Мошпит на трассе

Кромешную тишину двухуровневой хаты на третьей пляжной линии разрывает звон мобилы. На тумбочке их три, у всех одинаковый звонок, каждый работает без вибрации. Рука даже не тянется чекнуть, кто это звонит. Время — ночь, кому нахуй впёрлось? В постели, рядом совсем, возня. Холодной ступнёй в коленку, длинные пальцы с маникюром с формой ногтей, называющейся «миндалевидной», ядерной раскраской и незамысловатыми узорами, ложатся на плечо. Ноготочками по разодранной коже, Антон дёргается и шипит. Больно блядь! Его девка, его малышка, сучка, которую он никогда не называет по имени любит, когда с ней жёстко, но и сама может расцарапать спину, плечи, или неласково зажать глотку, пока прыгает сверху. — Ну вааазьмиии трубку, ну Антооош, — Лема ёрзает башкой по подушке, собирает второй рукой чёрные волосы в кучу, убирает назад. В темноте у неё взгляд хищницы, настоящей пумы, ёбнутой дикарки. Ватлин сказал ей подождать хотя б десять минут, и они смогут продолжить. Но на шестой заход его уже вряд ли хватит. Телефонный звонок как шанс отлучиться, избежать сексуального развращения самого себя. Ладонь вправо, он выхватывает сразу нужную мобилу из трёх, спрыгивает с постели и выдаёт пренебрежительное «дээаа??», потому что, кажись, наступил на использованный презик. — Кто это? — номер не просто незнакомый, он скрытый. На другом конце провода голос обычного молодого мужика, который не разменивается на долгие приветствия, не мямлит и очень конкретизировано, почти по пунктам высказывает свою нужду. Антону редко звонят вот так вот посреди ночи, но если звонят, то только по делу. Выехать на место, оценить тачку, придумать, что можно с оной сделать для классической подставы. Степени тяжести обговариваемы, но за всякой лайтовой хуйнёй к нему не обращаются. Чаще всего порча рулевой тяги, — это не преступление, это естественный отбор. Он никогда не чурается выгоды и для себя. Последний его клиентос — гонщик, помешанный на спортивных двухдверках, у него же есть такая, которая нахуй не впёрлась, а чем проще откопать в этом сраном городе и в этой сраной стране норм шарниры для бмв без наёба, проще провернуть его классическую схему слива тачки тому, кто точно сможет её починить и продать, при этом за бесплатно. Бизи свою работу знает, умеет заговаривать зубы без красивых метафор, банальной чистотой и частотой речи, на контрасте со своей подружки, гоняющей без лифака, потому что, видите ли, у неё мама носила лиф и умерла от рака груди, поэтому она не будет, Ватлин мега-серьезный человек и тот ещё сверхразум. Вот только хер не поднимается удовлетворять её в день по шесть, а то и десять раз. Первые два-три раза норм: в лифте она пихает руку ему в карман, якобы ища ключи, а потом падает на колени и смазывает губную помаду о ширинку, пока он снимает на видос в зеркало, как заливает виски в глотку, а после сплёвывает ей в рот бухло вместе со слюнями; в длинном коридоре гостиной он кидает её косуху на пол, рвёт очередной синтетический топик, задирает юбку и велит не снимать каблы, пока нагло лапает успевшими вспотеть ладонями, пока пихает пальцы ей в рот, а потом оттягивает полоску кружевных трусов и засовывает внутрь сразу три пальца. Ей в кайф ебаться на ворсистом ковре, на кухонном гарнитуре, столе и высокой барной стойке; ей нравится визжать на всю округу недостроенного элитного жилого комплекса, когда он ебёт её раком, держа за волосы, лицом прям в открытое окно лоджии; нравится сосать в тачке и вытаскивать из шкафа целую коробку приблуд, присылая тому видосики, пока он на другом конце города на очередной деловой встрече. Идеальная шмара, и только для него ведь, но с каждым разом у той предохранители горят, на шестой раз она жалуется, что стоит не до конца, и что она ещё ни разу не кончила; что он мог бы хотя б разок отлизать ей, они же встречаются — она ж не какая-то там рандомная девка! Антоша бежит от гиперсексуальности своей подружки на работу, а иногда придумывает дела, которых нет, и сидит бухает в баре на другом конце города, организовывая себе планы на следующие несколько недель, придумывая отговорки для того, чтоб с ней не трахаться, ища клиентов, иногда даже не подозревая, что самые заинтересованные найдут его сами. Этот чувак сходу предлагает встречу вот прям щас. Через десять минут Ватлин в шортах и рубашке, вяло салютует Леме, чтоб не скучала, игнорит, что шестой заход