Мошпит на трассе

Утро понедельника представляет собой то недоразумение, которым его и описывают буквально все. У Миши просветы в башке вяленькие, он как будто проскользнул через порог предпоследнего выходного дня, смачно где-то наебнулся, и очнулся только спустя сутки. Он перекатывается по постели, закидывает руку на лежащее тулово рядом. Худоват как-то слишком для Серёги, да и не рычит сразу в ухо или в лицо, чтоб руку убрал, а то уебёт! Паньшин открывает глаза тычется мордой между лопатками в здоровом бушлате, обнимает, случайно нащупывает у тишки какие-то цепочки, и осознание приходит каким-то кошмаром, но не мешает подниматься медленно, залипая на сонную татуированную рожу, что мирно посапывает и пускает слюнки на подушку. На подушку Рэма! Миша выдёргивает её из под чужой башки, потому что, ну, тот же его потом прибьёт, но Сега объявляется с кружечкой чая в ебучий литр, проходит в комнату и смотрит на картину маслом: Паньшин, обнимающий подушку, с бегающими глазками, Ганвест, который проснулся и уже охуел от развернувшегося движа (а ещё, по ходу, немного врезался в башкой в каркас койки), и в целом атмосфера, которую можно было б охарактеризовать как ёбаный пиздец. — Скока время? — Миша вскакивает: у него вся одежда на месте, только мальца расстёгнут ремень. Рамирес пырит на него снизу вверх, задрав башку, тянет свою литровую кружку, чтоб дать попить: какие жертвы! Тыкает на часики на левой: девять; ещё есть время поволоёбить. Вздыхает, доползает до зеркала, чтобы посмотреть на своё ебало человека, который не бухает по пятницам и субботам, как все нормальные люди, а почему-то по воскресеньям. Выглядит не сказать, что слишком херово, за час успеет прийти в себя и стать полноправным и дееспособным членом (и всем остальным) общества. А че была вчера он даже вспоминать не хочет. Вываливается на улицу, где в третьем боксе Федя заполировывает царапину на скайлайне. Федя великий, он понимает мишино состояние без слов, и сам ничего не говорит, чтоб не тревожить больную башку. А вот Руслан не особо понимает: он вываливается следом и звучно орёт так, что хочется упасть плашкой на асфальт и притвориться, что сдох: — Можт мы поговорим? — несмотря на звонкий голос, речь у Гоминова вальяжная, такая неторопливая. Глазёнки красненькие. — Не сейчас. — Ты ахуел? Ганвест находит в себе просто неимоверную силищу по меркам человека, проснувшегося с укура и с бодуна, обходит и кладёт ладонь на плечо. На заднем фоне Логвинов даже не повернулся в их сторону, но, сука, наверняка уши развесил. Миша бы сделал точно также. — Бллляяяя... — Паньшин вздыхает, чувствует, что его щас вывернет прям на чужие кеды. Он цепляется за чужую руку, убирает её от себя, но от этого только хуже, потому что парфюмчика слишком дохуя, от руки пахнет так, будто Руслан ходит по летуалям и брызгает из тестеров себе за запястье. — Потом! — и сваливает в сторону каморки мойщиков, не обделённых душем и толчком. Через полчаса — огурчик, чистенький комбез в рюкзак, царапины на ниссане будто бы и не было; Миша едет в ангар спокойно и размеренно, в городе в это время траффик просто ебейший, а посадить ещё одну царапину на дорогую тачку не хочется — он и так слишком много должен Вотякову. Нет, щас конечно же меньше, и всё благодаря субботней поездке, не обернувшейся ничем. Мысли сами уползают в тот вечер, он корит себя за то, что проебался и не предупредил Руслана о том, что у него тогда появились очень важные дела, но корит недолго — всего один трёхминутный светофор на перекрёстке. Потом думает о самой поездке. Всё же они с Назаром вроде неплохо пообщались, и даже...эм, сработались? Не Бонни и Клайд конечно, да и не светит, но Паньшин вроде как че-то смог доказать, при этом не стараясь особо выебнуться перед, так сказать, начальством. Где-то посередине всего замеса он и впрямь заволновался, что с Назаром может че-нибудь случиться, без задней паршивенькой мысли о том, что тогда долг возвращать не надо будет. В пять минут одиннадцатого они с Ромиком уже тусят возле открытого гаража; Миша пялит в его список тачек, которые надо сегодня сдать, Бризи угощает его самокруточкой с каким-то новым вкусненьким табаком. — А там точно табак? — Кури и не выёбывайся. Табак пиздатый, и от рук потом почти не