Мошпит на трассе

— Ща разгоним всю эту шала... тусу! — младший сержант Погосян, непонятно каким хером попавший к Никите в машину, тут же разражается гневной тирадой. — Гонщики эти уже зае... заболбали! — Ага, — Павлюченко давит тапку в пол. Заплатить-то Вотяков заплатил, но сделал это без уважения, так сказать. На оговоренное время Никита прикрыл глаза, а дальше — не его проблемы. Есть огромное желание принять кого-нибудь сегодня ночью. Ему в телеге прилетают сообщения, но сейчас не до них. До места, где вся эта пиздабратия тусуется, считанные минуты. Погосян продолжает че-то там тявкать, он такой маленький и такой злой, натурально злобный, что у Никиты на душе как-то теплее становится. Амаяк гневно водит своим огромным носом туда-сюда, выгибает брови и раздосадованно хлопает кулачком по приборной панели служебной Хонды. — Да тут нет никого, ну что за бл... хрень! Никита морщит лицо, будто прокисшего молока хлебнул. Парковка абсолютно пустая, только сигареты и мелкий мусор валяются везде, а еще на асфальте следы шин. Их дохуя, тут будто дрифтовали. На импровизированном старте\финише кто-то делал бернаут, судя по всему. У них работает мигалка, но звук Павлюченко отключает. Да уж, накрыл, так накрыл. — Никит Юрьич, смотрите, — Погосян тычет пальцем в сторону обочины, где на газоне сидит какой-то тип. — Вряд ли он тут просто так сидит. — Ну пойди спроси, че он, — чел сидит в темноте, его не рассмотреть. Хуевый гонщик без тачки? Или просто так тут оказался? Погосян выскакивает из машины и в очень быстром темпе тащит свою маленькую тушку к предполагаемому нарушителю правопорядка. — Чего сидим тут? Документики предъявите? Имеете отношение к уличным гонкам? Видели тут кого? — Амаяк закидывает вопросами крашеную светлую макушку, потом принюхивается — от чела несет алкашкой. — Так, молодой человек, пройдемте в машину! — Че? — над ухом что-то свистнуло. Голос чей-то. После дрифтов на гонке уши заложило, поковыряться не успел, чтоб прочистить. Сега поднимает голову, но смотрит не наверх. Непривычно, что кто-то такой же пиздюк. — Я вообще мимо крокодил, поди нах, — если бы был рэпером, был бы боженькой рифмы. — Че ты приебался, я таксу жду. — Так, я сказал: пройдемте! У нас наводка: тут только что проходили уличные гонки, вы тут сидите, значит, к тому же, в состоянии алкогольного опьянения, так что давайте без оскорблений. Вставайте! — Амаяк хмурится, говорит очень быстро и складывает руки на груди. — Ща я встану, и ты ляжешь. Слова с делом не расходятся, чел и правда встает, только вот роста он примерно такого же, как и Погосян, но в ширину значительно посерьезнее. Амаяк недовольно раздувает ноздри: — Так, это что, угроза представителю правопорядка при исполнении? Пройдемте! — голос приходится повысить, практически рявкнуть. Никита, сидящий в машине и меланхолично рассматривающий пустую парковку через лобовуху, слышит какой-то кипиш и поворачивает голову. Господи, маленький комок злости Погосян может только вербально всех унижать и уничтожать, с его ростом и комплекцией из участка выходить вообще не стоит. Никита Юрьич вздыхает, поднимает глаза к небу и вылезает из машины. Зрелище, конечно, крайне комичное, и он бы поржал от души при других обстоятельствах. На обочине возле газона Погосян и Серега возятся и пытаются сделать... что-то? Погосян, видно, пытается заставить Сегу идти к машине, но тот настроен решительно НЕ идти никуда. — Так, блять, — Никита подходит, встает между ними и оттаскивает обоих практически за шкирки, как пиздюков каких-то. Рэм сопротивляется гораздо активнее, в отличие от Амаяка, которого Никита отпускает почти сразу и все свое внимание переключает на своего недавно обретенного кореша. — Ты че тут делаешь? Сопротивление при аресте? В машину, быстро, блять. Погосян поправляет свою форму и сразу же начинает тараторить, объясняя, что он тут пытался по-хорошему и нормально, но этому вот татуированному уе... товарищу приспичило препираться. — Какой арест, братан? — Рэм на кураже хуячит по руке, держащей его за шкирбон, вкладывая в этот удар приличный уровень дури, а потом понимает, что