Мошпит на трассе

Будильник ровно в семь, Миша заснул с тяжелой башкой, нанюхавшись краской, с каким-то внутренним чувством беспокойства. Пробуждение так себе, мозг ебут обороты стиралки, один за вторым, за третьим, тыща в минуту; томный психозный выдох, ногу с импровизированного сиденья-лежака для особо бедных. Ночью он накрывался замызганным грязным пледом, и теперь прям-таки чувствует, как к потному телу липнет грязь, крошки, даже катышки. Фу блядь. Он закончил в половине первого сожаление по поводу разбитой бмв, покраску ровера и того раньше, вернулся на родную станцию к часу, хотел тихо-мирно выспаться, но не тут-то, сука, было! И ладно истории Сеги — к ним привыкаешь и уже даже не удивляешься тому, что теперь он обзавёлся другом, благодаря которому ни единой шлюхе больше не заплатит. Ни рублика, ни копеечки! Потом звонок и «бля, Миш, сорян, что отвлекаю, но...». Чел всрал педали хт5 ещё в пятницу, все выходные колупался в надежде всё исправить, а тут, за несколько часов в тряске вспомнил про то, что Паньшин предлагал ему помощь. Поначалу то была какая-то всратая гордость, то ли боязнь перед Назаром, который был не особо при настроении в последние дни и в пятницу вечером уезжал с взглядом человека, который будет палить камеры все выхи, но Рэма пришлось послать нахер на моменте истории, где он закрывал ладошкой глаза челу, чтоб тот не смотрел вниз на страшное жирное сальное лицо проститутки — чтоб не падал, а второй держал шлюху за волосы, мечтая запихнуть ей по самый пищевод... чужой хуй. Руки в ноги, через полчаса обратно: и стоило ли уезжать? За руль кадиллака, который работал еле-еле душа в теле, а теперь звенел так, будто оторвали глушак: Паньшин сдаёт назад очень аккуратно и плавно тормозит, слыша, как где-то в рулевой части че-то брякнуло. — А предыстория есть? — Миша не успел ни в душ, никуда, а от истории Рэмчика взвонял ещё сильнее, запАх, так сказать, мужиком, бля. От самого себя противно аж. В салоне перебивает запах кожи, в ангаре — краски, но ощущеньица всё равно так се. — Ну типа он на ней в аварию попал, они бамперы заменили, да и как бы всё, — кто они спрашивать нет смысла, речь вроде как о механиках, которые до этого работали над машиной. — Ну и типа жалуется, что стучит постоянно. А я дернул и пизда педалям, заменить не успею... — Да тут дело не в педалях... — Паньшин выскакивает из машины, закрывает капот. — Грузи на подъёмник. Чел вещает, что колодки новые, заключение экспертизы и вся хуйня. У Миши нет времени спорить и разбираться: — Ты, блядь, просил помочь? Помогаю — грузи на подъёмник. Ночью ангар закрыт, и тут дикая вонь продуктами нефтепереработки. Миша пока обходит крашеный в розовый перламутр, почти как в розовое золото айфона, цвет, ровер, подмечает отсутствие косяков в своей работе. В кармане звенит ключ с брелком-облачком, который уже весь почернел, и даже такую мелочь возвращать в паршивом виде не хотелось. Смена колодок — двадцать минут, он кидает стертые нахуй под ноги, и больше тратит на выслушивание пиздежа. — Бля, мужик, спасибо большое, тока давай Назару говорить не будем? — Мне похуй. Всё равно по камерам посмотрит, наверное. Хотя... До десяти утра надо ещё приделать фары и решетку радиатора на ровер, дойти до аптеки и взять кеторолака, но сначала в душ, где в зеркале на Мишу смотрит какой-то типичный житель сочинских олимпийских строек времён две тыщи тринадцатого, когда он сам только переехал и присматривался к городу. Хочется поговорить с самим собой (с умным человеком грех не попиздеть), недовольно высказать отражению, что с непрекращающейся работой, нервами и ощущением зависимости, от которого всё равно не по себе как-то, стал выглядеть чуточку