пахнет. Владелец чёрного глянцевого туарега, оставивший на выхи тачку, потому что у него троил движок, рассчитывается наличностью с Ромой, пока Паньшин выгоняет тачку на свет, чтобы восхититься видом не самой безвкусной, но всё равно достаточно колхозной для такого человека, тачки. Чёрный мерс к главному, Паньшин неосознанно отвлекается и смотрит уже туда. Назар выползает с задних пассажирских, с водительского... Давид. Вот так новости; видимо, Борис всё ещё выплёвывает остатки протухших осьминогов. Миша делает себе пометочку попозже чиркануть ему смс-ку. Вид у Джангиряна заёбанный, но у него вроде всегда такой, он сразу удаляется к кофеавтомату. Назар отвлекается от телефона, смотрит прямо в их сторону. Паньшин машет ладошкой, не отказывая себе в удовольствии улыбнуться так, будто они землетрясение вместе пережили, а не попытку (простую! неудачную!) нападения. Вотяков не оч наверное понял, ему это или нет; приподнял брови и..? И? На улыбочку это было ну совсем не похоже. — Че, льды Антарктики растаяли? — Ромик, видимо, больше в курсе спектра эмоций Облы. Миша смотрит на него, чувствует на себе взгляд водителя туарега. Бля, что за сор из избы? — Какие блядь льды Антарктики? Ты ваще о чём? — улыбку сдержать не может. Отворачивается, чтоб откровенно не заржать. Почему-то стало как-то неловко. *** Марк, конечно, классный, но он не суперагент из боевиков, способный нажать пару кнопок на клавиатуре и выдать фото со спутника в качестве 4К, или взломать базу ФСБ, или по виду оружия сказать, кто купил, когда, почем и где. Всю историю он выслушивает очень внимательно, а потом копается в ноуте, открывает страничку ВК и показывает фотку. — Это он? — Нет, — Назар смотрит на фото, на котором дорого одетый челик стоит рядом с желтой Ламборджини на каком-то шоу. — Вообще не близко даже. Это кто? — Чел, который должен был покупать тачку. Вотяков устало трёт виски. Заебись, это какая-то двойная разводка? — Это его реальный профиль? — Угу. Ну, во всяком случае это то, что я увидел, когда пробивал номер телефона. — Дал своим попользоваться? Бред. — Да, это полная хуйня, согласен. Как варик: телефон спиздили, — на это Назар сразу же выдаёт презрительное «пффф», Маркер кивает. — Ага, слабо верится. Короче, буду разбираться. — Поезжай домой уже, на седня и так достаточно движа, — Назар запрокидывает голову на спинку дивана, пялится в потолок. — Знаешь, Паньшин себя седня проявил хорошо. Стрессоустойчивый. — Он же гоняет, естественно у него с этим все в порядке. — Мхм, — протягивает Обла, думая о чем-то совсем другом. Борис лежит инфекционном. Ему промывали желудок — траванулся он серьезно, и лежать ему тут ещё до пятницы, как минимум. Назар приезжает в воскресенье вместе с Марком, который на ночь из офиса поехал к нему, а не к себе, ссылаясь на то, что Вотяков завтра без колёс, и зачем возить свою дорогую жопу на таксе, если можно этого не делать? Тем более, Майбах стоит тут, и на ночь его тут лучше не оставлять. Все это, конечно, удобные предлоги, скрывающие истинную причину. Вячеслав-Борис лежит бледный, как смерть, но живой, он слабо улыбается и приподнимает руку с капельницей. — Пиздец ты хуево выглядишь, братик, — у Облы озабоченные вид и голос, он встаёт рядом с койкой, хмурит брови. — В следующий раз подумаешь сто раз, прежде, чем есть дерьмо с таким запахом. — Можно в суд подать на них, ну, в теории, — размышляет Марк. — Есть же результаты, что это пищевое отравление? — Да на хую я это вертел, — отмахивается Борис. — Че вчера, как прошло? Кто тебя довез? — Паньшин. Прошло эээ никак? — Борис удивлённо поднимает брови, Назар продолжает после небольшой паузы, начиная ковырять пальцами край больничного одеяла. — Это было кидалово. Было 5 чуваков, у троих были травматы. Хотели отжать тачку, но не вышло. Он рассказывает более подробно, Борис перебивает вопросами, Маркер вставляет какие-то детали. В конце рассказа Рэдволл качает головой: — Братан, мне так неудобно. Ну, что меня вчера не было... какая-то лажа ваще. Назар кладет ему руку на плечо: — Да ты че, гонишь, что ли? Ты ж не спецом траванулся, че за дурь? С тобой бы, конечно, было бы гораздо спокойнее, но Паньшин нормально справился, так что не бери в голову ваще. Ты в любом случае самый надежный, — Вотяков