Мошпит на трассе

Назар даже не задумывается особо над произошедшим с какой-то морализаторской стороны вопроса, он уже взрослый мальчик (давно не мальчик, конечно, хоть и выглядит порой лет на 18 максимум), в своих предпочтениях он разобрался сто лет назад. Ему похеру, чувак, или телка; главное, чтобы чел цеплял, а че там у него между ног — дело десятое. Свои прогрессивные взгляды он не афиширует и со стороны вообще выглядит человеком, которому нахер никто не всрался — самодостаточный во всех отношениях, а номинальная девушка — его работа. На эту работу он приезжает в понедельник вместе с Борисом, выписавшимся из больнички, предварительно с утра пораньше зарулив к Давиду за деньгами, выходит из машины, как важный человек, которым он и является, здоровается со всеми одинаково — как всегда. Ловит на себе взгляд Паньшина, смотрит в ответ пару секунд и слегка приподнимает брови. Ему кивок такой же, как и остальным, по лестнице наверх в свой прохладный офис пересчитывать деньги. Палит в окошко на Мишу внизу и задумывается о произошедшем с точки зрения того, хотелось бы ему повторить? Долго тут думать не приходится, и все надежды, которые были — ну вся вот эта хуерга насчет того, что попробует разок и больше не захочется — летят благополучно нахуй, и даже не в пизду. Именно нахуй. Погода держится. Паньшин утренее-дневное место работы не меняет, плотно обосновался поближе к кулеру, комефашине и хрен еще знает, зачем он там светит потным торсом каждый день. Хочется послать все нахер: работу, всех вокруг, принципы свои, что ни с кем из условной команды, в которую Миша включен уже как-то автоматом, причем без его ведома, Назар никаких отношений не имеет. Он и сам еще не до конца понял, че ему надо от этого человека; он хочет его просто в физическом плане, или что-то еще ему тоже интересно? У них с Паньшиным не было задушевных бесед, бля, да у них вообще разговоров почти не было, но Назару интересно. А еще есть фактор, который пока что кажется очень важным — мишин долг. В понедельник после гонки он подошел почти сразу, как Назар приехал, и отдал те пачки денег, которые валялись где-то на полу Доджа, сбитые ветром, когда Назар прошлой ночью дрочил два члена одной рукой. Они стояли у открытой двери Челленжера, Назар намеренно встал слишком близко, сунул бабло в карман и втянул носом воздух, чуть нагнулся и сказал, что "здесь веди себя так, как если бы ничего не было". Потом вскинул брови и дальше дал по глазам прочитать, что это только тут и для всех ничего не было. Как он и предполагал, выигрыш покрыл практически весь оставшийся долг. Буквально пару недель еще отработать, и Миша свободен. Поднимать вопрос того, что он будет делать дальше, Вотяков не хочет. Где-то посреди недели перед тем, как валить в офис на набережной, Назар ловит Паньшина в чилл-зоне возле кулера, пробегает взглядом с ног до головы и говорит, что он может взять любую машину "если тебе щас не на чем ездить". У Назара слегка дергается левое веко и бровь, он улыбается уголком рта. Будет Миша брать что-то, или нет — уже не его забота. Гляделки всю неделю, каждый день (не)случайные пересечения, пара минут у кофемашины, фразы с подтекстом, случайные касания, но удается держать себя в руках, хотя для правой теперь находится занятие гораздо чаще, чем раньше. С завидной частотой он просыпается со стояком, и хер знает даже, что было во сне — не запоминает почти никогда, но, судя по всему, что-то очень интересное. Если закрыть глаза, можно представить, что это не его рука, можно вспомнить, как охуенно пахло в машине, можно воспроизвести рваные вдохи и сбитые выдохи, как щетина колола ладони и шею, горячий рот и язык на кадыке. И, как вишенка на торте, вспомнить, как Миша выглядел сразу после. В субботу в районе