Мошпит на трассе

Миша так и стоит как истукан, наблюдает за начавшимся диалогом Назара со всеми, кто откликнулся. Достаёт ключи из кармана, подбрасывает связку. Проходит якобы мимо и кивает Феде, мол, пошли. С места срываются по ходу все, кроме Феди. Тот аккуратно кладёт трубку кальяна на столик, идёт по направлению к выходу. На самом деле шоу — это слишком громко сказано. Они «отрепетировали» пару трюков, но не выстраивали их по порядку, поэтому пока народ выползал наружу, они стояли, обговаривали, с чего лучше начать. Делов минут на 7-8, не больше — то, чему учат в школах экстремального вождения, только в исполнении профессионалов. — Так, — они вроде всё обсудили. Миша приоткрывает дверь водительского. — Ты знаешь, я по сторонам не смотрю, только по зеркалам, так что предупреди своих, чтоб под колёса не бросались, — сказал достаточно громко для того, чтобы Роберт вцепился за локоть Кристи. Напоследок Паньшин желает Феде удачи на полном приводе, и, вроде как, по местам. Посмотреть по сторонам приходится один раз — чтобы запомнить расположение тачек, чтобы оценить свободное пространство, по которому можно прокатиться без шанса въехать в одну из. Додж прогревается медленнее. Ауди сдаёт задом, пока Миша жмёт тормоз, переводит на R; щелчок — отпускает педаль и машина трогается сама, он выворачивает руль, блокирует задние, чувствуя, как завизжал непослушный мотор этой красавицы. Выжимает газ на всю, но машина лишь рычит и не дёргается с места — так, что через поднятое стекло и охуенную звукоизоляцию слышно. Снимает блок, меняет положение рычага, устремляя машину вперёд. Покататься по кругу — чисто для понтов, чтоб набрать скорость. Тут не так много места, зато дохуя препятствий, Миша едет на 50, Федя на 60. Со стороны кажется, что Додж плетётся как гусеница по кругу, как слишком тяжёлый танк, но стоит поддать газку и переключить скорость, как он с лёгкостью обгоняет Ауди, вставая перед ним и заметно сбавляя, и Федя обгоняет его, немного жалея, что на всё это действо смотрят сбоку, а не сверху — получилась бы игра цветов. Пять взаимообгонов, и Инсаров уводит тачку влево: выворачивает руль, и его очень предсказуемо заносит. В таком случае только молиться всем боженькам, но не ему: спокойно выдыхает и давит на газ настолько, насколько можно, так, что нога чуть из сустава не вылетает, и машину выравнивает с дичайшим рёвом, аж уши закладывает. Паньшин смотрит вперёд, как Ауди мотает; догоняет её, и, видя разгон, сам давит на газ и сразу поворачивает руль на четверть. Тачки чуть было не бьются носами, но вовремя заблоченные колёса заднего привода — спасение, — его уносит в сторону. Мише на секунду показалось, что они с Инсаровым встретились взглядами через лобовухи, а через мгновение он тормозит машину совсем, а Ауди пролетает боком, чуть не сбивая зеркала. Чуть — потому что Федя знает, что делает. Он делает глубокий вдох, потому что его новый любимый трюк был подсмотрен на автошоу в Москве, в усовершенствованном виде на этой тачке не отработан, и, откровенно говоря, волновался он сейчас не за тачку больше, а чтоб его тупо не укачало; в любом другом случае ТАКОЕ насилие над машинами он бы не простил, если б увидел год или два назад. Кисть на нижнюю часть обода, локоть вверх, кпп на нейтралку, разворот и ручник — машина в заносе, хочется думать, что народ снаружи в ахуе; когда тачка разворачивается на 180, он снимает ручник и давит на газ, пытаясь вернуть машину в исходную, но её продолжает нести боком. Руль он крутит дальше, и машина делает ещё 180 градусов. Федя не тормозит, плавно возвращает руль, а потом снова срывает, заставляя Ауди крутиться