Мошпит на трассе

Назар на пассажирском чувствует себя, как дома. Пристёгнутый ремень, почти глухая тонировка, сидение назад и вытянутые перед собой ноги. Ветер треплет волосы, Вотяков поправляет септум и поворачивает голову налево. В уголках глаз картинка мажется, и даже не возникает вопроса, куда они вообще едут на такой дикой скорости, но море слева; сердечко ебашит, как охуевшее. Паньшин поворачивает к нему голову, Назар протягивает руку, жмёт на кнопки и поднимает окна — в салоне сразу же становится тихо, слышно только рёв мотора. — С победой, — на лице улыбка. У Назара дикое желание руками залезть ему под одежду прям щас, но голова у него на месте, и хочется, чтобы она там и оставалась. — Это было красиво. От Миши сегодня охуенно пахнет. Кажется, ещё пять минут, и тормоза слетят окончательно. Назар смотрит, не стесняясь, бегает глазами по лицу, по шее, рукам, заглядывает ниже. Вращает кольцо на среднем пальце и ерзает на сидении, вжимаясь спиной в спинку. Последняя очень жаркая неделя, поездка с ветерком пару дней назад и случайная дрочка на следующее утро ровно перед тем, как выезжать по делам в 6:30. Зубы стиснуты, тяжелое дыхание — слишком глубокие вдохи и слишком громкие выдохи, которые теряются в рёве мотора. — Тормози, — голос, на удивление, не дрожит; ровный и спокойный, так на контрасте с тем, что происходит внутри. Назар отворачивается, чтобы не потерять последние крупицы самообладания, смотрит перед собой на дорогу. Паньшин доезжает до ближайшего съезда вправо, проезжает несколько метров и глушит мотор, ставит на ручник. Обла не слишком соображает, что он делает дальше: все как-то само собой выходит. Руки сами отстёгивают ремень; Миша делает то же самое и одновременно с тем, как Вотяков в пару движений перелезает с пассажирского к нему на колени, отодвигается на водительском назад до упора — как мысли читает. Назар кладет руки на шею, поднимет выше и вжимается ладонями в колючие щёки; Паньшин руками у него на пояснице под тишкой, у него грубые ладони, мозоли у оснований пальцев. Только начали, а оба уже дышат, будто пробежали километр. Назар пальцами в волосах на макушке и ладонями на бритых висках и затылке, он наклоняется ближе и упирается кончиком носа в ямочку над верхней губой. Колется. — Знаешь, было охуенно сложно о тебе не думать, — Вотяков чуть отодвигается и заглядывает в глаза. То, что он там видит, заставляет шумно выдохнуть через нос. Левый глаз, правый, левый; Миша тянется вперед, Назар опускает руки ему на плечи и вжимает в сидение, наклоняется и целует. Мокро и горячо, с желанием сразу сожрать целиком, потому что голодный какой-то. Кусает за нижнюю губу, продолжает руками давить на плечи и не даёт подняться, отстраняется сам, но губу не отпускает, продолжает тянуть на себя. Назар закрывает окна, чтобы не слышать шум моря и рёв мотора — у него наверняка с непривычки кладёт уши, он не настолько дружит со скоростью, а может и вообще побаивается. — Спасибо. Получите — распишитесь. Была ли это предсказуемость Назара, или просто у Паньшина какой-то особый дар, второму не понятно. Перед ним его главная пожизненная страсть, справа — нечто загадочное и новое, к чему так и хочется протянуть руку, чтоб сделать своим, но есть ощущение, что своим уже сделали его. Миша улыбается своим мыслям, и улыбается тому, как Вотяков ведёт себя на пассажирском: как ёрзает и теребит ремень, как говорит спокойно, но представляет собой один сплошной кусок желаний, которые выражает скромной просьбой остановить машину. Пару дней назад, когда Миша подвозил его домой, он пытался ненавязчиво выявить хотя б одну пагубную страсть, но не смог, потому что просто открыто, без какого-либо анализа, пялился. Сейчас он чувствует взгляд на себе: то, как его буквально разъедает, и водить в таком состоянии, держать самообладание — штука не такая уж и простая. Из двух сотен он уходит до пары десятков плавно, чтобы не мучить малышку, и сворачивает вправо. Они щёлкают ремнями почти одновременно, левая рука уходит под сиденье, чтобы отодвинуть его назад, правым локтем Миша пихает