Пиздюченко и спокойно улыбается. Никита ловит деньги. Это совершенно не та сумма, которую он озвучил, но торговаться бесполезно. Вотяков не поверил ни единому слову; возможно, в следующий раз врать надо будет поскромнее. Пачка отправляется в карман спортивок без лишнего пиздежа, Никита неприятно улыбается и отворачивается. — Тебе надо свои истории записывать, мог бы бабло с этого рубить, — усмехается Обла. — Каждый раз слушаю тебя и поражаюсь, как фантазия не кончается. Никита ничего не отвечает, закатывает глаза и машет рукой, типа, свободен. Назар хмыкает себе под нос, карикатурно салютует и уходит обратно, откуда пришёл, оставляя товарища капитана продолжать меланхолично созерцать виды в одиночестве. *** В доме пахнет цитрусовым освежителем воздуха и средством для мытья полов, маленьким ребёнком из детской и шишками, хотя это все ебучие нюансы, а слизистую Пашок сжег, ещё когда в Москве жил. Примерно тогда же он и разговаривать начал, как будто его язык не слушается, и даже вынужденная завязка, детокс и «отдых» на одном из лучших курортов строгого режима Карелии ситуацию заплетающегося языка сильно не поправили. Павел Николаевич Ивлев, которого все знают как Пашу Техника, вышел на приличное количество килограммов толще, чем зашёл, но прекращать и не думал. Зато, после холодной Карелии Пашку захотелось отогреться, и он укатил на юга, прихватив с собой свою мадам, которая верно дождалась и не кинула, женился на ней, а недавно и сына заделал. Пять лет по 228 ничуть не остудили его пыл, и если чему и научили, так это тому, что нужно быть осторожнее, предусмотрительнее и долбить ну хотя бы чуууууть-чуть поменьше. Пашок быстро подмял по себя сочинских челиков, а потом постепенно перешёл в ранг культовой личности. Купил себе дом с высоким сплошным забором и басиком, посадил там дерево и несколько кустиков, сына вот растит. Примерный муж и семьянин, образцовый батя, бизнесмен, красавчик: епта, да назови, че хошь — это все Техник. С небольшими оговорочками, правда, но не суть! Никто не идеален, блять, а Пашок близок к идеалу, как никто. — Але, бля, явасслушаю. — Отеееееец здарова отец! Че как сам, как жена, как сын??? — трубу аж разрывает, Пашок немного относит ее от уха и пытается собрать глаза в кучу. — Палехче, мальчик, осади коней, или тебя посадят... на конец, — мямлит Техник и начинает медленно ржать. — Все харашо, луучше не бывает. Че надо? — Планчика. Тока это. Короче дело такое, — Гриша очень быстро рассказывает, что ему нужен стафф для мажора, но мажор — долбаеб, и индику от сативы не отличит. Ему нужно бюджетное дерьмо, но чтобы вштырило, конечно. — Оукей, я тя понял, сын. Приезжай, — Пашок даёт своё барское согласие, хотя до сих пор валяется в постели в трусах и одном носке. — Када буиш? — Минут через 10-15. — Воооу воу воу, так, — Техник округляет глаза, чешет яйца, потом пузо. — Ладна, хуй с тобой, приезжай. Подожжжёшь ес че. Через четверть часа он только выкурил две сигаретки прямо в кровати, дошлепал до холодоса, достал оттуда баночку пивка — это жидкий хлеб, вообще-то! — и зашёл в детскую к спящему пиздюку. Время двенадцатый час, Ева где-то шляется, дома есть няня, которую Паша трахал недавно, потому что ему было скучно. Няня была не сильно против, но и не очень за, потому что секс, на ее взгляд, был на троечку. Из десяти. Звонит домофон от ворот, Пашок поднимает трубку и смотрит на экран камеры: там оранжевая Супра и лохматый Будек скалит свои зубилы. Пашок нажимает на кнопку; через минуту Гришаня уже на пороге, где его встречает хозяин дома с банкой пива, сижкой и в шелковом коротком халате, который он не потрудился запахнуть. — Здарррова отец! — Гриша протягивает ладонь, которую Техник пожимает, пихая сижку в зубы. — Шалют, бандит, — шепелявит Пашок с сижкой в зубах. — Ты ш утра пораньше уже веш в делах, я шмарю. Будек — плаг, но дорогой, и только для избранных, так сказать. Кому попало он дерьмо на дом не развозит, берет в основном либо для себя и своих, либо на продажу всякой ебаной элите и местному бомонду, и Техник прекрасно знает, какие проценты Гришаня накручивает на стафф, но против ничего не имеет. Пацан в порядке, вертится, как может; Паша и сам был маладой и зеленый, сам подобным занимался и никого не осуждает. Ему платят