волчком, реветь и стирать резину в мясину. До трёх оборотов ему не хватает совсем немного — он боится сорвать кпп, жмёт на газ и еле-еле возвращает машину с очередного заноса. Миша на всё это смотрит по зеркалам. Когда Федя заканчивает то, на видео с чем можно клеить предупреждение «не пытайтесь повторить, выполнено профессионалами!», он плавно сдаёт назад, доходя до белой линии «разметки» и ждёт, пока Ауди подъедет к ней же. Машины вместе, бочинами друг к другу: репетиция была всего один раз, на автодроме за городом, где места было больше; они даже не обмениваются взглядами, каждый про себя считает до трёх, после чего обе тачки аккуратно стартуют, настолько синхронно, будто их тут не две, а одна. Они еле доходят до 50, после чего Паньшин, чей Додж правее, уходит на плавный поворот, и Феде приходится охуеть как постараться, чтобы не «отклеиться». Зеркало к зеркалу, колесо к колесу, они вместе минуют поворот, после чего Миша делает ещё один разгоняется и паркует машину, выдавив тормоз, буквально три миллиметра не дотянув до поцелуя передним бампером бордюра. Федя паркует свою полицейским разворотом, боком, между 420d и Поршем. Подготовка в этому действу, наверняка, заняла времени настолько больше, что жаль сожженную резину, но от визга шин по асфальту и рева моторов приятно закладывает уши. Назар, кое-что смыслящий в раскладе подготовка\событие, удивлен: и не жалко Инсарову свою резину? Тут ведь никто тебе денег не заплатит, так, все только показуха? Маркер снимает на дорогую камеру Canon, которую он с собой сегодня притащил, но тут бы квадрокоптер не помешал, а потом нарезка, собрать видео и заливать в сеть. Назар сделал четыре тяги и, стоя на безопасном расстоянии среди толпы людей, чувствует, как его начинает накрывать. Это не колеса и не порошок, тут другой эффект, и все звуки как-то преобразуются, меняются. Пробуксовка, резкий рык его Челленжера, более истошный визг Ауди, занос и шины-шины-шины. Дым от жженой резины не успевает рассеяться, как появляется новый; весь асфальт исчерчен черными полосами. Рядом стоит Гриша, снимает на видео и одобрительно орет что-то, его голос тоже звучит странно, а Назар просто смотрит и залипает на то, как зеленая тачка меняется салатовой, потом меняется обратно, потом еще раз. У него сердце бьется слишком быстро, ему становится жарче, и в уголках глаз плывет немного. Растерянная тяга, рука как-то сама тянется ко рту, губы сжимают бумажный фильтр, и огонек жрет белую клубничную бумагу с красными сердечками. Душно и влажно, очень много запахов вокруг, и все мешаются, все лезут в ноздри. Назар чешет нос, задевая септум, а потом вдруг вспоминает, что за рулем Доджа — Миша. Хаха, совсем из башки вылетело. Ему хочется прям щас поделиться этой очень важной вещью с Гришей, но, пока он открывает рот, чтобы сказать, уже забывает, что хотел. Сколько людей снимало: проще сказать, сколько НЕ снимало. Сториз летят с разных инстаграмов, видосы с разных сторон. Потом кто-то обязательно смонтирует из маленьких кусков один большой и выложит на no drift no fun под какой-то лютый пердящий фонк, или хотя бы под музыку для дрочки. Машины останавливаются, а Обла продолжает лететь куда-то дальше, находясь в подобии перманентного свободного падения. Гришина рука у него на плечах, оказывается, а он и не заметил даже. Буда говорит очень много всего и сразу, у него такой приятный голос — слушал бы постоянно, честное слово. Девули и пацаны идут делать фотки-фотки, а Назару слишком светло от прожекторов, слишком душно и потно на улице, хотя он тут не больше десяти минут. Гришик отваливается и идет к Феде, что-то громко восклицая по пути, Вотяков