паршивее. Надо помыться и побриться, всё-таки тачку не абы кому сдаёт. И не жигуль какой-нибудь. В стиралке крутится его рабочий комбез; вымученный выдох: до конца стирки ещё десять минут, пару часов на то, чтоб высохло. Ключи от св в раковину, он заливает их разбавленной кислотой из канистры, видя как грязь, гудрон и мазут отваливается от брелочка, и он становится снова белым. Не утро, а хуютро: столько дел, всё бы успеть. Но начать с себя, то бишь со своего ебальника. Без пятнадцати десять ебёт лишь одна дилемма — невысохший комбез. В остальном Паньшин чувствует себя почти как заново родившимся, только холодненький утренний ветерок по дороге до ангара бил по ебалу, но дождя сегодня не обещали. Он тянет ноги вперёд, складывает руки перед собой, чувствуя, что кофе нихуя не помогло, и охота спать. — Че, не высохли твои шмотки? — Не до конца. Ромик уже тут, и ему не терпится глянуть на розовый гламур, нанесённый поверх брутального рэндж ровера. Машина покрыта тряпкой, тот сдирает её и смотрит секунд десять со сложным лицом. Пальцами по покрытию — идеально. Резина без масляного чернения, хотя его тут, вроде как, впаривают всем клиентосам. Тут же оно нахуй не всралось. — Охуеть, я думал, она будет, ну...розовая. — А ты че, дальтоник? — Миша выглядит так, будто собрался не на работу, а на пляж. Он встаёт, подходит к машине, вглядывается в пару спорных мест. Профессиональная шиза. Но тут ни слова укора в свой адрес. Гламурное безумие нахуй, он выбрал сдержанную элегантность, которую оценит любая барышня. Внутри запах полироля, кондера и сладенького ароматизатора. Взгляд «руки убрал», чтоб не оставлять отпечатки пальцев на этой блестящей малышке, тряпкой из фибры по кузову. Начальство уже тут, наверное сильно парится из-за кадиллака, который тоже должны были вот-вот забрать, но чел опаздывал. Миша не без какого-то внутреннего восхищения подмечает, что пунктуальность — это заебись, а лично ему париться нехуй: плохо — не когда начальство опаздывает, а когда ты ему бабок торчишь. Десять минут на то, чтоб встряхивать шмотки, надеясь, что так досохнут быстрее, и чудо снисходит до него. Минус шорты и футболка, пока никого нет, можно переодеться и в зоне для чилла, а потом выйти встречать условного хозяина ровера и новую хозяйку, и, пока барышня топчет свою плоскую подошву кед с цепочками, Миша получает крепкое рукопожатие с бабками и фразу «хорошо выглядишь». Краем глаза подмечает, что и владелец хт5 подвалил, и разбор этих полётов Паньшин пропускает, отправляясь пить кофе. *** В какой-то степени становится легче: ситуация, находившаяся в подвешенном состоянии, сейчас окончательно прояснилась, че-то как-то решилось, хоть и не совсем так, а, скорее, совсем не так, как хотелось бы. Назар действительно думал, что у Гриши в голове что-то прояснится, и что, будучи пойманным на пиздеже один раз, второй раз — и тем более, так скоро — такого не повторится. Но Буду жизнь ничему не учит, судя по всему. Вотякову до боли где-то под ребрами противно. Гриша, блять, ГРИША, который прекрасно в курсе того, как Назар относится к Булаткину, Гриша, который че-то там мяукает на ушко и делает совершенно непрозрачные намеки, Гриша, которому Назар доверяет — доверял — очень многое... Этот самый Гриша торчит какие-то услуги Булаткину, тусит у него дома, сидит с его каким-то там братом и хер знает что еще болтает. Язык у него под веществами развязывается еще сильнее, он может — мог — спиздануть все, что угодно. У Назара есть круг людей, которых он к себе подпускает близко, и круг этот очень узкий; всех можно по пальцам пересчитать (даже одной руки, наверное), и Буда в этот круг входит — входил. Неприятно думать о нем в прошедшем