ударил братишку. И ладно, если б они оба синие были, тогда пиздинг был бы оправдан. А так... он обнимает его ментовскую тушу, смотрит снизу вверх, задрав башку. — Ты с каких небес тут ебнулся? Никита охуевает на пару секунд, отлепляет от себя пьяного приятеля, в процессе шипит ему на ухо: — Ты че, ебанулся? Я при исполнении бля, — крайне недовольный взгляд. Погосян на все это смотрит очень внимательно и даже перестает базарить. Никита закатывает глаза. Блять, ну просто блять, боже, ну за что все это ему? — Идем. Тычок в спину Сереге, недовольный взгляд на Погосяна. Никита запихивает Рэма на заднее за водительским, пока Амаяк обходит машину спереди и идет к пассажирскому. — Сиди не вякай, лады? Побазарим, когда я его высажу. Серега отрывает рот, хочет че-то сказать, но Никита делает такое ебало, что Рэм только кивает и замолкает. — Высажу тебя около дома, его сам отвезу в участок, — говорит Никита Погосяну, садясь за руль и пристегивая ремень. Всю дорогу приходится выслушивать недовольные причитания на тему того, что за люди пошли, и так далее, и тому подобное. Уши вянут. Напоследок Амаяк поворачивается на сидении и гневно раздувает ноздри, глядя на насупившегося Рэма на заднем. — До понедельника, Никита Юрьич. — Ага-ага, бывай. Погосян вылезает и хлопает дверью, Никита смотрит ему в спину, пока за ним не закрывается дверь подъезда, потом поворачивается назад. — Бля, ман, не делай так больше, шаришь? Не тогда, когда я, блять, при исполнении! Ты бы еще ему видос на телефоне показал. Как только карлик удаляется, Рэм думает, что надо бы перебраться на переднее. Никитосика в данной жизненной ситуации он любит просто охуеть как: при исполнении даже чуточку больше, чем обычно! — Да напарник у тебя ебан какой-та! Я ему почти по еблу дал...бы, но я культурный человек, у меня два высших, я умею любой спор решить словами, знаешь? — машина уже тронулась, а Сега начал свой движ. Встал, пихнул ногу меж двух передних сидений служебной тачки, потянул её вправо, а та не особо-то и хочет дотягиваться до обычного резинового коврика на полу, а прям на сидуху вставать ногами — это конечно такое се, останется след от кроссовка. Приходится упереться левой в плечо Павлюченко, второй наступить на ручник, и, как итог, всё же перелезть вперёд, усадив жопу на соседнее рядом с водителем место, да выдохнуть так, будто пятьдесят километров пробежал. Вот! Вот! Вооот это он понимает тачка! А не ебучий Хаммер, в который тот банально не смог залезть, и пришлось забить хер(рр), и сидеть ждать такси. А в итоге даже за поездку платить не придётся. — Эх, Никитос! Да какой видос? Я его никому не покажу, даже если мы с тобой поссоримси! Ты мой лучший друг, мой заботливый штрибан! — дружественный удар со всей дури тому по плечу, задержал немного подольше, но ноу хомо, хотя все ж знают, что менты того... все пидорасы кароч, в той или иной степени. Павлюченко — пидорас от природы, но на его ориентацию это никак не распространяется. Несмотря на всё, Серёга Никитоса обожает. Они похожи: оба ублюдки, которых ещё надо поискать (но таких исключительных, конечно же, больше не найти), два сапога-пара. Рэм маскирует свою токсичность ебанцой, Павлюченко выёбывается на работе; как итог: два почти что адекватных человека, но только для избранных, друг для друга — те, кто могут не скрывать свои гнилые душонки, и чудить на пару. — Че-то я застоялся, — Рамирес закидывает одну короткую культяпку на вторую под столом, ладошки у него сложены на животе, он смотрит в сторону жопени официантки в баре. Жирно как поезд пассажирно, но это анти-эстетика подобного места, где даже бармен выглядит каким-то удотом, очень сильно похожим на Никитоса. — Или у меня застоялось, хуй знает, — шебуршит ладошкой в районе ширинки, будто бы хуй и правда знает, пьёт пивас, и всё смотрит-смотрит-смотрит, пока жопа в чёрных вельветовых брюках не скрывается за дверью кухни. Павлюченко с кем-то чатится, уткнувшись носом в мобилку, хочется отнять, утопить в бокале и сосредоточить всё внимание на себе. Он двигается поближе, приваливается к плечу, щурится и морщится, аж рот приоткрыв, потому