открыто улыбается и аккуратно хлопает по плечу. — Приходи в себя давай, чтоб до субботы был в форме! Они еще какое-то время базарят втроем, Обла обещает заехать в понедельник. Ближе к вечеру, когда Давид уже проснулся, но встать ещё не успел, у него звонит телефон. Там Вотяков, на него аж отдельный звонок — сирена, чтобы не проебаться. По ушам долбит охуеть так, Джангирян почти подскакивает в постели от неожиданности. Назар сообщает, что будет через 20 минут; Давид встает и одевается, делает себе кофе. — Борис в больничке с отравлением, будет там до четверга-пятницы, — Назар стоит у окна на кухне. Видно, что ситуация ему не слишком нравится. — Мне нужен водитель. — Эээ, ну окей? — Давид чешет бороду. Водитель, значит. — Завтра забираешь меня в 9:45, не проспи. Приезжай на своей, оставишь ее у меня в гараже, вечером заберёшь. — Блин, Назар, без обид, конечно, но тебе не кажется, что пора бы уж... — Нет, — Обла не даёт закончить. Пора бы, наверное, уже давно, но нет. Маркер, стоящий чуть подальше у раковины, пытается подавить смешок. Назар кидает на него острый взгляд. — Не опаздывай. — Понял-принял, босс. Перспективы не особо радужные, придётся вставать в рань-срань, так ещё и не покурить седня, потому что уже дохуя поздно, а завтра утром надо быть свежачком. В понедельник Давид умудряется не опоздать, но видно, что он еле встал; он выглядит еще более злым, чем Борис в неудачные дни. Назару, в общем-то, все равно; он на заднем пьет отличный американо из своей любимой кофейни и смотрит на курсы валют. Слегка приподнятые брови, намёк на улыбку и кивок между делом Паньшину, в свой офис и с головой в работу. Давид сидит в чилл-зоне, пьет кофе из автомата и рубится в НФС на плойке. Все его прекрасные планы на эту неделю накидываются ведром, в которое Борис накануне выплёвывал свои внутренности. Джей очень надеется, что до субботы Рэдволл выпишется, хотя в субботу ему шофёром Назара въебывать все равно не придётся: у него свои дела будут. В которые, кстати, входит очередная встреча с Диманом, который оказался очень ничего себе челиком. Джангирян уже втихаря разрабатывает различные схемы и прикидывает, как получше использовать весь потенциал человека, работающего в органах. Да не просто в органах, а в ГНК. Для начала, неплохо было бы его накурить, хотя они там, вроде, мочу сдают на анализы регулярно? Ну, это не проблема, в конце концов, будто там не найдётся, кому чисто у в банку поссать? Того же Вотякова попросить можно. От такой мысли становится очень смешно: Давид представляет, как он на полном серьезе заходит к Назару в его лакшери офис и говорит: «Эээ босс тут такое дело... можешь отлить в баночку? Оч надо!», ещё и банку для анализа протягивает сразу. Начинает смеяться себе под нос, думая, что у него в организме уже стока тетрагидроканнабинола, что ему и купить не надо: дамаг мозга уже перманентный, пожалуй. *** — По твою душу! — Ромик стучит по огромному правому наушнику, надетому на голову Паньшина. Тот дёргается в логичном «а? че?», стаскивает и кидает туда, где только что сидел, вместе с мобилой. Конец апреля, на улице за тридцатку — для Сочи, в принципе, нихуя неудивительно, тут даже кофе уже не пьёт никто по утрам, потому что в 7 часов уже 21 градус, к десяти можно охуеть просто. Миша выходит на солнце, щурится. Перед ним низкорослый мужик, выглядящий так, будто щас загрузит кучу баб в свою спортивную тачку и поедет плескаться в басике, при этом внюхивая красивые взлётные с огромного зеркала. Чел шмыгает носом, оправдывая первое впечатление о себе, но позади него далеко не спортивная тачка, а ёбаный крузак двести. — Дарова, шеф, мне тут посоветовали тебя. Миша немного напрягается. Эти обращения ему не по кайфу, он будто б с сидельцем каким разговаривает. На пассажирском крузера сидит жирный, но по роже видно, что молодой, чел. Сынок? Мужик представляется, протянув руку с печаткой. Фух блядь. Очень, ну просто капец какие важные люди со своими идиотскими просьбами полазить у них в капоте. Паньшин вздыхает: ок, да канешна, через пару часов всё будет. Крузак бежевый, покрытие — безупречное нано, Миша в курсе, на какой мойке делают такое; в салоне пахнет свеженькой кожей, хотя крузер не новый. Пороги белые, салон вылизан вдоль и поперёк. Он