одиннадцати вечера Борис привозит Вотякова в гараж — уберсрочные дела, забыл забрать деньги. Борис глушит мотор и собирается выйти, но Назар говорит, чтобы ехал домой. Рэдволл удивлен, но не спорит, он отбивает протянутый кулак и валит; Назар заходит в гараж, где нету никого, кроме Миши в дальнем конце со своей убитой бэхой. Сегодня даже позвенеть нечем. — Работник месяца? Миша выезжает из-под машины и смотрит на него снизу. У него на лбу смазанный след машинного масла, он трет лоб тыльной стороной ладони и размазывает еще сильнее. Назар улыбается открыто. — Года, — усмехается Миша и садится, а потом встает, цепляя протянутую руку. Выгибает бровь. — Знаешь, технически мы все еще на работе. — И че? — Ну, типа. Веди себя так... — Бля, иди нахер, — Вотяков не дает закончить, кладет руку ему на шею, поднимает выше и оставляет под подбородком. Полшага вперед, и Миша уже не может закончить предложение, потому что у него занят рот. Назар толкает его, пока дальше идти уже некуда — сзади машина. У него сегодня белоснежная футболка, и Паньшин не хочет ее пачкать грязными руками, но Обле все равно наплевать. Миша кусает за губу, возит языком по зубам и откровенно не знает, куда деть руки. "Да забей уже" в коротеньком перерыве между поцелуями. Руками вниз по груди и на бока, кончиком носа вдоль скулы к уху, Назар кусает мочку, везет языком по краю. Всю неделю терпел. Миша отвозит его домой на красной Ауди. Белая тишка выглядит так, будто об нее вытирали руки — Обла ни о чем не жалеет. Он сидит на пассажирском, отстегнув ремень и сняв кроссы, его ноги у Паньшина на коленях, он упирается стопами во внутреннюю сторону бедра и вертит кольцо на среднем пальце правой руки. — Я сегодня считал бабло. Ты мне больше не должен. — Заебись. Одним долгом меньше. — Че делать будешь? — Назар пытается по лицу прочитать ответ, но у Миши слишком хороший покерфейс. В этом они очень похожи. — Ты, вроде как, у меня только долг отрабатывал. Вернешься обратно на свою старую сто? Миша молчит и смотрит на дорогу, на светофоре поворачивается. Глаза в темноте почти черные, в них бликует красный от приборки. Спалиться перед своими — не так и уж и стрёмно, но всё равно не хочется. Главный элемент палева отдельных событий прошедшей ночи — слишком довольное выражение лица. Такое довольное на простой триумф от гонки не спишешь. Миша тянет ноги, сидя на качелях, позволяет себе ёбнуть немного коньяка, хотя жарко, и бухать в такую погоду ну вообще чревато. Федя, который вообще не страдает любопытством, сегодня в ударе. — Знаешь, когда у тебя не было тачки, и ты только и делал, что пиздец страдал по Андрею, ты мне нравился больше, — Паньшин пытается уйти от темы как можно дальше, потому что врать не любит — ему-то кажется, что на лбу всё написано. — Ты взял и съебал, оставил нас, а мы там никого не знали, — Логвинов не обижается, он-то врать не просто не любит, он не умеет вообще. Его фраза звучит наигранно, так и хочется сказать "попробуй получше". — И? У тебя была потрясающая компания. — Ага. Потрясающая, а через час уже нашедшая, за чей счёт нажраться. — Ты удивлён? — Каждый раз как первый, — они кинематографично оборачиваются в сторону первого бокса, где Пирокинезис орудует губкой, натирает новые шины Доджа, которые Паньшин успел поставить часа полтора назад. Трёт с усилием прям, будто ему за это не три сотни заплатят, а три тысячи. — Ну так че? — Федя не унимается. Выглядит так, будто че-то знает. Впрочем, ровно через несколько минут появляется Сега, и вот у него точно лицо человека, который че-то знает. По жизни. Его появление эффектно: с заднего двора шинки он драпает через открытые четвёртый и второй боксы, добегает, закинув язык на плечо и уже матерится. Тут бежать по прямой метров тридцать, а