спинку, чтобы откинуть, но вместе с ней по инерции и уходит. Взгляд наверх — смотреть на Назара только так, внизу вверх, он привык, как, наверное, и всё, но что-то подсказывает, что из всех их общих знакомых никто с ним не оказывался рядом, чтоб вот так. Горячие ладони уползают на поясницу, задирая тишку, он чуть сползает вниз по сидению, чтобы обоим было удобно, и не может ни оторвать взгляд, ни даже моргнуть. — А-хуеть, — свет приборки теперь еле пробивается и отражается на лобовухе сбоку, зелёный свет отражает некоторые из его камушков, но он смотрит в глаза. Хочется скомкать его тишку спереди и потянуть на себя, завалиться на спину и дать своим глазам отдохнуть, потому что от такой человеческой идеальности просто режет глаза. Идеальных людей не существует? Ха! Паньшин едва успевает сказать, что вообще-то, он тоже думал, например сегодня, когда принимал бабки из холодных и чуть потных будто бы от ВСД рук, и указательным слегка царапнул тыльную сторону ладони, чтобы обратить на себя внимание. Он делал сегодня абсолютно всё ради этого внимания. "Ты разве не понял?" Кромешно мокрый, слишком крышесносящий поцелуй. Миша плохо осознаёт, как оказывается прижатым к сидению, как даёт вылизывать свой рот и так вероломно издеваться над нижней губой; не издаёт ни звука, даже не шипит, хотя больно. Ключ в зажигании, но колёса в блоке — он случайно давит педаль газа, заставляя Додж порычать, в Назара отвлечься, чтоб немного приподняться и языком коснуться вкусно пахнущей, хоть и малость горьковатой шеи. Резкий звук вызывает голодную ухмылку, Назар отпускает чужую губу, даёт себя прижать ближе и облизать шею. Выгибает ее, чтобы обоим было удобнее, кайфует с мурашек вдоль позвоночника и пытается вспомнить, когда он отодвигал работу на задний план в угоду своим хотелкам? У него правила: никаких отношений со своей командой, кроме дружеских, да и вообще никаких отношений, кроме рыночных. Интересно, Паньшин осознает свою исключительность? Руки внизу, Назар тянет чужую футболку наверх, заставляя себя отпустить на несколько секунд, стягивает ее и выкидывает на заднее, сразу же лезет облапать ладонями и пальцами все, на что беспалевно (нет?) пялился всю последнюю неделю. Паньшин напрягает мышцы — осознанно или нет — не важно. Несколько вдохов, и очередной поцелуй, от которого кружится башка и кончается воздух. Зубами о зубы случайно, смешок в рот, языком по верхнему ряду. Там один зуб слегка заходит на другой; Обла на секунду залипает на этом моменте, переваривая новую для себя информацию, двигается дальше. Пальцами под резинку спортивок, на пару секунд Назар отрывается и быстро смотрит вниз. У Миши стоит, да и у него, вообще-то, тоже. Наверное, привстал ещё по дороге на место, когда мысли отправились в полёт, и окончательно встал, когда мишина правая рука легла на ручник. Обла втягивает нижнюю губу, правую руку кладет на пах и прижимается ладонью, левую на живот, разводит пальцы в стороны. Наклоняется, чтобы опять сунуть язык в чужой рот и там и оставить, футболкой щекочет живот. Ерзает, пытаясь сесть удобнее. Ужасно жарко, просто невозможно. Уши горят, хочется раздеться целиком и открыть все двери. Назар тяжело выдыхает, подносит правую руку ко рту и плюет на неё, глядя Паньшину прям в лицо, опускает ее вниз, не разрывая зрительный контакт, левой отодвигает спортивки вместе с трусами. Момент провисает; опущенный подбородок, взгляд исподлобья, нагло вскинутая бровь и ухмылка на одну сторону. Рука растирает по члену слюни, большой палец на головке. Назар сжимает пальцы, дрочит медленно, левой рукой ведёт от низа живота вверх, доходит до шеи и оставляет ладонь под подбородком. Цепи маячат прям у Миши перед носом — он убирает их назад, но они со звоном сваливаются обратно; приходится смириться. Вообще, конкретно сейчас смириться необходимо с многим: от стремительного развития отношений со (взаимных) гляделок искоса к зажиманиям в тачке вдали от праздника жизни до того факта, что, по идее, это фактическая оплата какого-то процента долга натурой, хотя на заднем сидении валяются пачки