толкает сидение чуть назад, когда загоняет тачку в освободившееся в ангаре место — прям около офиса, и, хотя не очень хочется работать на виду у начальства, делать нехуй, придётся! Пожелание заказчика — не вставать на пороги, не давить своей тушей на тачку никоим образом. И хотя чел вряд ли вообще узнает, говорил он так, будто, бля... будто узнает нахуй! К двум нагревается крыша ангара, становится охуеть как невыносимо работать, дышать, жить. Вынув нос из под капота впервые за те несколько часов, пока он тут торчит, Паньшин опирается жопой о здоровую прямоугольную фару, вздыхает. Весьма звучно матерится, начиная какую-то особую перекличку своих коллег. Отстегивает лямки комбеза, скидывает в сторону. Задирает футболку, чтоб вытереть лицо, а после снимает и её. Собрание за выдачей зп во время обеденного перерыва, чтоб не терять время, но Мише вроде как по боку — не его праздник. Он сидит на диване, закинув левую на правую впирает в телефон, пока Ромик вещает за фронт будущей работы: во-первых, последние два дня — на вылизывание гоночных, вдоль и поперёк, «чтоб под арками лизать можно было» — Паньшин усмехается: так говорил какой-то из его преподов в рогачке; потом на будущие заказы: — Миш, у тя заказ дядь Димы? — Кого? — Ну, чувака на крузере. — Да. Откуда-то сбоку далеко не шепотом «Нихуя», непонятно правда, с радостью или горечью сказано. Оказывается, что дядя Дима ебёт всех за проёбы, но если ему че-то нравится, то ручку позолотит нехило. А ещё он, вроде как, не платит на руки работникам — он платит Назару. Хлопок двери сбоку, Миша отвлекается от последующей болтовни Бризи, смотрит в сторону пары других источников звука: Назар выходит первым, че-то очень активно втуляя Марку по поводу будущих гонок. За ними молча плетётся Давид, держа в руках ключи и мобильник. Паньшин смотрит снизу вверх: от кроссов взгляд ползёт как-то слишком критично, хотя сам сидит в с неохотой натянутой тишке и мечтает уже глонуть водички и пойти работать дальше без неё, а то жарко. Вотяков идёт к выходу, и спиной видеть на себе чей-то взгляд не может. Или может? Он резко поворачивается, чтоб че-то крикнуть Ромику, Паньшин крайне палевно отворачивается, будто не при делах, и не пялился самым наглым образом. Миллисекундная пауза перед тем, как Вотяков че-то спрашивает, а Миша смотрит в меню мобилы, максимально тупо и стереотипно. Назар не успевает уехать, как приезжает дядя Дима, здоровается с ним за руку, а Миша выгоняет крузак на суд владельцу. Чувак смотрит крайне критично под капот, после чего ровным голосом выдаёт «свободен» и чиркает на листке ручкой сумму «на чай», протянув Вотякову. Паньшин не в курсе, какова сумма. Ночью дождь, а под утро снова жарит. Мише кажется, что он перекочевал ремонтировать тачки из самого дальнего угла ангара в самый ближний. К чилл-зоне, к кулеру с водичкой, к начальству, которому можно махать ручкой, пока оно с важным видом восседает в своём офисе. Паньшин каждое утро приезжает раньше всех, уезжает в районе часа ночи. Гоняет по ангару в штанах от комбеза и тапках, старается долго не пиздеть с клиентосами, чтоб не обгореть на солнце, блядь, в апреле! Получится слишком иронично. Поглядывает в сторону Назара нездорово блестючими от какого-то непонятного чувства глазёнками и разбирается смс-ками по телефону с Русланом: почему-то говорит, что у них нет и ничего быть не может. Что ему вообще никого и ничего щас не надо. 10 минут перекура каждые 5-6 часов; Назар приезжает утром и уезжает в районе обеда, они особо на общаются с того случая, но после каждой переглядки ему хочется сунуть бошку под холодный кран и вопросить: «это че щас было?». Не всегда одну лишь бошку под холодненькое сунуть хочется. В среду он в ангаре снова допоздна, и, что удивительно, один. Наполовину закопался под кузов, и не вылазит. Ангар остывает медленно, он всё ещё ходит в комбезе и думает о том, как через пару часиков поедет на свою мойку, где примет душ, и завалится спать на нормальную постель на шинке, а не то грязное нечто, на котором спят мойщики в своей каморке. *** В понедельник наконец-то привозят нормальную кофемашину; Назар следит за тем, как ее затаскивают и устанавливают в чилл-зоне, и охуевает от жары. У него в офисе кондер работает постоянно, там