он упор на скорость даже не делал. — Ууу, Серый, ты че-то совсем сдал. Старый стал? — Да бля! Пизздец! Мезозой нахуй! — плюхается на качели, что они аж дёргаются. — Ща я вам фотку покажу! Начинается движ с вытаскиванием мобилы из кармана. Рэм приваливается к Мишиному плечу, открывает галерею — Паньшин смотрит мельком на миниатюры фоток. Лучше б не смотрел. Не хочется думать, какого рода будет фоточка, но всё оказывается охуеть как цивильно, и под нос суётся их с "товарищем капитаном" довольные подпитые рожи. Федя подходит ближе, заглядывает в экран: — Мы не забыли, что твой новый друг — капитан ДПС. У нас тут на повестке дня другое охуенное обсуждение. — Че за обсуждение? — Рэм, по лицу видно, готов включиться. Миша готов убить Логвинова, Федя же чуть ли не впервые рад тому, что внезапно Серый влетел на диалог. — Того, как Мишаня наш загадочно исчез с афтепати гонки. — Один? — Нет, — Федя уверен. — Мож вы меня спросите? Или я вне этого обсуждения? — Завали, — Рамирес отмахивается, и они начинают с Логвиновым активно мусолить, сопоставлять факты, вспоминать, кто че видел, — больше Сега конечно, хотя его на афтепати даже не было. Классика. Миша отключается от диалога и пялится в сторону Доджа, который завтра вернётся на своё место в гараже, а он сам...что? Непонятно немного. После ночи они с Назаром ни о чём не говорили, хотя пару вопросов было. Назар — человек холодный и деловитый, но вчера Паньшину так не казалось. Он усмехается, и этим даже не отвлекает поезд безумного обсуждения его личной жизни. Личной!!! Было твёрдое убеждение, что важного разговора не состоится, что была возможность спросить после, и он её благополучно проебал. А теперь сидит, плодит мысли, пытается понять, что он вообще ощущает по этому поводу? Че вообще хочет — он, сам, а не пытаться залезть в голову человеку, который даже не рядом сейчас. — А! Вспомнил! — Сега как гром среди ясного неба. Вечная молния, которая не просто бьёт дважды в одно место — по мозгам, а долбит с завидной частотой. Классический хлопок по плечу, от которого хз как синяки не остаются. — Ты ж уехал с той тёлкой, казашкой этой, которая вторая приехала! Ну, туда. Оттуда, наверное, тоже! Две пары глаз пырят на Мишу, и он кивает. Пусть будет так. Хоть и говорят, что долг — это проблема того, кому должны, Миша не соглашсен, и впахивает ровно также, как раньше. Каждый вечер он едет на свою родную станцию, где они допоздна сидят с Сегой и Федей; он берёт себе уже полюбившийся Скайлайн, на котором нарушает скоростные ограничения по утрам и объезжает просто километровые пробки настолько быстро, будто катается по прямой без препятствий. Игра в гляделки с Назаром, небезуспешная попытка держать себя в руках, ломающаяся к четвергу. Пока ещё чистенький, он тащится к нему в офис, где говорит, что не прочь бы привлечь сюда просто охуительного мастера детейлинга, даже рассказывает историю с царапиной на Скайлайне, но Вотяков отправляет его решать этот вопрос с Ромиком. Ведёт себя как пиздадельный клерк. С Ромиком всё улажено, Логвинов приезжает к вечеру и сходу указывает на хуёвое покрытие одной из тачек. Ему похуй, что машину тут оставили для того, чтоб поменять диски. Звонок владельцу, и за 8 минут пиздежа Федя уговаривает его на покрытие за 150к. Воистину ценный работник. Ещё через день Паньшин, довольствовавшись одними лишь взглядами, имеет возможность даже обтереть свои руки о тишку Назара. Поездки на RS4 уже становятся традицией. За рулём он держит правую на руле, левую безвольно кидает поверх чужих ног. Гидра хорошо держит руль в моменты, когда надо переключить коробку. — Хочешь предложить мне оформление по трудовой и всё такое? — Миша улыбается. Для себя он всё решил ещё давно. Нельзя упустить возможность лицезреть