денег, который встречный на 200+ скорости ветер свалил на коврик. Целоваться с Назаром охуенно: у него чуть потрескавшаяся нижняя губа, по которой нравится водить языком, слабо прикусывать — жестить не хочется, хотя Паньшин и понимает, что перед ним далеко не сладенькая девочка, которая может психануть, оставить со стояком и уйти. Камон, куда он уйдёт? Пешком что ли? Назару хочется чувствовать власть, обладать — Миша ему эту возможность даёт. Он, в самом деле, охуеть как не против оказаться в ловушке душного жестяного гроба на колёсах кислотно-зелёного цвета, с человеком, который уже прямо признался в том, что от Миши у него отъезжает крыша; даже если это всё единоразово или в этом есть какой-то особенный, понятный лишь одному Вотякову смысл. Паньшин прикрывает глаза всего лишь на секунду, когда наслюнявленная ладонь касается его члена, шумно вдыхает и забывает выдохнуть. Это реально какая-то ловушка без возможности спросить словами, можно ли че-то сделать в ответ? Но Миша никакого смущения не испытывает, всё перебивает атмосфера и желание, и он нагло задирает огромную тишку, пытаясь Назара из неё вытряхнуть. Она отправляется следом за своей. Взгляд уползает вниз, пальцы на ширинке, справляются с ней в пару секунд — отточенное, хоть и чуть подзабытое мастерство; гонщик же — в тачках у него интима было больше, чем в постели. Языком он проводит по собственным верхним зубам, по нижним, высовывает язык, пару раз смачно облизывая середину ладони, левой хватает за цепи и тянет Назара к себе, потому что хочется, чтобы тот загнанно дышал ему в рот, а камушки септума царапали щеку. Ладонью он сжимает член у основания, ведёт вверх, ослабляет хватку и едва касается мокрыми пальцами головки, потом снова сжимает, и ведёт уже вниз, мучительно медленно. Вторая рука уже на спине, она вся потная — Паньшин просовывает её под цепи, чуть тянет назад, отлипая от чужого рта со звучным причмокиванием и открывая глаза, чтоб посмотреть в те, что напротив. Назар совершенно трезвый, он одновременно очень четко осознает все, что происходит, и будто выжрал в одно рыло бутылку вискаря и пытается теперь себя собрать обратно по частям. Без футболки гораздо лучше, но менее жарко не становится; все, блять, наоборот. Паньшин не может оставить в покое цепки — Назару нравится, он светит зубами в чем-то среднем между улыбкой и оскалом, гортанно мычит и двигается ближе. Сидуха опущена максимально, они разве что не лежат. Левая рука все еще у Миши на шее, он напрягает и расслабляет пальцы, большим переползает вдоль челюсти к нижней губе и оттягивает ее, когда Паньшин тянет за цепи назад, как за ошейник. Назар смотрит в глаза, потом пытается собрать все лицо целиком. В памяти случайным флешбеком пролетает первый раз, когда он это лицо увидел, и блять, тогда Миша на него не произвел впечатления абсолютно никакого. Просто какой-то горе-водитель, разъебавший две тачки и себя вместе с ними. Теперь от этого горе-водителя невозможно оторваться, конкретно сейчас не хочется вообще ничего и никого, кроме него. Назар очень искренне надеется, что это просто стечение обстоятельств, что это одно наложилось на другое, и что каждый день такого не будет, иначе, ну. Как ваще быть-то тогда? Как работать, если все мысли будут не о работе, а о работнике? Надо удовлетворить хотелку и успокоиться. Будет, может, как обычно бывает? На один раз: добился, а потом неинтересно. Не узнает, пока не попробует. Рука сама по себе набирает темп, Обла кусает нижнюю губу, продолжает пальцем издеваться над чужой и пихает его в рот, задирая свой подбородок. Привычка смотреть на всех сверху. Он бы смотрел так же, даже если бы они махнулись сейчас местами. Вотякову хочется знать, как, когда и почему так вдруг получилось? Че, неужели достаточно было просто увидеть его полуголым? Че тут такое, какая-то химия? Взаимное притяжение? Пресловутая искра? Назар двигается ближе, почти вплотную, отпускает чужой член и снова плюет себе на ладонь. — Убери руку. Миша морщит нос, кусает за палец, который все еще у него во рту, скалит зубы. Назар смотрит