она начала без него, пользуя свои длиннющие пальцы. В наушниках звуки жёсткого порева с Адрианой Чечик; Антон как-то видел пару видосов с ней — охуел. На улице чистое небо, его родная малышка — белая панамера, за которой он следит настолько тщательно, что выглядит поехавшим. На фоне своей работы с классической схемой подстав это неудивительно. Мобила на кармане, тишь ночного города, шум моря. С заказчиком они встречаются в баре на набережной, где ему тыкают фотку на экране смартфона: — Знаешь его? — Ну лично нет, — перед ним фотка Назара Вотякова, орга местных гонок. Сапожника без сапог, который ездит с водителем и личное бабло никогда не ставит. Человека перед собой Антон узнает тоже, но делает вид, абсолютно противоположный. — Мне надо че-то в его тачке подкрутить? — Нет, — чел отвечает быстро. Похоже, что у него есть конкретный план. *** Заехав в субботу по всем остановкам, Гриша остался у той самой мамы на ночь, курнул вместе с ней и уснул где-то в районе ее живота, предварительно обслюнявив все, что можно, и практически стерев себе язык. В воскресенье он прокатился еще по парочке мест, а потом завалился к Кристи и Платине с несколькими граммами отличного кокосика. Они обдолбались втроем, всю ночь и все утро понедельника занимались совершенно хуй пойми чем... только какие-то дикие отрывки с участием огромного количества телок почти без одежды, ошейников, лифон Виктория Сикрет со стразами у Кристала на голове и Робчик, снимающий его в сториз в фильтром, где все сияет и блестит. Гриша даже не помнит, как он оказался дома, но спать он лег часа три назад, от силы. Все-таки, у Пашка всегда просто отменный порошок, это, блять, высший сорт, но и отхода с такого дерьма тоже соответственные. Будек весь извертелся уже, смял простыню, выкинул подушки и одеяло. Под ухом пищит телефон, Гриша на ощупь впирается в него потной ладонью и приоткрывает один глаз. Там, помимо кучи всего, торчит сообщение в телеге от Бориса. "Через 15 будем у тебя" Расплавленный мозг, не успевший еще оправиться, соображает очень туго. Приходится открыть второй глаз, зайти в диалог и прочитать еще раз. Гриша лежит на спине, держит айфон в ярко-розовом чехле ровно над своим лицом, близоруко щурясь. Читает еще раз, и еще раз, пока до него не доходит, что Борис только что предупредил его, что Назар сейчас приедет. Борис. Рэдволл. Кинул Грише heads up. Вау. Телефон падает экраном прямо на лицо, Будек резко спихивает его в сторону и рывком садится на постели. Ему хуево, его козявит, у него трясутся руки, и он потеет еще сильнее. Время 10:21, сегодня, кажется, понедельник. Чего Назарчику понадобилось в понедельник утром, да еще и без предупреждения??? Шиза долбит, общее состояние до невозможности хуевое, Гриша чувствует, как по вискам стекают тонкие струйки пота, нервно облизывает губы, чешет затылок. Сна уже ни в одном глазу. Он сползает с кровати — ноги путаются в простыне, почти падает на пол и как можно быстрее бежит в душ, чтобы хоть как-то стать похожим на человека. В зеркале на нечего смотрит лохматое очень бледное чучело с краснотой вокруг глаз, зрачки все еще шире нормы. Буда шмыгает носом с остервенением, начинает сморкаться и не рассчитывает: сосуд в левой ноздре, куда он вчера загонял короткие дорожки, лопается, и через несколько секунд вся нижняя половина лица в крови. Хочется разбить зеркало нахуй, Гриша залезает в душ и врубает холодную воду. Это все очень, очень, очень и ОЧЕНЬ невовремя и неудачно, очень, блять, крайне-совсем не в тему. Пара минут. Из носа все еще течет, потому что он ниче не делает, чтобы перестало, кровь мешается с водой и водоворотом исчезает в сливе. Гришаня сползает по стеночке, садится жопой на холодный кафель душевой кабины и обнимает коленки трясущимися руками. Он прекрасно знает, зачем Назар сейчас едет, уже дошел в своей очень длинной логической цепочке до финала. Обла узнал про деньги. Становится уже совсем холодно и крайне неприятно, его колотит крупной дрожью, приходится вылезти из душа. Гриша берет первое попавшееся полотенце, агрессивно трет лицо и волосы, потом вытирается целиком. Нос все еще кровит, но уже гораздо меньше, Буда кидает мокрое скомканное полотенце на пол и подтирает нос тыльной стороной ладони, размазывая кровь над верхней губой, почти бежит напялить шмотки. Во времени он давно потерялся, но одеться все же успевает до того, как в дверь звонят. Гриша