что плохо видит — там открытый мессенджер, сообщения, — в итоге загораживает обзор Никите. — Я те не мешаю? — вполне логичное возмущение, которое и не возмущение вовсе, просто трудно сосредоточиться на переписке с тёлочкой с такими охуенными сиськами, которая очень хочет, чтоб её выеб красивый самодостаточный мужик, а перед глазами не её сообщения, а крашеный в блонду затылок. — А, сорян, брратан, — отдвигается, смотрит в лицо Павлюченко, ищет зачатки влюблённости или ещё чего там, потому что, если они там есть, то кружку о его бошку надо разбить, чтоб в порядок привести. Но во взгляде Никитоса нихуя, даже блеска от выпитого, значит всё в порядке. Ниче не поменялось, просто жажда сунуть туда, где узенько. — Че за тёлочка? — лезет снова, но вовремя осекает себя, чтобы снова ниче не загораживать. — Да так. Тычок в плечо и "э бля". Никитос расплывается в гаденькой улыбочке. Не успел выбросить негатив за рабочий день, осталось немного ещё. — Опидарел? — Иди нахуй. Вот и поговорили. Бухыч только начался, и начался он великолепно. Сега пьёт быстро, потягивается, смотрит по сторонам, пока под нос ему не суётся фоточка. Классический нюдес опиздахуенной тёлки. Взгляд бегает по сиськам, по выпирающим ключицам, по длиннющим ногам. Такой красотки у Рамиреса никогда не было, да и это, так сказать, не его типаж. Другие стандарты красоты, вся хуйня. Но такую выеб бы, без базару. Взгляд переползает от экрана к лицу Павлюченко, который, по ходу, там подрачивал тайком, пока Рэм сидел полубоком к нему и сканировал народ в помещении. — Руки на стол, блядь! — угарает. На весь бар. Аж захрюкал от смеха. — Пиздец ты животное, — угарает Никита. Руки у него и так были на столе: он, блять, переписывается! Не силой же мысли он сообщения набирает, в конце концов. — Если у тебя есть замашки эксгибициониста, это еще не значит примерно ни-ху-я. Киса присылает еще фоточку, на которой она прикрывает свою кису красивой рукой с длинными пальцами. Никита понимает, что ему и правда не помешало бы уединиться, но Рэм сует свой нос везде, и нормально злиться на него не получается. Сообщение малышке, что ему надо срочно бежать, мобилу на блок и в карман. Теперь, правда, после всех этих фоточек, все мысли зациклены в одном направлении. — Погнали в сауну. — Ты че, попарриться хошь? — Да, блять. Лысину помыть — грррязная, — передразнивает Никита. — И мне нужна помощь, один не спррравлюсь. — Ну, я могу тебе и без сауны помочь, ты ж мой брратик! — Блять, — Никита смотрит сначала ровно, а потом начинает ржать так, что на него все рядом оборачиваются. Он запрокидывает голову назад, закрывает глаза и открывает рот так, что видно ебаные гланды. — Я тебя обожаю, ман!! Через полчаса они в сауне, Никита просит самую безбашенную девку. Чем отбитее, тем лучше, и чтобы никто не беспокоил, иначе "могут быть проблемы с законом". Рэм, до которого в состоянии нестояния доходит очень туго, чешет щетинистый подбородок. — А че, паррриться не бум, шоли? — Будем жарить. Ся. Или просто ть. Дамочка, с которой при других обстоятельствах Павлюченко спорить бы не захотел, оглядывает их критически, но Никита уже достает кэш из нагрудной сумки. — На втором этаже первая дверь слева, — Никите и Сереге, и себе куда-то за спину. — Роза!! Клиенты! — Ммм РРРроза, — тянет Сега. Никита довольно улыбается, закидывает ему руку на плечи и топает к лестнице на второй этаж, предвкушая отличное завершение умеренно дерьмового дня. *** Егор всю недолгую дорогу не замолкает. Он нормально так подбухнул, и продолжает чуть-чуть накатывать. — А вы с Гришей, ну, типа эээ... — Барханов запинается, не знает, как сформулировать вопрос. — Друзья? Федя поворачивает голову, приподнимает брови. Что за странные интонации в вопросе, вообще с чего бы? — Конечно. Да он мне как брат родной. Мы выросли вместе, — небольшой экскурс в детство в Будапеште, заодно и рассказ о том, почему Гриша Ляхов — Гриша Будапешт(ов). Натс выглядит так, будто у него гора с плеч свалилась. Федя предпочитает не углубляться, но позже, когда они вместе затаскивают Будека к Феде на хату, и тот убеждается, что братик