столько, сколько он говорит, а что дальше со стаффом делают — это уже не его забота. — Че мож по пивчику? — Не, бать, извиняй, я за рулем, и дел ещё сегодня охуеть, — отнекивается Гриша, не переставая улыбаться, пока они идут через зал в сторону кухни и лестницы в подвал. — Ну смари, — Пашок пожимает плечами, делает несколько глотков и сжимает банку в кулаке. Через 20 минут Будек снабжён всем необходимым, он нюхает зип с планом, одобрительно кивает — пахнет хорошо. Техник фыркает, дымя очередной сигой: так-то у него совсем уж дерьма не бывает, и петрушку вместо скана он не продаёт. Кроме травищи Гришаня берет штук пять отменных бошек белой вдовы, пакет в 20 ешек и 10 грамм кокса. Не себе конечно, себе ну, парочку? — Води аааааккуратнаа, — даёт наставления Пашок, медленно пересчитывая купюры. — Улетишь похлеще, чем я когда-то, если тебя с таким примут. Гришаня на пальцах показывает, что все будет заебумба, в красках обещает, что он будет соблюдать все скоростные ограничения, да и вообще он разъезжать со всем сразу не собирается, конечно же. Пашок провожает взглядом его тощую фигуру до тех пор, пока он не выходит с участка, чешет пузо и моргает сначала левым глазом, потом правым. Зевает, идет обратно в дом и в подвал, по дороге цепляя свой айфон и проверяя, кто его хотел. Впереди выхи — большой спрос. Гриша успел достучаться первым, но кроме него уже человек пять написали. Наверху начинает орать пиздюк, Пашок на полставки готов встать и пойти посмотреть, но плач прекращается, и можно вернуться обратно к важным делам. Он облизывает пальцы и начинает пересчитываться деньги. Гришаня заруливает сперва к себе домой скинуть все, что ему не надо непосредственно щас, а мобила уже разрывается. Крид пишет, чтобы он приезжал быстрее, ещё челики спрашивают, где их колёса, другие — где их порошок, третьим щас прям всрались бошки. Будек стрессует. Ситуация с Назарчиком и проебом по всем возможным фронтам не даёт покоя. Разговор с Паньшиным его ни капли не успокоил; Миша ниче не обещал, да и схуяли, если так подумать? Гриша не знает, что будет делать босс, когда поедет лично разбираться с Мишей, что будет спрашивать... Назар для него, к огромному сожалению, как герметичная и очень плотно закрытая дверь, к нему не подкопаться, как он ни пытался, а пытался вообще по-всякому. Чем дольше все эта хуйня затянется, чем хуже будет итог, но Гришаня оптимистично верит, что до итога так и не дойдёт. Прямо щас деньги с Паньшина он трясти не собирается, он может подождать. Рассуждая обо всем этом, Будек приезжает домой к Булаткину: ещё одно, за что он может получить нихуевый пропиздон от Облы, но соблазн срубить бабки с этого дебика слишком велик, Гришаня не может НЕ. Булаткин все это не просто так делает, стопро, и такая его дружелюбность не с пустого места; что именно ему надо, Гриша ещё не до конца понял, но держит ушки на макушке. Машину он оставляет возле участка, двумя колёсами заезжая на газон, вываливается и с радостным лицом чапает к крыльцу, готовясь получить свои легкие деньги и свалить поскорее заниматься делами дальше. Пока он ждет у двери, ему уже названивает одна очень горячая мама, которой он должен привезти сегодня шишечки, да ещё и блантов накрутить, потому что она платит за это дополнительно. Гриша отвечает на звонок, поворачивается спиной к двери и прислоняется плечом к колонне, хрипловатым голосом обещает малышке, что привезёт ей все сегодня непременно, только ближе к вечеру, останется у неё столько, сколько она попросит, и скрутит ей столько, сколько ей захочется. Он увлечённо вещает о том, как он будет облизывать бумагу, и что он будет облизывать потом, в красках и сочно: — ...а потом я раздвину твои ноги, и ты на деле узнаешь, почему все говорят, что у меня язык хорошо подвешен... — дверь за его спиной открывается, и приходится закатать язык обратно. — Ладно, малыш, мне надо бежать. Вечером увидимся, — Будек вешает трубку и разворачивается, лучезарно улыбаясь и готовясь вешать Булаткину лапшу на уши. — Ну наконец-то, ты там че, дрочил что ли? И немного меняется в лице, когда перед собой видит не слащавую морду Крида с его неестественно сияющими винирами и крашеными белыми волосами, а какого-то другого челика. Пацана. Мальчика?? — Ээ салют, мне нужен Егор.