смотрит на две черные полосы на капоте своей машины, у него на лице размазалась самозабвенная улыбочка, и ему надо, чтобы кто-то взял все в свои руки и отвел его, куда нужно. Вот теперь можно было б и по коньячку или вискарику! Миша выпрыгивает из тачки и на секунду теряется в смоге и вони типичным дрифтом. Фонкерам салам, остальным соболезную, блядь. Он слышит только восторг людей по ту сторону от стены дыма и запаха жжёной резины, потирает глаза, пару раз вздыхает. Пока стоит, куртку с заднего и на плечи чисто по привычке. Смотрит сколько время, тоже по привычке, потом в небо. Хочется пожать Феде руку, но тот уже увлёкся разговором с Гришей. Паньшин проходит мимо них, слышит, как тот говорит что-то типа «не докрутил» — о своём почти тройном волчке. Скромность — она такая. Назар у стеночки, и адреналин ебашит так, что похер, кто че подумает, если он подойдёт и завяжет непринуждённый разговор, будто они старые друзья; ебашит не насколько, чтобы сойти с ума окончательно. — Ну как? — несмотря на восторг вообще всех, этот вопрос хотелось задать только Вотякову. Почему-то его мнение и его одобрение очень важно сейчас. Паньшин появляется из дыма, и, блять, на нем куртка. Назар пялится, как придурок, до него доходит с трудом, что вообще у него спросили. — Тебе не жарко? — в ответ на "ну как?", а потом какая-то своя логическая цепочка в голове. В руке потухший джойнт, который он скурил наполовину и держит на автомате, потому что боится отпустить. Миша блестящий и потный. Назар свободной рукой тянет его за куртку, типа, ты че, ваще что ли головой ударился? От него несет за километр машиной и всем, что с ней связано, и особенно блядской паленой резиной. Назар смотрит на золотую пчелку на правой стороне воротника его поло и заползает глазами чуть ниже, там, где пуговица расстегнута. — Как говорится, ничего не понятно, но очень интересно, — в конце он выдает смешок, кусает губу и забывает дышать на несколько секунд, все еще изучая торчащие из-под поло волосы на груди, а потом, неожиданно для самого себя, поднимает глаза наверх и упирается ровно в Мишины, у него блестят как-то слишком сильно, а у Облы, наверное, красные. И до пизды совершенно, что тут столько народа вокруг, и что наверняка кто-то смотрит. Назар готовый, хотя прошло всего минут десять. Миша смотрит за тем, как тот смотрит, немного сведя брови, пока окружение галдит — до слуха не доносится ничего ценного, что можно было бы выцепить и над чем поразмыслить. Он цепляет чужое запястье, потому что, всё-таки, адреналин делает своё дело: — Пойдём-ка присядем, — разбор полётов на улице ещё продолжается, не хочется думать, что кто-то смотрел на то, как они свалили почти держась за руки. Куда присесть находится сразу — туда, где Паньшин с друзьями сидели втроём. Ромику с Фёдором придётся поискать себе другое место, но те уже решили подрулить к другу и деловому партнёру Давида, который тоже вроде как не был замечен за употреблением чем-то, зато планомерно набухивался; они случайно услышали, что тот мент, решили выяснить структуру, да и просто попиздеть. Миша по дороге успевает цепануть бутылку виски на баре, ткнув пальцем в ту, что ему понравилась больше всего; верхняя полка — самая дорогая. Старается не терять Вотякова, руку которого отпустил. — У тебя глаза как красный цвет поворотников, — делится Паньшин, когда они оба усаживаются на диванчик. Ладонь на его щёку, чтоб к себе повернуть. — Пиздец просто. На запястье горячая ладонь, в голове какое-то катастрофическое скопление всего сразу, но, сука ни одной связной мысли, хотя кажется, что он щас готов задвинуть какой-нибудь научный трактат на