подпрыгивает от неожиданности, матерится, надевает очки и, заламывая руки, тащится к двери. — Салют, — на лестничной площадке перед ним Назар, как всегда идеальный, сегодня даже как-то более идеальный, чем обычно. На него аж смотреть больно. Гриша поднимает потную ладошку, нервно смеется и отходит от двери, давая пройти. Назар осматривает его, кривит нос и чуть вздергивает верхнюю губу. Будек громко шмыгает носом, трет пальцем. Борис заходит вслед за Облой молча, но смотрит больше сочувственно как-то, с пониманием? Незаметно для Вотякова хлопает Гришаню своей твердой ладонью по плечу. — Ээ салют, босс, я понятия не имел, что ты приедешь, сам тока вот встал, тока из душа... — начинает тараторить Гриша Вотякову в спину. Тот кивает, не поворачиваясь, проходит в зал, не снимая обувь и не раздеваясь вообще. Гришаня шмыгает еще раз, случайно ловит свое отражение в зеркале прихожей и тихо матерится. Вытирает размазанную кровь над верхней губой воротом футболки и идет в зал. — Хорошо вчера время провел? — спокойно спрашивает Обла, развалившийся на диване ровно посередине, у заходящего в комнату Гриши. Назар сидит и смотрит снизу, но все равно такое чувство, что он на несколько метров выше, а Будек где-то там, под плинтусом извивается. — Ну неплохо так, да, — Гриша нервно хихикает, несколько раз моргает, опять шмыгает блядским носом и садится на краешек кресла, сразу же начиная пальцами теребить низ своей тишки. — Эээ чем обязан такому раннему визиту? Назар смотрит на него несколько долгих секунд, устало вздыхает и прикрывает глаза. — Ты ж не дурак, Гриш, сам уже сообразил, наверняка, и все равно прикидываешься идиотом, — пока Буда не начал говорить — а он уже открыл рот и воздуха набрал, — Назар отрицательно мотает головой. — Нет, у тебя была возможность высказаться. В субботу всю ночь, утром, днем, вечером. Все воскресенье. Ты решил, что этого делать не надо, что все как-то само разгладится, что ниче не узнается. Гриша открывает и закрывает рот, сражаясь с собой, пытаясь ничего не говорить. Виновато опускает голову, глаза, шмыгает носом и вскидывает голову обратно, смотрит на Вотякова с нездоровым блеском во взгляде. — Я хочу, чтобы ты понимал, в чем дело. Даже не в том, что ты свои деньги вкинул за рандомного чувака: это твои деньги, окей, делаешь с ними, че хочешь. Ты не делал ставок — не смертельно. Ты мне соврал, глядя практически в глаза. Напрямую я у тебя ниче не спрашивал, но ты сделал вид, что ничего не знаешь, ты продолжил сочинять, как тебе жалко бедного Мишаню, который должен всем на свете, включая тебя, кстати. Тема поднималась — ты ни разу не озвучил, а потом я узнаю об этом от сторонних людей. Ты врешь один раз — ты врешь сколько угодно, у тебя язык охуенно подвешен: за это я тебя очень ценю, Гриш, базарить и забивать всем голову ненужным мусором ты умеешь, как никто, — Назар смотрит в сторону, с лица переводит взгляд на гришины трясущиеся пальцы, дергающие нитку шва. Он, наверно, и понятия не имеет, что распустил там уже половину. — До сегодняшнего для я был уверен, что твое пиздабольство на меня не распространяется. Я ошибся, я сделаю выводы. — Бля, Назар-Назар-Назар, слушай, я тебе клянусь, я тебе не пиздел никогда!!! — Гриша уже не выдерживает. То, каким тоном с ним разговаривают, и то, как при этом Обла на него смотрит, действует гораздо хуже, чем если бы на него орали, сейчас тут к стулу привязали и пиздили железным прутом. В голосе и взгляде разочарование. Гриша страдальчески выгибает брови, у него дергается нога, пальцы натягивают нитку — она лопается. — Возможно, — Обла в лице не меняется вообще. — Ты просто недоговаривал. Интересно, о чем я еще не знаю? Может, ты у меня за спиной от другого имени занимаешься промоушеном других гонок? — предположение с потолка, Вотяков, на самом деле, ничего подобного никогда не думал, но у Буды в момент на лице творится такое, что аж брови на лоб ползут. Назар молчит, глядя на то, как Гриша сам с собой решает внутренние вопросы и затягивает с ответом. Этого ему оказывается вполне достаточно. — Хах. Назар встает; Гриша моментально подрывается с места, в два шага оказывается рядом и вцепляется в плечи пальцами с такой силой, будто хочет проткнуть насквозь. У него бешено блестят глаза со слишком широкими зрачками, над верхней губой, на лбу и на висках капли пота, его трясет, у него бесконтрольно дергается нижняя