времени, и, может, Обла драматизирует и слишком сгущает краски, но слишком много фактов. Сквош и зал в воскресенье не приносят такого удовольствия, как должны. Назар насилует беговую дорожку, пока ему не становится физически плохо, решает забить хуй на басик и едет домой. Во второй половине дня Буда приходит в себя и начинает строчить сообщения. Гриша, после ночи в стрипке и попыток потрахаться с нестоящим хуем, прощается с Бархановым и едет домой, но прекращать свою вечеринку он не хочет. Таблетка уже отпускает, поэтому надо срочно что-то предпринять. После недолгой инспекции ящиков стола оказывается, что у него есть мефедрон. Хули нет, когда да? Там какие-то понты, но хватает на четыре хорошие дороги. Если бы телефон сейчас не был разряжен, и было бы не впадлу его поставить на зарядку, Гриша бы позвонил Назару и признался бы ему во всем на свете, если бы тот стал слушать, конечно. За отсутствием такой опции, он просто мажется на постели, пялится в потолок и не думает, шмыгает носом, трет его без остановки. В комнате закрыты шторы, и эта вечеринка растягивается как-то ммм очень? Буда просто теряется во времени, когда снова находится, пихает телефон на зарядку, идет в душ и очень долго стоит под теплыми струями, пытаясь смыть с себя... всё? и себя, в том числе? Неплохо было бы. У него трясутся руки и слишком сильно ебашит сердце, надо закинуться таблетками и попытаться лечь спать, но он не может, потому что до него доходит, что произошло ночью в стрипке. Свободен перманентно. Назар его отписал. Гриша начинает писать длинные сообщения в телеге о том, что Вотяков все понял неправильно, что это не то, о чем он подумал, что Гриша не тусил там с врагом народа, а просто привез ему наркотики. Назар читает, но ниче не отвечает; Гриша начинает писать совсем дикие гс, за которые ему потом будет стыдно, но Назар все так же молчит. Буда не спал сутки, у него посажено все, что можно посадить. Сердце колет, он злобно и отчаянно жует свою нижнюю губу, зажевывает до крови. Пятерню в мокрые волосы, все назад. Блять. Назар присылает единственное сообщения. Гриша, торчащий в телеге в чате с ним и следящей за тем, как надпись "в сети" меняется на "печатает...", замирает, влипает в эти буковки. "Свободен." Гриша пялится на точку в конце. Через полминуты Обла добавляет его в чс. Нервы у Гриши не железные, натянутые в последнее время до предела, расшатанные постоянной долбежкой, посаженные переживаниями, и они кончаются. Лопаются, блять, со звоном. Буда психует, кидает ни в чем не виноватый айфон в стену и часто и тяжело дышит. — Ладно блять, ладно, ладноладноладно ЛАДНО БЛЯТЬ!!!! Пошел ты нахуй, ничем тебе не угодишь! — разговор со стенкой. — Свободен, значит??? Перманентно????? Ну и ебись конем, блять!!!!! Гриша ходит по квартире, хочет все разъебать нахрен, но просто пинает попадающиеся под ноги предметы, больно ударяется о ножку стола и матерится. Он, значит, не нужен Вотякову? Хо-ро-шо. Айфон жив, как ни странно, только экран трещинами пошел. Буда подбирает его с пола, раздраженно набирает пароль и открывает часты в телеге, ищет того, кто ему нужен. "Здарова братик" "Слыш че а у тебя вакантные места имеются в команде?" "Дерьмо со скидкой и моя ахуительная компания прилагаются" Гриша закрывает чат с Булаткиным. Ему самому от себя тошно, но блять!!! Все вокруг уже за него решили, что он теперь на Крида работает, ну и хули! Надо соответствовать ожиданиям, блять! В понедельник утром Обла просыпается с твердым желанием начать эту неделю с чистого листа. Гришу он заблочил везде, где можно было, только чтобы не видеть и не слышать его; остается надеяться, что у Буды хватит самоуважения и мозгов не приезжать ни в