прохладно и замечательно, там футболка не липнет к спине и груди, и выходить оттуда не хочется примерно никак. Назар сидит и кайфует, уткнувшись в свои дела, пьет водичку из кулера и сочувствует остальным. Из-за аномальной жары бОльшая часть механиков гоняют полуголые. Раньше это не смущало вообще никак, сейчас глаза как-то слишком часто влипают в одного конкретного челика, который передислоцировался из самого дальнего угла практически под нос. В офисе есть окна, постоянно закрытые жалюзи, но оттуда прекрасно видно, как потный блестящий Паньшин копается в и под машиной, вытирает лоб предплечьем, страдальчески вздыхает и поднимает глаза к потолку, будто от его взгляда вдруг че-то изменится. Не меняется нихуя, и он просто раздевается по торс, следуя примеру большинства. Вотяков, сидя в приятных 20 градусах офиса, понимает, что ему как-то снихуя вдруг очень жарко, оттягивает ворот тишки и опускает температуру до 17. Жара держится во вторник и в среду. Назар каждый день гоняет к Борису, который идет на поправку, но врач говорит, что "до воскресенья надо еще полежать, чтобы восстановиться окончательно". Новости так себе, мягко говоря, но здоровье — главное, тут уж ничего не поделаешь. Давид желает скорейшего выздоровления, втихую балакает с Борисом о странных привычках Назара, предпочитающего исключительно заднее и не терпящего опозданий даже на пять минут, пока сам Вотяков на полставки ругается по телефону с Пиздюченко из-за заломанной снихуя суммы. Никите вот надо покрывать непредвиденные расходы на ремонт своей раздолбанной самим собой же малышки, и он зверствует, но Назар не какой-нить там хер с горы, как разговаривать с Никитой Юрьичем он знает, в итоге доторговывается до нужной ему суммы. Никита препирается, но понимает, что бестолку все это. Случайно это, или нет, но три дня подряд Паньшин попадается на глаза. Вернее будет сказать, что только он и попадается, или это глаза теперь живут своей жизнью. Назар прекрасно знает, что смотрит не он один. Хуеву тучу раз за три дня — в сумме, блять, больше, чем за неполных три недели, что Паньшин тут — Миша (не)случайно смотрит, а потом отводит взгляд, стараясь успеть сделать это до того, как его спалят. Назар чувствует себя странно: что за переглядки, как в детском саду, блять, хотя и сам он ничуть не лучше. В среду вечером они с Марком торчат в офисе на набережной. В районе одиннадцати звонит Никита Юрьич и говорит, что деньги ему нужны завтра утром. Назначает встречу в 7 утра. — В парке Фрунзе около фонтана. — Ебать ты романтик. — Завали. Назар вешает трубку, смотрит на часы. Давид уже уехал, у него сегодня вечером нарисовались какие-то дела, и Обла отпустил его, решив, что его домой подкинет Марк. Но у Марка тут еще овердохуя всего, а бабло для Пиздюченко осталось в гараже. Назар в очередной раз поражается тому, насколько Никита козел. Вот всрались ему бабки именно в четверг и именно в 7 утра? Бля, да стопро такое время — исключительно для того, чтобы доставить неудобство, чтобы почувствовать себя хозяином ситуации. Отыграться за то, что не вышло запросить ту сумму, на которую рассчитывал... Мессага Давиду, что завтра в 7 утра надо быть уже в центре, значит в 6:30 у Назара. "Потом отвезешь меня в гараж и можешь ехать спать или че там". Давид читает, присылает эмодзи безо рта. Желтая рожа и два глаза-точки. Назар с тоской думает, что ему срочно нужен обратно Борис. Или научиться уже водить. В начале двенадцатого Обла доезжает до гаража на такси, выходит и неслабо охуевает: двери открыты, впуская внутрь прохладный ночной воздух, внутри горит свет. Назар вертит на пальце связку ключей и заходит, осматриваясь. Никого че-то не видать, внутри все еще довольно жарко и душно. Он пожимает плечами и идет к лестнице в офис, на всякий случай готовясь давать пизды тому, кто тут все открыл и съебался куда-то. На нем сегодня черные спортивки Прада, черная оверсайз тишка с огромным горлом, постоянно съезжающим куда-то вбок, и белые Shox TL с цепями, которыми он звенит в тишине помещения, создавая эхо. Он проходит мимо машины, над которой сегодня работал Паньшин, и начинает быстро подниматься по железной лестнице и выбирать из связки нужный ключ, сам охуевая от того, сколько шума он производит. Всю дорогу Паньшин