тему постепенной деградации русского языка. Назар не спорит ваще ни с чем, послушно шлепает, куда ведут, очень залипает на бутылки на баре, когда его оставляют одного, и уже почти сажает свои дорогие штанцы на барный стул, но Паньшин — целеустремленный, у него есть какой-то конечный пункт маршрута в голове, и он опять куда-то тащит, но уже не за руку, а идя чуть позади и легонько пихая в спину. Обла во всем белом, он светится и выделяется, камни в ушах и носу светятся, цепь и браслет светятся, часы светятся. В темноте это все не так важно, и в углу, куда они заваливаются, глаза уже не режет. Он всрато смеется на ремарку, хочет что-то ответить, но, сука! Было же что-то! — Я не ебу, что там такое, но это просто ахуй, — че сказал — сам не понял, хотя он-то все прекрасно понял, а вот Миша, похоже, нет. Назар смотрит на его сведенные брови, протягивает руку и проводит по складке большим пальцем, потом вжимается спиной в мягкий диван и сползает вниз, вытягивает ноги перед собой, сгибает их в коленях. Рядом мишина нога, и там дырка. Назар двигает пальцами в кольцах, насилует свою нижнюю губу. Понимает, что не чувствует щек изнутри. — Деткаа ты любииишь рваные джинсыыы, — гнусавит Обла на ухо Паньшину с таким видом, будто собрался поведать ему охуеть какой важный секрет мироздания. Касается губами мочки и продолжает. — Оо-оо-оо-оооо-оо-оооочень рваные джинсыы. Хихи-хаха, пальцы в дырку. Назар цепляет край, тянет штанину на себя, будто порвать хочет. Пока они все же не оо-оо-оо-оооо-оо-оооочень рваные, но еще не вечер. Паньшин еле успевает одёрнуть ногу, привести её в исходную. Его рваные джинсы не пострадали, а вот психика немножко. Не важно — всё затмилось смехом и очаровательным видом на то, с каким детским интересом Назар тянет свои пальцы к дыркам на коленках. Невозможно не выдать удивлённое "Бля господи", а руку закинуть на спинку дивана, плавно опуская на чужие плечи. Крышку от бутылки с виски он откручивает пальцами правой, делает глоток из горла, ставит между ног. Не в планах набухиваться так, чтоб через полчаса уже не ощущать ни себя, да вместо людей смазанные пятна видеть. Миша смотрит со всё таким же восхищением, правда разбавляя его смешками. Гладит пальцами его по затылку и особо не дёргается, и даже ногу уже не убирает: если хочется — пусть трогает. *** Гриша заваливается обратно в клубешник, берет себе на баре банку колы и с Федей в обнимку идет к их охуенным диванам в зоне с кондиционированием, показывая братику все, что наснимал. Федя берет его айфон в руки, смотрит и пересматривает, подмечая, где можно было сделать лучше, хотя все вокруг не затыкаются на тему того, как это было заебато. Водник так и остался там, где его оставили. Все плюхаются по местам, Гришаня, справа от которого уселся Егор, а слева — братик, берет первый, делает очень хорошую тягу, передает сначала Феде, а потом как-то идет по кругу. Кристи и Роберт на другом диване о чем-то вяло спорят, пихают друг друга коленками, а потом Платина вяло пытается развязать завязки дюрага и вяло получает по рукам, вяло смеется, закидывая голову назад, орет, что нужны девочки с хорошими бути. Гриша присоединяется: девочки с хорошими бути нужны, и даже очень. Он поправляет челку и очки на переносице, забирает у Натса водник, делает тягу и улыбается, выдувая дым в веснушчатое лицо: — Правда же, а, Егорчик? Когда это девочки с хорошими boooty были не нужны? Егор кивает, да так, что аж чуть язык не прикусывает от того, что подбородком в грудь себе въехал. Потирает его ладошкой, съезжает вниз по сидению, почти что упираясь виском Гришане в плечо. Наблюдает за теми, кто сидит напротив: даже эти двое — Кристал с Платиной друг друга нашли, хотя, вроде как с детства вместе, а значит не теряли, — на фоне этого ему как-то грустненько немного. И глаза слезятся. Последнее от дыма, что Буда выдохнул ему прям в лицо. Потирает глаза. Фу блин, реально будто бы плакал! Немного справившись со стандартными рефлексами своего организма, он задирает башку, чтоб созерцать на вечно незакрывающийся гришин рот: вечное бу-бу-бу из его рта выливается легко и непринуждённо, что нет ощущения, что тебя ментально отымели тупыми историями, которые не вписываются в тему разговора. Тему разговора и задаёт Гриша, он тут как ведущий, а остальные ведомые. Сам Барханов ещё и охуеть какой залипший на акт словесного недержания: он не слушает, просто смотрит, моргает редко совсем и дышит очень медленно и глубоко, хотя сердечко, по ощущениям, ебашит так, будто б под спидами.Гриша — он ведь такой, и Федук его предупреждал. Отвязный и не очень обязательный, когда дело касается серьезных отношений, и ведь за этим стоит какая-то очень печальная история, но для Барханова есть риск, что эта история станет печальной для него. В том окружении, что конкретно сейчас восседает сбоку и напротив, все видят, как он смотрит на Буду. Даже с чуть прикрытых глаз, когда обзор на 50 процентов потерян, он умудряется смотреть только за губами, что бесконечно че-то вещают, и за руками немного, которыми тот вяленько жестикулирует, потому что водник делает своё дело. Кристал с Робертом уже неприкрыто обнимаются, что даже завидно немного (много). Егор думает, что ему как-то душновато стало сидеть тут — он собирает глаза в кучу, руки в ноги, приподнимается со скрипом. Бля, а ведь молодой ещё совсем! 21 годок отроду, а уже как старый дед. Надо проветриться. Надо сказать, что он щас вернётся. Пойдёт, выкурит обычную сижку, черпанёт ещё немного рефлексивных дум, а потом сделает мину, что, ну, нормально всё. Сплошные надо-надо-надо, а слова, что выползают изо рта ну вообще другие: — Я на бар, хочешь че-нибудь попить принесу? — пальцами гладит по татушке на предплечье, чтобы привлечь внимание. Тот уводит взгляд вбок, чтобы глянуть в лицо почти совершенно невинного человека, который ни за что сам не возьмёт и не скажет че-нибудь обидное только лишь потому, что на него не смотрят в ответ с таким же восхищением. Мотает башкой, мол, не, братик, ниче не надо! И снова к теме разговора, которую хз как не теряет. На баре Бризи че-то воодушевлённо затирает высокому чуваку про наркотики. Второй слушает с улыбкой, кивает, а потом делится секретом своей работы. Говорит, что алкаши, на самом-то деле, хуже наркоманов, что все пиздинги и поножовщины только в пьяном угаре происходят. Причём у каждого из стакан чего покрепче. Иронично. Локтями Натс опирается о стойку, чувствует ладонь на плече и аж вздрагивает. Оборачивается — Фёдор. — Можно че-нибудь безалкогольное? — Егор обращается к бармену, а потом к Логвинову. — Дарова! — пожимает руку. Слово за слово, но Барханов слушает на пол-ставки и отвечает невпопад. Он уже в приличной степени готовности, не может стереть улыбку с лица и всё бросает многозначительные — правда, наверное, только для него, — взгляды в сторону дивана. Пару раз Гришаня смотрит на него, приостанавливает свой воодушевленный рассказ, после чего поправляет очки на переносице и возвращается в свою атмосферу открытости, общения, увеселительных и всегда очень интересных рассказов, с которых можно целые книжки-пособия писать, ну или анекдоты на последние странички еженедельных газет. Коктейль — безалкогольный микс с нотками ананаса и кокоса. По цвету желтый, со льдом. Немного холодит глотку, хотя