свежий лик начальства каждый день. — Останусь, — "но дело не в тебе" добавил бы, чтоб охладить чсв-шный пыл, который вполне оправдан. Но кого он обманывает? После прощания посиделки в родном месте на качелях с пивом. Сегодня в ночную здесь Руслан, Ауди — во втором боксе. Гоминов послан отмывать салон. — Бля, Паньшин, ты хотел тачку поджечь? Переднее пассажирское в масле. Миша разводит руками, делая вид, что он вообще не в курсе за это. *** Гриша просыпается в какой-то неопределенный промежуток времени и сразу же хочет лечь спать обратно. Парадоксально, спал он часов 12, а то и больше, но не выспался. Только хуже стало, он еле продирает глаза, трет лицо ладонями, поворачивает башку. Рядом с ним никого нет, он один на постели, и постель эта вроде бы не та, на которой он заснул. Без очков нихера не видно, Буда близоруко щурится, пытаясь понять, где он вообще, но много времени на это не надо. Он дома у Феди, на подоконнике рядом лежат федины спортивки, на прикроватной тумбе Федя поставил стакан водички и положил очки линзами вверх, аккуратно сложив дужки. Гриша даже без обуви, что странно, правда вот носки уже не белые совершенно. Вот рту ужасно сухо и такое чувство, что кошки насрали, горло дерет, а еще кажется, будто он вчера стекло жевал. Весь стакан залпом, молитвы к небу за то, что у него есть такой охуенный человек рядом, как Федя Инсаров. Гриша зверски тупит, чешет затылок, лохматит волосы. Кое-как встает и тащится отлить, а потом забредает на кухню, где за столом сидят Федя и Егор. НеБулаткин. Оба вглядят, как с бодуна, через минуту выясняется, что они и есть с бодуна. Будек сегодня выглядит ничуть не лучше, да и ощущает себя ровно так же, как выглядит — как мешок говна. Он падает на табуретку рядом с Егором, который сидит ближе ко входу, складывает руки на столе и ложится на них головой. Разговор, если это можно так назвать, состоит из невнятных бэ-мэ, ага-угу и неа, редких реплик в 3-4 слова и меланхоличных вздохов. Хорошо, что нос заложен; дышать перегаром в его планы ваще не входит, конечно. — Как я сюда попал? — Я тебя забрал, — тихо и скрипуче отвечает Федя. — На чем? — На машине. — На моей? — Нет. — М. — Твоей не было там. — А где я был? — У Булаткина. — А машина? — Ее не было. — А как я попал к Булаткину? — На машине. — На какой? — На своей. — А где она? — Бля, Гришань, — Федя не выдерживает, смотрит в упор. — Я не ебу, где она. Я приехал — ее не было. — Ее Егор забрал, — вклинивается в диалог Натс, до этого смотревший туда сюда на вялое перекидывание вопросами. — Куда забрал? — Гриша не выкупает ситуацию от слова "совсем". — Он уехал на ней, я видел. — Куда? — На гонку, — Федя устало вздыхает. — И всрал еще. — Что всрал? Машину? — Нет, гонку всрал. Его водила приехал вторым. — А че за гонка-то? — Бля, Гриш, ты чего? — теперь не выдерживает Егор, он поворачивается корпусом и кладет руку Буде на плечи. — С тобой все ок? — А? — Гонка Назара. — Бляя-а-а... Он не моей тачке поехал? — протягивает Гриша жалобно. Мало ему проблем, так теперь еще одна на его несчастную ни в чем неповинную голову. Натс успокаивающе гладит по спине, типа, ну-ну. Федя просто кивает. В районе 8 вечера Гриша и Егор едут в такси на первую береговую. Гриша — забрать свою тачку, Егор — отвезти свое тельце домой, хотя возвращаться ему, честно говоря, ой как не хочется. Нельзя сказать, что сегодняшние посиделки были охуеть какими развеселыми — наоборот, это была полнейшая тухлятина, но сидеть втроем на небольшой кухне, пусть даже среди перегара, пусть с бодуна, пусть с больной головой, было гораздо приятнее, чем сидеть в огромном доме одному. Пусть они не общались особо, больше все одуплялись, залипали и страдали кто больной башкой, кто еще чем — это было в миллион раз лучше, чем