на слегка не идеальные передние, шумно выдыхает через нос. — Ну? Паньшин отпускает не слишком охотно; Обла отрывается от его лица и смотрит вниз на то, как его длинные пальцы в кольцах сгребают два члена сразу. Переебывает маленько от ощущений, Назар ведет плечами, прикрывает глаза и дышит, как загнанное животное. Ладонь на шее, чужой палец мажет по нижней губе — кое-кому в кайф эстетика pov-порнухи? Миша старается не разрывать зрительный контакт, хотя всё равно отвлекается на красные от поцелуев губы, на шею, которую сам перетянул цепями, но практически сразу отпустил, чтобы не осталось никаких следов. Левую кладёт на плечо, потом на бок, переползает на спину и вроде как обнимает; правой двигает чуть быстрее, пару раз сбиваясь из-за неровного дыхания через стиснутые зубы, потому что самого аж на мелкую дрожь пробивает, хотя в тачке охуеть как жарко, и потому что задевают предплечьями друг друга. Он не может оторвать взгляд и посмотреть вниз, ну или проверить там, запотели ли стёкла, всё внимание на гладко выбритый подбородок, на дёргающийся кадык; они встречаются взглядами, но у Миши будто отключён звук — слышны только звуки ёрзания по кожаным сидениям, выдохи и стук сердечка, — он нихера не понял, и дошло только через пару секунд. Быстрый взгляд вниз, и следующий кадр наверняка отложится в памяти, как то, что стоит поместить в рамочку и повесить на стену в уголке самых памятных воспоминаний. Паньшин видел много красивых вещей и сцен: дорогие Бентли и Ламбы, охуенно-разъебистые нокауты в ММА, закаты в городе, котором живёт уже семь лет, но вид того, как ладонь Назара берёт оба их члена, пожалуй, станет самым памятным. — Бля... — Миша накрывает чужую руку своей — тот вцепился почти мёртвой хваткой, приходится чуть ли не разгибать его пальцы, чтоб снять все кольца и скинуть в подстаканник. Тащит его ладонь к своему рту, проходится по ней языком, возвращает на законное место и беззастенчиво пялится вверх. Ему хочется смотреть в почти чёрные от возбуждения глаза, хотя всё остальное у Назара тоже охуенное; хочется запереть себя с ним в этой тачке навсегда и катать с ветерком до момента, пока тот снова не скажет притормозить ровным голосом, в котором отчётливо будет слышен намёк. Мише хочется целоваться, и пока эта возможность у него есть, он её пользует, устроив потную ладонь у Назара под подбородком, чувствуя, как под ней дёргается кадык; он не держит и не сжимает. У Вотякова длинные пальцы — самое то, чтоб обхватить оба члена, чтобы по-быстрому подрочить, закончить этот нервный и богатый на события день на приятной ноте, а завтра, ну, наверное сделать вид, что ниче не было. Без драм и ощущения, что это всё как-то неправильно. Рука на шее — охуенно. Она просто там есть, Назар не был бы против, чтобы Паньшин сжал пальцы, но говорить об этом он не собирается, вообще ничего говорить не хочет. Хочется, чтобы тот сам до всего додумался, сконнектился, мысли прочитал. Его ладонь накрывает руку сверху, но Вотякову не нужна помощь, он сам в состоянии со всем справиться. Сам-сам-сам, всегда все сам. Назар облизывает губы, двигает рукой быстрее и резче, дышит рвано и тяжело. Тут катастрофически не хватает воздуха, очень жарко и душно; каждый звук бьет по ушам и застревает в голове. Мокрые блядские причмокивания, когда кончается воздух в легких, и приходится оторваться, чтобы вдохнуть, шуршание шмоток, скрип сидения, звуки дрочки. Сердечко бьется так, будто сейчас из горла выпрыгнет. Губы на колючем подбородке, потом носом в щеку так, что больно. Глаза закрыты, Назар кончает первый в кулак себе и Паньшину, не разжимает пальцы, упирается лбом в чужой горячий лоб и продолжает дрочить. Миша долго ждать себя не заставляет. Рука липкая. Обла не отодвигается, сидит с закрытыми глазами и сосредоточенно дышит через нос, пытаясь восстановить дыхание. Мишино дыхание рядом, он так же охуел и взмок, наверное, еще похлеще. Обла сглатывает с трудом, тяжело выдыхает через нос и отодвигается, открывая глаза. Картинка въедается в память сразу же, потому что видок слишком охуенный: красные