гараж, ни в офис, ни под окнами серенады петь. Не на помойке же он себя нашел, в конце концов? В гараже с утра пораньше, даже раньше, чем обычно. Борис зевает во весь рот, трет заспанное лицо и тихо причитает, мол, ну зачем же в такую рань-срань? Назар, свежий, как огурчик, смотрит Кадиллак, который таки сделали в срок, удовлетворенно кивает и идет в свой офис. Пора начинать подготовку; он отправляет Маркеру список дел на сегодня и спускается вниз перетереть с Борисом и заслать его в нормальную кофейню за человеческим кофе, а не этим дерьмом, что тут в автомате разливается. На самом деле, надо купить кофемашину: хули тут все эти помою лакают? Борис сидит в одной и тачек недалеко от чилл-зоны, Назар проходит мимо, периферическим зрением ловит там движ и чей-то силуэт, но проходит мимо, не поворачивая головы. Как оказалось, зря: через пару минут оттуда выходит Паньшин, которого Назар не видел с момента их разговора на другой стоянке, когда у Миши все ебло было исполосовано и подпорчено. Он и сейчас разглядеть не успевает, но Паньшин, как золушка какая-то. Или как тыква, превратившаяся в карету? Хуй знает, короче. Назар следит за ним взглядом, Борис смотрит на Назара и хмыкает себе под нос. — Че? — Нене, ниче. Ты че-то говорил там? Эспрессо? — Нет, в пизду. Фраппучино. — Ого, — Борис аж брови приподнимает. — С сиропом? — С мятным. — Ну нихуя себе... Ты головой вчера не ударялся случайно? — Может, и ударялся, — Назар продолжает искоса смотреть на Паньшина, сдающего тачку клиенту, резко разворачивается и удивленно поднимает брови на Бориса. — Ты все еще здесь? Владелец Кадиллака всем доволен, а особенно скидоном. Назар не вычитает процент из зп провинившегося чела, но уведомляет его при всех остальных, что второй такой косяк — и процент будет вычтен. Тут не благотворительная организация. Обла, как обычно, сидит у себя в офисе, практически не выходя, во второй половине дня Борис его увозит в другой офис, и они с Марком начинают планировать подготовку гонки. Неделя пролетает как-то незаметно. Сплошная рутина: в первой половине дня гараж, во второй — офис на набережной. Назар встречается с Яни по поводу Вайпера, но машину все еще не перегнали; параллельно с этим утверждается дата продажи Скайлайна: в субботу в 10 вечера в Адлере. Время странное, конечно, но хули нет? Назар постепенно приходит в себя и перестает ходить с похоронным фэйсом, сменяя его на свое классическое лицо лица для всех знакомых и посторонних людей. Никто не капает ему на мозги на тему отсутствия Гриши; видимо, какая-то инфа просочилась все же, и люди вокруг знают лучше, чем спрашивать. Такое устраивает на сто процентов, потому что в данный момент слушать про Буду и то, чем он там может заниматься, нет ни малейшего желания. Паньшин у него в гараже на постоянке: приходит рано, уходит, наверное, поздно — Обла не знает, он вечером в гараже никогда не тусит почти. Не сказать, чтобы он сильно много внимания на Мишу обращал, но Ромик, вот, от него в восторге, никак не может нарадоваться, а среди недели вообще говорит, что Кадиллак на выхах Паньшин пофиксил и фактически спас ситуацию, сделав че-то там такое, о чем никто не догадался. Назар приятно удивлен: он, конечно, предполагал, что Паньшин станет хорошим дополнением его рабочего состава, но не думал, что настолько хорошим. Такими темпами он свой долг отобьет без особых проблем. *** Есть чувство, что он нереально, колоссально, просто, блять, катастрофически грязный во всех возможных смыслах. Совершенно обучная грязь, пот и хуй знает что еще на теле снаружи. Грязь где-то внутри, в организме, в системе. Грязь в мозгу, и, наконец, особый вид грязи — моральная. От чего-то можно тупо