испытывает желание залезть в этот гроб на колёсах, включить кондер и уснуть там, но внутри тачка слишком чистенькая, а вот он сам — не особо. Думает, что ниче такого не случится, если он на пятиминутку заглянет в местный душ, а то ему ещё в такси ехать, а быть свинопассажиром не очень хотелось. Засекает — ровно пять минут; самодисциплина, хули. Тапки, вымытые под краном, джинсы, через локоть перекинута тишка, пока тащится через весь ангар, Миша пытается пристегнуть часы на правую, но пальцы всё ещё мокрые; дилемма. Он тормозит у длиннющего носа lc500, слышит возню наверху, потом шаги по лестнице и звон цепок, лениво поднимает взгляд, совершенно не ожидая увидеть того, кого видит. Но в лице не меняется. Ну, ему так кажется. Назар забирает бабки из сейфа, берет со стола сумку, складывает их туда и выходит. Не успевает дверь закрыть и спуститься на треть ступеней, как замечает того, кто оставил отрытыми ворота и включил везде свет. Наверное, выглядит он карикатурно, замерев почти одной ногой в воздухе и влипнув в мокрого полуголого Паньшина, пытающегося застегнуть часы на правом запястье. Но Миша тоже его увидел, и так же влип, и справиться с застежкой он не может. Назар моргает, ломая зрительный контакт, продолжает как-то очень громко спускаться, сжимая сумку в одной руке и убирая ключи в карман. — Салют, — в конце через ступеньку. Он как-то неосознанно подходит слишком близко и влезает в чужое личное пространство. От Паньшина пахнет гелем для душа и дезиком. Сумку на сгиб локтя, так же неосознанно и на автомате Назар протягивает руки и застегивает часы, потом понимает, что тока что сделал, и убирает руки обратно, делает шаг назад. — Ты че, ночуешь тут, что ли? Миша тормозит только через полтора шага, переключая всё своё внимание на непослушную застёжку. Ощущает на себе взгляд, из-за которого подступает какое-то волнение, и действо затягивается. Убирает левую руку, взгляд ползёт от чужого запястья к предплечью, через которое перекинуты лямки сумки, потом выше, и приползает к лицу. Только сейчас Миша замечает, что Вотяков какой-то слишком высокий. Или это он низкий. — Нет, щас уже ухожу, — «щёлк» посреди пустого ангара, где яркий свет и только неодушевлённые железяки; на фоне всего ощущать живого человека настолько близко просто непривычно. — А ты с кем? Мож подбросите? — шаг в сторону, чтоб глянуть, какая тачка светит фарами прям в ворота и расправить тишку, чтоб надеть. — А, ты на такси, — палит на сумку в руках. Спрашивать, на кой так поздно Назар пожаловал, нет смысла. Обла оборачивается в сторону такси, не совсем понимая, почему оно все еще там: он заплатил и отпустил. Наверное, таксист залип, или выбирает новый заказ? Миша на свой вопрос отвечает сам и отвлекается на то, чтобы надеть тишку. Пока его голова на пару секунд исчезает, Назар пробегает глазами по груди и животу до пояса джинс и торчащей из-под них резинки трусов, выдыхает через нос. Такси скрипит шинами и отчаливает, Вотяков меняет опорную ногу, складывает руки на груди. — Кто-то твои рабочие часы записывает? Ромик ваще тебе сказал че-нить про переработку? — логично, наверное, что Паньшин впахивает как ебнутый: хочет рассчитаться побыстрее и, наверное, свалить. Хотя, может, сваливать он уже и не хочет? Назар окидывает его оценивающим взглядом, думая, во что ему встанет его следующее предложение, вскидывает бровь. — Не хочешь заработать дополнительно? Если все выгорит, можешь нормальную сумму срубить. Такса сваливает, а Миша считает это охуеть нелогичным — Назару ж опять себе щас машину вызывать. Впрочем, не его ума дело. Он натягивает тишку, быстро поправляет. — Не знаю. Говорил вроде, я уже не помню, — но больше, конечно, шутил про фотку на стенд «работник месяца». Мол, сам купит и повесит его фотыгу. Паньшин всегда работу судит не по часам, а по количеству выполненных заданий. Ну и качеству конечно, чтоб ниче переделывать не надо было. Внезапное предложение — хорошо, особенно если его компетенция. — Хочу. А что требуется? Починить кому-нить че-нить? — Нет, — Назар думает в последний раз, но "а" он уже сказал, так что... — Поехать в субботу. На моей гонке, на моей тачке, НЕ от меня — я не ставлю. Просто как участник, — пока Паньшин не успел сказать "у меня нет тачки" и "у