челюсть и из левой ноздри сочится тонкая красная струйка. Обла стоит, не двигаясь, смотрит ровно в глаза. — Я тебе клянусь, бля, Назар, клянусь, ничего такого я не делал никогда в жизни, кто я по-твоему??? а???? Бля, ну, да, накосячил, ну с кем не бывает?? Тебе нужен был четвертый, я достал тебе четвертого, ну! Я всех обзвонил, все перерыл!! Че мне было делать, если у него денег нет нихуя?? Я на него не ставил, ты сам сказал, я просто ему помог, ну! Бля, Назарчик, ну, пожалуйста... — Гриша несет че-то еще не совсем осмысленное, пытается как-то оправдаться, заплетает язык в узел и шмыгает носом. Назар смотрит на него, и в глазах проскальзывает смесь отвращения с сочувствием. Он мотает головой, отцепляет чужие руки. Гриша вздрагивает, когда Назар касается его пальцами. — Ты ваще нихуя не понял из всей ситуации, да? В ответ только повторение извинений, Буда трет текущий нос, у него уже глаза мокрые от нервов, и колотит его уже совершенно бесконтрольно. Назар отходит на шаг назад. — Потом поговорим, — кивок Борису, наблюдавшему все это из коридора, прислонившись спиной к косяку. Обла поворачивается обратно к Буде. — Пока свободен. Приведи себя в порядок. Гриша тянет руки, чтобы остановить, не давать никуда уйти и выбить хоть че-нить, только не вот это. Игнор, безразличие, холодность. Вотяков — как северный полюс. Назар отрицательно мотает головой и уходит. За ним хлопает дверь, Гришаня сжимает и разжимает кулаки. Сука, ну как так. Он несколько лет делал все, чтобы ему доверяли, чтобы на него полагались; хотел угодить, быть полезным, чтобы Назар смотрел на него и одобрительно хлопал по плечу, чтобы улыбался — у него такая охуенная открытая улыбка, но она только для своих. Гриша был в числе своих, Гриша был ему важен и нужен, без Гриши ни одна гонка не организовывалась. Гриша соблюдал правила, Гриша не косячил. Гриша не врал. Гриша просто недоговаривал. Сука. Один раз, один единственный раз стоило оступиться, причем так безбожно и нереально тупо, и все. Все эти несколько лет выстраивания доверительных отношений летят в пизду или нахуй. И туда, и туда, возможно. У него на щеках злые слезы, психика ни к черту, нос еще блядский течет и течет. Капает на тишку, которую он надел наизнанку и задом наперед. Гриша задирает голову, смотрит в потолок. Приведи себя в порядок Потом поговорим Пока свободен Мозг цепляется за это пока. Соломинка для утопающего, или как там? Свободен не окончательно, а только пока не приведет себя в порядок, и они не поговорят потом. Назар выходит из квартиры с задранным подбородком. В машине молчит, только говорит, куда его отвезти. Весь день проводит в офисе на набережной с Марком вдвоем, но не разговаривает с ним вообще: так, парой фраз перекидываются. Он занят делами, но на душе очень мерзко, просто нереально. На Гришу он привык полагаться; Ляхов — важный элемент его отработанной схемы, и теперь надо как-то перестраиваться на работу без него. Столько, как раньше, он поручить Грише уже не сможет, нагружать еще больше Маркера он не хочет; придется этот объем работы брать на себя. Больше всего расстраивает, что Буда, похоже, так и не понял, где именно он проебался и что именно сделал не так, еще очень напрягает его реакция на случайное предположение о других гонках. Маркер не лезет, но видит явно, что что-то не так, что-то седня утром случилось, и Назар теперь совершенно закрылся ото всех на свете. Он не улыбнулся ни разу за день даже уголком рта, даже когда Марк рассказывал какую-то приколюху, сказал полслова, и то только по делу, вечером закрыл ноут и ушел, даже не став звонить Борису. Марк видел, как он стоит внизу возле дороги и ждет такси. Марк открывает диалог с Борисом, которого он, единственный из всех, называет по имени. "Йо Слав, слушай, ты не в курсе, что седня с Назаром?" "Мммммм" "В курсе, значит?" "Не телефонный разговор" "Ну мы и не разговариваем" "Ты где?" "В офисе" "А Обла где?" "Уехал на таксе" "????" "Че случилось?" "Я буду через 10, тебя домой подкинуть?" "Давай" Славик-Борис приезжает на своей личной черной Камри, отвозит Марка домой на другой конец города и пересказывает разговор, состоявшийся сегодня между Назаром и Гришей. Марк неслабо охуевает, обещает, что ниче Назару не скажет по этому поводу, и перед сном еще долго размышляет на тему того, насколько сильно Вотякова задела вся эта ситуация, и что теперь будет с солнышком-Будеком.