отмыться, что-то можно вывести детоксом, а что-то въелось так глубоко, что три ты, что не три — разницы никакой не будет, все хуйня Галя, сворачивай эту лавочку. Голова раскалывается. Когда последний раз было такое дичайшее похмелье, Никита понятия не имеет. Никогда, возможно? На сантиметр голову вбок, и уже хочется выть, что он, собственно, и делает. Во рту отвратительнейший привкус непонятно чего, там сухо и шершаво, распухший язык липнет к нёбу. Глаза открывать физически больно: слишком ярко, он не готов к этому миру, выключите солнце! Странное дело: как попал домой, ни малейшего понятия не имеет. Да и о том, что он вчера делал, тоже представление весьма и весьма размытое... что-то было, кажется, в каком-то клубе, где долбила электронщина. В мозгу красными каплями гренадин прожигает три разных алкогольных слоя и образует ядерный гриб. Взрыв. Зеленая отрава со сладким расплавленным сахаром сверху, чтобы не умереть, или умереть, но сладенько. Никита когда-то себе уже говорил: "Никогда больше не пью абсент!!!". Мхм. А, было что-то в туалете клуба. Организм пытался помочь сам себе, и он блевал в унитаз — это точно. А потом он чуть не утонул где-то, и хочет надеяться, что не в унитазе все-таки. Дальше — черная дыра, память отшибло напрочь. Что бы он там ни делал, он не в курсе. Ладонями Никита закрывает свое опухшее лицо, жалостливо стонет и лежит так еще хуй знает сколько времени. Такое чувство, что он до сих пор пьяный. Он все еще в одежде и даже, блять, в кроссах — не снял совершенно ничего. От худака пасет всеми видами дерьма, в том числе и блевотиной; от этого запаха хочется блевануть прям щас еще разок, и его мутит, но получается все-таки не наблевать на себя и свою постель. Когда хватает сил на то, чтобы дотянуться до телефона и посмотреть, когда он вообще, выясняется, что времени около семи вечера воскресенья. Он раздевается до трусов, почти на четвереньках, как инвалид какой-то, ползет в ванну, держась рукой за стену, копается в зеркале и достает оттуда аспирин. Закрывает зеркало и случайно видит свое отражение. Ебаааать. У него на лбу, ровно блять посередине, как у того героя из дерьмовой экранизации Сорви головы с Бэном Аффлеком — БуллзАй, или как его? — мишень в виде красного смазанного поцелуя. Когда он тер лицо руками, размазал это дерьмо еще больше. Откуда это взялось, Никита понятия не имеет. Он пьет аспирин, сидит на кухне, подпирая щеки ладонями, очень медленно моргает и хочет умереть. Смотреть, что ему там написали его коллеги по работе в соцсетях нету ни желания, ни сил. К слову, этого нет ни на что вообще. Ну, разве что на улицу можно выйти, воздухом подышать? Никита плещет в ванной холодную водичку на лицо, оттирает помаду со лба и накидывает махровый халат. Делает себе очень-крайне-нереально крепкий и горький кофе, берет пачку сижек и зажигалку, кружку кофе и идет на балкон второго этажа, собираясь тихонько курнуть, попить кофейку, морща морду от каждого глотка, и подумать о жизни. Сигарета уже висит на нижней губе, Никита Юрьич выходит на балкон. К тому, что он видит, жизнь его не готовила. Сигарета беспомощно висит на губе, рот приоткрыт. Несколько шагов, как в тумане, к перилам. Никита ставит чашку на бортик, обеими руками сжимает его до белых костяшек, перегибается и смотрит вниз на темнеющий двор. Его малышка, его девочка, его любимая детка стоит поперек газона, у нее смяты бампер справа и пассажирская дверь. Дверь просто в мя-со. Слева содрана краска по всей бочине, на лобовухе трещина и разбита правая фара. — Ебаная жизнь... — стонет Никита. Сигарета отлипает от губы и падает на пол, он поднимает руки, чтобы закрыть ими глаза, задевает кружку и проливает кофе себе на ноги.