Mad visions

В доме Чимина — скрипящий пол, и вовсе не от чистоты. Шаркая в гостевых тапках на твёрдой подошве, Юнги буквально слышит каждый свой шаг. Шарк — шаг — скрип. Он ступает осторожно, стараясь ничего не задеть — на вешалке в прихожей висит где-то миллиард курток и приходится напрячься, чтобы найти свободный крючок для собственного пальто. На тумбочке валяются квитанции, почтовые конверты, газеты, рекламные флаеры. На кухне под потолком протянуты бельевые верёвки, на холодильнике — нагромождение хер знает чего под слоем пыли, и — радио. На обеденном столе хлеб в целлофане, россыпь таблеток и пузырьков, солонка, перечница, банка с джемом, кружки, нож, разделочная доска, ваза с сухоцветами. Три стула. Чимину семнадцать, и он живёт с родителями. Он достаёт из духовки слегка подгоревший пирог и вздыхает: — Сейчас намажу взбитыми сливками, будет вкуснее. Юнги бы намазал ими Чимина. Уют — это ощущение, а не дизайн и товары из Икеи. Чимин катит тележку, внутри которой коврик из овечьей шерсти, мечтая вслух, что когда-нибудь, однажды, всенепременно — съедет, и у него будет балкон с растениями и лампочками, и места в шкафах для стаканов столько, что их не придётся засовывать друг в друга. — Кхм. — И никакой чёртовой ржавчины в ванной! И зеркало с подсветкой. И гардеробную хочу. Ящик для украшений, и пуфик. — Зачем тебе пуфик? — Я не знаю, пуфик — это стиль. О, а кухня будет огромной и тёмной. — Тёмная мебель совсем не практична. — Но тебе подойдёт, ты бы круто в ней смотрелся с чашечкой американо… Чимин за руку тащит в игрушечно-настоящее, образцовое, накидывает фартук и приставляет к плите. — И тостер, и мюсли в стекляных банках, и люстра под потолком вместо сохнущих труселей. Классно было бы! Классно будет. Юнги тянется к книге на полке — вместо рецептов с картинками там незнакомые буквы, складывающиеся в какие-то слова и предложения, совершенно не понятные. — А у меня точно пододеяльник двести на двести? — недоумённо расправляя угол, Чимин поворачивается с круглыми от ужаса глазами. — Юнги-хён, мы сможем вернуть одеяло обратно? Юнги охереть как устал — таскаться по гигантскому лабиринту и по всему городу с синим пакетищем. Трястись в забитом автобусе туда, обратно, в утешение наевшись фрикаделек с соусом. — Да. — И как его зарулонить в упаковку? Мы же порвали… — Чимин, у тебя двести на двести. Одеялу нужно время, чтобы разрулониться и стать… Привычной формы, оно бог знает как долго было плотно свёрнутым. — Почему тогда не впихивается? — Всё впихивается… Так, дай сюда. Визуально кровать теперь кажется выше, и Чимин падаёт в неё, как в сугроб, абсолютно довольный пышностью. Рядом с ней он расстилает коврик, игнорируя хёнское бормотание: «Он странно пахнет», и перед тем, как лечь спать, принимает душ и долго водит голыми ступнями по шерсти. — Мягенько. — Ползи ко мне. Лёжа у стены, Юнги поворачивается на бок и зажмуривается, когда младший щёлкает выключателем и в темноте ищет носом — нос. — Я соскучился. Они накрываются — новым одеялом — с головой. В доме Чимина — скрипящий пол, тонкие стены, хреновая шумоизоляция. Юнги обдирает ногтём кутикулу, задумываясь — насколько виртуозно глухими и слепыми надо быть родителями, чтобы ничего не замечать? Чимин жарит яичницу на купленной вчера антипригарной сковороде, ставит кофе на расчищенное от хлама место на столе, подмигивая. Он щебечет с мамой, что красится, сидя напротив Юнги. — Ты всё ещё переписываешься с той девочкой из Японии, Чимин-а? — Да, время от времени. — Она мне нравится, очень хорошенькая! Мама строит планы на будущее сына — вот он закончит учёбу и уедет в другую страну, поступит в престижный университет, найдёт высокооплачиваемую работу, поженится, подарит внуков и перевезёт всю семью в комфортабельное жильё. — Дети-метисы красивые получаются, верно, Юнги? …Под одеялом было ужасно душно, влажные поцелуи напоминали попытку украсть кислород — не спасти утопающего, вдыхая, а забрать всё, сминая пальцами горячую кожу за слоем одежды. Юнги размазывал капли пота вдоль позвоночника, скользя по изгибам, толкался ответно — бёдрами в бёдра, лениво, медленно, переплетя ноги. Вместо стонов и просьб Чимин покусывал, а когда с губ сорвался всхлип — замер, напряжённо вслушиваясь. — Как думаешь, мы их не разбудили? — возбуждённый шёпот в ухо, укус за мочку вместе с серьгой, вылизывание шеи. Юнги наощупь искал соски, потирая, щипая, и напряжённому Чимину стало всё равно на то, что происходит за дверью спальни и на перспективу скандала, отречения, стыда и позора. Он извивался, вжимаясь так тесно, что не понятно, кто где начинался и заканчивался. — Хён… Оттягивая резинку белья и стаскивая его вниз, Юнги чувствовал себя лучше, чем в любое Рождество и день рождения — никакая распаковка подарков не сравнится с волнительным моментом раздевания. С тем, как он упирается лбом в живот, расцеловывая вслепую и едва не урча от вкуса естественной смазки, от закинутой на плечо ноги и того, как умещается в ладони упругая ягодица. До мурашек — от адреналина и удовольствия, двигая больше языком, чем головой и рукой, и всё мокрое от слюны и пота, терпкое и сладкое. Ему всегда хочется нежить губами, заласкать до невменяемого состояния. На краешке сознания пританцовывает запретная мысль — постараться так, чтобы даже соседи услышали, как им приятно, насколько происходящее прекрасно и чувственно. Кончая, Чимин едва не теряет сознание и откидывает одеяло с миллисекундным паническим — увидеть лица склонившихся родственников, но — никого, и волна облегчения прокатывается по телу повторно. В автобусе дребезжат стёкла и невозможно ехать, прислонившись к ним головой, как в клипах. Поправив выпадающий наушник, Юнги перелистывает трек за треком, не в силах сосредоточиться. Возвращение в будние дни из выходных всегда даётся тяжело. Общага, учёба, подработка, сочинение музыки вместо полноценного сна. В Икее Чимин не решился лечь вдвоём на кровать с невинной целью — опробовать на жёсткость и мягкость. Чимин не решается признаться, что Юнги ему не только друг. У них на двоих есть лишь мечты и немножечко времени и пространства, где они могут любить — почти — без оглядки. Разговоры за завтраком, в семейном кругу, вгоняют в депрессию. Расспросы отца Чимина о жизни — одинаковые, и ответы на них одинаковые, уже почти ритуал. «Не нашёл себе девушку?» — Юнги нашёл себе его сына. — Всё прошло плохо? — отвлекаясь от компьютерной игры, сосед по комнате даже жмёт на паузу. — Почему? Отлично. — И ты поэтому кинул рюкзак и стоишь тут со сложным лицом. — Да меня заебало, — растирая хмурость, Юнги заодно зевает. — Ваши тайные отношения? — Неопределённость будущего, гетеронормативность общества, постоянная нехватка времени, денег, энергии… Хочу есть и спать. — Крабовые палочки будешь? — А есть пиво?.. Чимин присылает сообщение, в котором пишет, что уже соскучился.