меня нет денег", или "ты че ваще головой поехал? я тебе и так торчу дохуиллион", Назар продолжает. — Взнос я вычту из выигрыша... при условии, что ты приедешь первым, конечно. Машину можешь любую выбрать. Миша охуевает с каждым последующим словом. У кого-то крышу снесло? Открытый верх что ли? Но вслух он произносит другое. — Че, прям любую можно выбрать? — наверное, можно было счесть за согласие. Но это пока окрыляет жажда снова сесть за руль. С небес на землю спускают другие вещи. — Бля, а если проёб? Пожизненное рабство? — жаль, что не тёлка, думает. Предложил бы натурой отдать. Назар кивает — ваще какую хошь выбирай. — Если всрешь гонку, будешь должен чуть больше. Если всрешь и гонку, и тачку, будешь должен значительно больше, — он улыбается, хитро щурит глаза и втягивает нижнюю губу. — Ну можно и без рабства, могу взять натурой, — шутка, конечно, вот только слишком правдивая. Назар усмехается и выгибает бровь, приподнимая подбородок. — Ну так че? Ты в деле, или зассал? Миша щурится. Смотреть на кого-то снизу вверх — привычно, на Назара — нет. Внешность, одежда — он в целом, всё вызывает какой-то дискомфорт, но сделать шаг назад уже невозможно. — На слабо берёшь? — и так понятно, вопрос риторический. Паньшин кивает. — Додж живой? — он видел фотки. Это бомба. — Должны были уже закончить, он где-то там, — Вотяков показывает подбородком в дальнюю часть ангара. — Чекни сам завтра уже, наверно? Он хочет спросить, на чем Миша, но потом понимает, что, раз Паньшин просил его подвезти, то, очевидно, на своих двоих. Еще одно предложение на миллион, Вотяков подходит к полке с ключами от своих машин, берет наобум не глядя, нажимает на кнопку брелка. Красная Ауди RS4 с черными дисками и глухой черной тонировкой пиликает рядом. — Подкинешь? Миша кивает. За руль этой ауди он ещё не садился, но пару раз, в отсутствие Назара, Ромик дрифтил на ней, отъехав в ту часть ангара, где нет камер. Он проверяет, все ли его вещи при нём, проходит мимо и буквально выдёргивает ключи из чужих рук. — С ветерком? — ехать наверняка недалеко. Настроение хорошее. Ночь. Паньшин не включает свет в тачке, ориентируется лишь по тусклому свечению приборки. Не знает куда ехать вообще, но Назар, если че, дорогу покажет. Миша выгоняет малышку из ангара и ждет на улице; Назар выключает свет и закрывает ворота. По привычке идет к задней двери с пассажирской стороны, но в последнюю минуту решает сесть спереди. Он бы и такси мог вызвать, но, раз уж его Паньшин сегодня в очередной раз выступает в качестве водителя, хули не сесть спереди и не пялиться на его охуенные руки на руле? Ремень безопасности щелкает, Назар кивает. — Курортный проспект, почти рядом с Мацестой. С ветерком ехать минут 10, наверное. Борис его довозит за 18-20, но Борис возит так, чтобы кофе не пролился. Назар смотрит влево и зачем-то думает о том, как сегодня днем Паньшин, весь потный, изнемогал от жарищи и ходил полуголый туда-сюда. Миша смотрит на дорогу: не хочет оставить где-нить на повороте бампер; Назар продолжает смотреть на его руки. Слишком аккуратные и красивые, как-то не вяжется в голове, что он этими пальцами копается в двигателях. Тишка сползает, он поправляет ее, чтобы через пару минут она сползла снова. Возможно, познакомься они при других обстоятельствах, Вотяков чувствовал бы себя более раскованно; какое-то время назад он уже понял, что Миша — с охуеть каким характером, что им помыкать не получится, и он не настолько ведомый и податливый, как тот же Буда. Этот чел ваще себе на уме, и пока что хер его знает, о чем он думает. Попади Обла сам в такую долговую яму, тоже вел бы себя подобным образом, наверное? Тогда в тот день общение они начали явно не с той ноги, вернее, Назар начал не с той ноги, потому что не знал, с кем имеет дело. Потому что привык говорить со всеми в таком тоне, потому что Миша накануне доставил хуеву тучу проблем. Сейчас Назар бегает глазами по чужому лицу, пока Миша не смотрит, крутит кольцо на указательном пальце, дергает правой ногой и жует нижнюю губу. — Че, как те работается? — вау, класс, супер, молодец. — Бризи тебя расхваливает, охуеть. Давно не слышал от него столько всего про одного человека, Ромик обычно охуеть какой придирчивый и доебывается до всех на свете. Поэтому