он вроде не говорил ничего да и не пил, чтоб там всё горело. Федя рассказывает о том, что Обла с Назаром отжали у них царское место в темненьком углу помещения, а они тут с Ромиком обосновались на баре, где нашли собрата-алкаша. Егор в ответ кивает. — Я покурить хотел сходить. Интересно, тут посуду с собой выносить можно? Мне люлей не дадут? — Похуй, пошли. Логвинов стреляет у него сижку, потому что думает, что не дойдёт до тачки в почти полной темноте. Парковка исчерчена чёрными полосами дрифта, Федя признаётся, что тёзка его сегодня ну поддал конечно! А их совместный с Мишей трюк — это ну ваще конечно! Барханов курит медленно, немного меланхолично залипая в сторону то одной машины, то другой. Прижимается к стенке, чтоб не потерять опору. То и дело поправляет волосы, убирая их назад, думая о том, что было б здорово, если пушистая лама-Гришаня делал это за него. Усмехается и снова лыбится. Пустой бокал он возвращает на бар, сам идёт помыть руки, в толчке сталкиваясь с Ляховым, и, не дожидаясь, пока тот че-то скажет, залетает на разговор первый с историей о том, как он впервые курил гашиш через калик лет в 17. Смеётся, мылит ладони, смывает пену, а потом прислоняется к кафельной стене, смотря на Буду, который все смывает пену с ладошек. Смывает-смывает-смывает бесконечно долго. — Придурок ты, Гриша, — тихо говорит он. — Ты ж мне нравишься. Гришаня летает в другой плоскости, залипает на процесс, на ощущение теплой воды на руках, на то, как она стекает в слив, слушая Егора, и не слыша толком. Обращает внимание только когда Натс замолкает, а потом после паузы каким-то другом голосом признается в чем-то важном. Это разговор не для туалета клуба, и не для такого состояния, в котором сейчас пребывает Будек, но это уже произошло, и время назад не мотнешь, да и вперед тоже. Тут не фристайла ракамакафо. Гриша выключает воду, вытирает руки о штаны, поворачиваясь лицом к Егору. Смотрит несколько секунд, делая брови домиком, виновато улыбается, а потом разводит руками, типа, ну... — Я всем нравлюсь, я такой человек, — смеется, пробует сначала отшутиться, но Егор не поддерживает. Гриша продолжает улыбаться. — Слушай, я не знаю, как так получилось, ну типа... понимаешь. Я со всеми такой. Будек смотрит в лицо и не отводит глаза. Все, что говорит — все честно. Он никому ничего не обещал, ни на что не намекал и никого ни к чему не принуждал, он просто хорошо проводил время, и его ошибкой, похоже, было только то, что он с самого начала не указал границы и не сказал прямым текстом. Но, помнится, в тот период времени он был немножечко так другим занят. Теперь, вот, ему тут признается в чем-то пацан, которому он ниче плохого не желает, но бля. Дураку понятно, что с Гришей Ляховым связываться не надо. Вернее, не так, не связываться, в отношения никакие не надо, кроме дружеских. — Ну, ты ж сам понимаешь?.. — Буда кладет ладонь ему на плечо, сжимает пальцы, хлопает пару раз и убирает руку. — Забей, я те говорю, тебе все это вот не нужно, ну. Серьезно. То, что Егор сказал, уже не зажевать обратно, он смотрит как будто вообще мимо, держится спокойно и уравновешенно. Внутри тоже какие-то процессы, но всё происходит таааак меееедлееенноооо, что даже непонятно, что чувствует. Рука на плече — хорошо, и, на самом деле, нахер больше ниче не надо. — Я понял, — солнечно-ясно-понятно. Придётся смириться, наверное. И всё же есть одна светлая сторона! — Бля прикинь, я не зассал и сказал. Вот пиздец, — смеётся, трясёт кистями в воздухе, чтобы разбросать капли воды во все стороны. — Ладна пойдём. В основном зале тишина по сравнению с тем, что было. Ну ещё бы, Гриша же отлучался!