трезвому и здоровому сидеть на веранде и смотреть на то, как Крид мутит какие свои левые мутки, скалит зубы в фальшивой улыбке на камеру в фейстайме, а потом выключает видеозвонок и скалит зубы уже не в улыбке, за глаза называя всех мудаками и долбаебами. Гриша засыпает по дороге и кладет голову Натсу на плечо, Егор прислоняется щекой к его макушке и тоже прикрывает глаза. *** — Че, уходишь вслед за Паньшиным? — Андрей выглядит так, будто его это действительно волнует. Может и волнует — он в своих эмоциях разбираться не привык, в основном глушит чем-то. Сейчас он чистый, и почти собрался идти спать после очередной ночной смены, но Логвинов таскается по каморке мойщиков, собирает по углам свои вещи. Шкафчиков тут 18 штук, и каждый чем-то забит, каким-то барахлом. Он всё вытаскивает, рассматривает, че это и к чему, пытается понять, его ли это или нет? — Да, мне к 10 уже надо быть там, делать первый заказ, — лаконичный игнор вопроса о том, навсегда ли он уходит — тут и тупой поймёт, что да. Федя достаёт какие-то полотенца из очередного шкафа, роняет всё на грязный пол, поднимает и скидывает в сторону кучки сидений, сложенных в подобие ложа, на котором валяется Андрей — конкретно сейчас даже отложил мобилу. Грязные полотенца падают ему на ноги. Тот их снова скидывает на пол. Притоптал бы даже, потому что злится из-за того, что единица рабочей силы, которая часто ему помогает, сваливает. Сначала Миша, теперь вот Фёдор. — Понятно. — Говоришь так, будто тебе не похуй. — Не похуй. Логвинов ковыряется в очередном шкафу, звенит дверью, которая имеет все шансы вот-вот отвалиться. Позади шевеление, через секунду пахнет сигаретным дымом. Он обмозговывает информацию, пытается вычленить из неё то, что хочет, но каждый раз всё ломается об одно, второе, третье, пятое, десятое. Федя никогда не страдал неуверенностью в себе, он просто сопоставляет факты, и делает это очень умно — хотя мог бы, наверное, просто спросить? — Пиздишь. В ответ молчание. Он хлопает дверью, кидает ещё несколько своих вещей в сумку. Поворачивается, смотрит. У Пирокинезиса абсолютно пустой взгляд — он всё это время пялился Феде в спину, а тот даже не почувствовал, хотя подобное обычно ощущается остро. — По поводу ещё чего я пизжу? — Андрей тушит сижку, аж сминая её в пепельнице, пачкая пальцы. Видеть его таким озлобленным вне отходов непривычно, но Логвинов не очень хочет сейчас играть на его эмоциях. На днях ему начало казаться, что он стал перегорать, и сейчас побыть подальше от предмета своей паршивой симпатии, поработать работу, не отходя от кузовов и не выползая из салонов элитных автомобилей, было самым охуительный решением. Мишу взять его с собой на новое место работы он попросил. Тот быстро утряс вопрос, и уже на следующий вечер Федя мог задирать нос, указывая на хуёвую полировку или плохо заделанные царапины. С гоночными тачками он работал не так часто, но никогда не прочь научиться, в отличие от того же Андрея, которому сам предлагал начать делать детейлинг, чтобы зарабатывать больше, но тот всё отмахивался. Он оставляет вопрос без ответа, и это Пирокинезису не нравится. А ему, как известно, хочется, чтобы всё всегда удовлетворяло именно его хотелки. — Я те щас уебу! Ты меня поигнорить решил? "Да" думает Логвинов, закидывает сумку на плечо и направляется к выходу из душного помещения. Останавливается, когда чувствует, как в спину врезалось что-то тяжёлое и угловатое. Поворачивается — разбитая пепельница на грязном полу, пепел всё ещё витает в воздухе, плавно оседая на замызганный кафель. Андрей, который видимо понял, че сделал, успевает отреагировать только взглядом, а через секунду уже получает удар в ответ. Смачный, хлёсткий, прям по скуле. Закрывает лицо руками и не видит, как Федя уходит.