нормально расположен на постели и слишком много слюней на подушки не напускает, и когда Инсаров с Натсом сидят на кухне, распивая дорогущий коньячелло, ситуация меняется. Егор, хоть уже и в том возрасте, что ему и в штатах нальют в баре с паспортом, выглядит (да и по разговору ощущается) совершенным ребенком. Да, он сидит тут уже прилично подбуханный, веселенький и окрыленный какой-то, рассказывает, чем он занимается в городе, пока его дальний родственник мутит свои серьезные мутки, показывает фотки на телефоне всяких красивых мест, закаты на пляже, море, горы. Делится впечатлениями, даже заводит речь об их с Гришей совместном посещении стрип-клуба (аж два раза!) и о последующих развлечениях в привате. По секрету говорит Феде, что Гришик давал ему розовое сердечко, а потом еще половину чуть позже. Инсарову это все не слишком нравится, но он ничего не говорит. Из всего этого лепетания ясно-понятно, что пацан на Гришу запал, причем серьезно. По какой-то причине Федя не хочет быть тем человеком, который расстроит все эти светлые надежды и мечты. Потому что Гриша — ваще не тот чел, ну вот от слова "совсем". Да, обаятельный, привлекательный, веселый и милый, когда ему хочется и когда надо. Да, умеет заговорить зубы, развести практически на что угодно. Да, сделает приятно, еще и сам с этого кайф получит. Но, при всем этом, Буда — ужасно непостоянный тип. После последних серьезных отношений с девочкой, которые закончились скорее плачевно, Гриша долго депрессовал и громко затирал Феде, что все, блять. Никаких чувств, что нахуй ему не надо больше этого. И, если Будек и окажется в отношениях, то точно не с пацаном, который его моложе пускай не так уж на много, но по внутреннему уровню развития — лет на 10. Гриша, если и любит как-то, то это постарше. Инсаров вздыхает и рассказывает, как они с Гришей еще по молодости в Будапеште куролесили, как тачку угнали разок даже и гоняли по узким улочкам, разъебали немножко, но поставили обратно, а на следующий день к Гришиной маме завалился мужик-владелец, и как Грише вломили пиздов, а потом заставили отрабатывать ремонт у того мужика в баре. Че-то еще рассказывает, а потом уже язык заплетаться начинает, и надо идти и отваливаться вместе с Гришей. Перед тем, как завалиться спать, Федя говорит Егору, что Гришаня — его любимый человек и братан, что он его ужасно любит, но "долбаеб он просто феерический, конечно". *** Ночные звонки с новостями касательно дел заёбывают как и раньше. Антон давно бы посадил на телефон кого-нибудь, кто будет не спать в эту пору, и отвечать за него, но у него катящаяся в нечто не очень здоровое паранойя относительно того, что его могут свои же предать, или отомстить кто-нибудь из недовольных клиентов или недовольных пострадавших, что чудным образом на него выйдут. Он делает всё сам, и даже в сервисе этот сверхразумный человек свою тачку ковыряет тоже сам. Недавно чирканул пушкой при мытье, слетела полировка сбоку, и придётся везти в детейлинг. Полночи он гуглит однозначно проверенные места, спрашивает тех, кто на него работает, знают ли они этот адрес, этот и вооот этот? До момента, пока один из телефонов не разражается в настойчивом звонке. — Че? Звонит одна из его шавок, уважать работников — не для Бизи. По большей части тупых людей вообще уважать трудно. — Паньшин выиграл гонку. — И че? — Как че? Он наверное может с выигрыша бабки тебе вернуть? Они у него есть теперь. — У нас немного другой договор, — суть этого самого "договора" документальна, и валяется где-то в кучке бумажек в тумбочке. Z4 формально Ватлину не принадлежит, неформально — Паньшин клялся и божился, что тачку себе в любом случае не оставит, а починит и продаст, потому что у него дохуя долгов, и оснований ему не верить нет. Уже заказал шарниры наверное... — Блядь! Но чел уже положил трубку. Наверное, Антон слишком долго молчал. Сейчас у него свои шарниры закрутились в башке, и цепочка мыслей привела к тому, что Мишаня — не долбоёб, и при сопоставлении очевидного, детальки к деталке в тачке, всё поймёт, и надо попытаться вернуться бэху ровно до того момента, как это случится.