щеки, покусанные губы, блестящий лоб и капельки пота над верхней губой, Миша втягивает ее в рот, накрывает нижней. Одна бровь выгибается в идеальную арку. Назар мягко усмехается себе под нос, слезает так же, как залез, и сразу же открывает оба окна. С улицы в салон залетает миллион звуков и прохладный воздух с моря. В бардачке левой рукой в поисках салфеток или чего-нибудь, там валяется рулон бумажных полотенец. Себе несколько, рулон Мише. Встает вопрос: это щас вот был эксклюзивный лимитированный контент, или что? Вопрос, впрочем, на потом. Вотяков вытирает руку, потом живот, другим полотенцем лицо, высовывает локоть из окна, потом и голову тоже. Под задом только ебуче-скрипучее кожаное сидение, сверху — надменный и чуть поехавший от возбуждения взгляд, внизу — рука, которая дрочит отчаянно быстро, потому что они тут не играют в охуеть каких мачо, для которых важно не кончить первее своего дружка. Рука на шее пару раз напряжённо подрагивает, а потом просто обессиленно сползает себе на грудь. Вторая — всё ещё у Назара на боку и не очень-то хочет отпускать, едва касается ткани штанов. Душно, и пахнет сексом, Мише даже кажется, что он почувствовал пару капель пота, что брякнулись с тела Назара на него, сам он спиной практически прилип к коже водительского, но ему грех жаловаться. Губы все слюнявые, искусанные, немного побаливают, но остроты от этого ещё больше. После оргазма Паньшин прикрывает глаза, потому что у него какой-то передоз от эмоций и от кайфа, мыслей в голове ноль, он просто впирает несколько секунд в потолок, потом отрывает бумажные полотенца, вытирает всё, что может вытереть, и выбрасывает их в открытое окно.Чуть приподнимает сидение, достаёт из подлокотника пачку сиг, прикуривает, высовывает левую — ту, в которой сижка, — в окно. Вытягивает ноги, а потом сгибает их в коленях снов, задевая руль. — Ахуеть, — повторение — мать учения, или как там? Паньшин не прочь поделиться эмоциями, что накипели, а накипело дохуя. — Охуенно было, — возвращается возможность думать, а следом и способность задавать вопросы. Он наощупь находит обе тишки, одну кидает себе на колени, вторую Назару. — Это типа че, бонус на победу? — ключ в зажигании, чтоб в свете приборки рассмотреть эмоции на чужом лице. Вотяков, до этого дышащий свежим воздухом, высунув своё драгоценное личико в окно, смотрит на него и выдаёт всё ещё невнятный для Миши спектр эмоций. Че-то между улыбкой и ухмылкой, что даёт маленькую, малюююсенькую, просто милипиздрическую, проскользнувшую едва-едва и на доли секунды мысль, что, вероятно, бонусом это было не для него одного. *** Давид уезжает практически сразу после того, как кислотный Челленжер плавно сдаёт задом, разворачивается и исчезает в темноте. Предварительно разыгрывает небольшой спектакль, вслух громко сообщив, что раз уж Вотяков хочет уехать, то ладно, они уезжают. У Назара, видать, предохранители слетели маленько, или это банальный недотрах: кто его знает? Хорошо ещё, что никто тут, похоже, ничего не заметил, хотя и Давид бы не заметил, если бы не находился с ним каждый день на протяжении последней недели. Вотяков, небось, думал, что он не палится. Ха-ха. Но Давид не осуждает: это же начальство, тем более, начальство хорошее, а Джангирян очень лояльный. На заднем сидении две сумки с баблом: одна его, одна — Булаткина, оттуда даже не стали вынимать, просто пересчитали и оставили, как есть. Джей выжимает сотку по практически пустой трассе, слушает неожиданно для себя 6lack’a и пребывает в прекрасном расположении духа. Мессага Назару: «Я тебя прикрыл развлекайся босс». Козырёк кепки повыше; сплифчик был слабенький совсем, и почти не вкатило, ну только расслабило совсем чуточку. Он спал весь день, завтра воскресенье и сегодня нужно тусить, епта! Не думая о том, что время в районе двух часов ночи, Давид открывает список контактов, листает до буквы Д и нажимает на вызов. Гудки-гудки, телефон на громкой связи. Гудки. Наконец, трубку поднимают. — Здарова, брат. Какие планы? Не хошь в стрипуху сгонять, или бухнуть где? — Ну можна. — Я заеду через 20.