я его админом сделал. Миша смотрит вперёд, вяло следит за светофорами и знаками: дорожные ветки Сочи он успел выучить за семь лет просто настолько, насколько в курсе всех этих хитросплетений только те, кто их строит. В машине тишина: он не любит гонять с наваливающем музлом и смотрит как на уебанов на тех, кто в своих вёдрах ставит акустику дороже, чем сама тачка; он лишь чуточку приоткрывает окно со своей стороны, чтобы быть на связи с реальным миром. Вождение — для него вне реальности. Слишком охуительно для простых смертных. Он слушает возню с рёмнём, мысленно считает до пяти, и только после этого трогается. Молчит, хотя ему интересно, почему сегодня, а вернее сейчас Назар сел вперёд, а не как обычно в четырёхдверках, на заднее? Становится как-то жарковато; он обещал прокатить с ветерком, но окна закрыты. Дотягивается до кнопки, зажимает сразу две. — Да ниче. Торчишь под капотом и торчишь, — он усмехается, тормозит на светофоре, и смотрит на Назара. Что тот ждёт? Оценки работы Ромика или гаража в целом? Напрашивание на повышение? — Масштаб только раз в сто покруче, чем там, где я работаю, специализаций больше, — не работал, это важно. У него просто отпуск за отрабатыванием долгов, хотя мозг очень херово отображает тот факт, что после всего этого замеса они больше не встретятся. Паньшин на долю секунды даже сообразил, что в любом случае рабство будет пожизненным: проиграй гонку — будет отрабатывать бабло, выиграй — будет это самое бабло для Назара зарабатывать. Многоходовочка? Они въёбываются в небольшую пробку на светофоре. Паньшин быстро палит камеры: тут их нет. Развязанные ручки, гоночная тачка, которая однозначно возит не тело, а душу: — Знаю другую дорогу, а то мы щас охуеем тут торчать, — из плена пробки выбраться сложно, но можно: он дёргает ручник что есть дури, выворачивает в сторону встречки, где, подзабив на скорость, хуярит среднестатистический бпан-чик с орущим на всю музлом и раззинутыми окнами. Молодёжь его простит. Вывернутый на пол-оборота руль, тачку заносит, приходится выворачивать в другую сторону в обход уже наверняка похоронивших себя в своём ведре парниш; Миша давит на газ что есть силы, направляя тачку по ходу полупустой встречки. Назар успевает только кивнуть, потом цепляется рукой за верхнюю ручку на двери и в который раз радуется, что он такой молодец и на переднем всегда пристёгивается. Миша топит по встречке. Ощущение, что попал в какой-нибудь форсаж; Вотяков, вообще-то, не фанат таких поездок. Он заметно напрягается, а вот Паньшину за рулем все в кайф, судя по всему. В салоне ревет ветер, треплет волосы и футболку, Миша в последний момент сворачивает со встречки и чудом (или скиллом, в его случае) не врезается лоб в лоб с семеркой; аж сердечко быстрее ебашить начинает и ладошки потеют. Назар сидит с лицом лица, стараясь не выдавать особо своих эмоций и легкого охуенезиса, смотрит перед собой и на смазывающиеся фонари. Сказал с ветерком — сделал, человек слова, бля. — Направо там метров через 200, — Миша поворачивает, через пару минут заезжает на линию. — У последнего тормозни. Волосы растрепались из-за сквозняка, Назар поправляет чёлку пальцами, отстёгивает ремень и поворачивается корпусом к водительскому. — До завтра, — подбородок вниз, улыбка уголками рта. — Завтра можешь взять Додж, погоняешь на нем до субботы, привыкнешь. На твой выбор, короче. Спасибо за лифт. Миша отвык от пассажиров, отвык заботиться о чьей-то безопасности, кроме своей, но тут он не забывает себе напомнить, кто сидит рядом с ним. И даже не важно уже, кто именно этот человек, тут другое. По салоне прогуливается уже не ветерок, а неслабый такой сквозняк; Паньшин пару раз смотрит на Назара, чтоб убедиться, что тому не надо остановить машину, а то мало ли че, вдруг поплохеет там: укачает или ещё че-нить. Но тот держится неплохо, его и самого бы за руль посадить, но явно не такой тачки, и явно не за автомат. Учиться надо с азов. На тормоза приходится надавить перед поворотом в дворы: тут охуенный жк, но Миша особо по сторонам не смотрит. Провожает Вотякова взглядом, курит, стоя прям на выезде ещё минут пять, после чего наконец уезжает на родную станцию, чтоб обрадовать всех новостью этого вечера. Ну или не обрадовать, тут уж как получится.