Mad visions

Хосок, панически боящийся насекомых и всего маленького и хитинового, живого и потенциально опасного, закатил полноценную истерику из-за паука, что сплёл паутину в углу у окна. Чимин коснулся пальцем тоненьких нитей, практически невесомых и почти прозрачных. — Ты же сам жаловался на мошек и комаров, хён. Паук пришёл нам помочь. Побледневший Хоби отрицательно покачал головой, не улыбаясь в ответ на мягкий изгиб губ Чимина. Его привёл в ужас тот факт, что в крошечной щели между стеной и подоконником кто-то живёт, незваный руммейт — номером три, или, что хуже, пауков может быть больше. В стенах, что обязаны защищать от внешнего мира. Копошась там, выползая тайком на охоту, покушаясь на покой, зловеще шевеля лапками. — Такого быть не должно, нет. Генеральная уборка, зачистка, полосы белоснежного силикона, заливаемого в швы. Чимин с лёгкой грустью представляет скукоженные трупики в полостях — там, внутри, без света, воздуха, пищи. Эдакий склеп без персональных гробов. Они оба драматизируют, и Чимин открывает бутылку вина, празднуя победу и — похороны. — Существа бывают токсичны, — покачивая бокал в руке, любуясь на созданный водоворот, Хоби отпивает и слегка морщится от кислоты. — Ядовиты. — Токсичность это что-то… В малых дозах, проинкающее и разрушающее. — Кошмар. — Люди тоже… Порой токсики. Отравляющие жизнь, в присутствии которых становится не комфортно. — Психология, — отмахивается Хосок, утомлённый маниакальным наведением порядка днём, — В нынешних реалиях меня сильнее заботит, чтобы никто не укусил во сне за жопу или не свил гнездо в ухе. Чимин усмехается себе под нос, доливая остатки вина и выпивая их залпом. Хён зациклен на инстинктивном страхе, не борясь с причиной, а уничтожая последствия всеми доступными способами и, зачастую, чужими руками. Где-то в параллельной Вселенной другой Хоби шутит о человеке-пауке и разрешает поселиться целому семейству. Может, ведёт дневник наблюдений и шепчет: «Спасибо, бро» на каждую пойманную в сети муху. Чимин размышляет о возможностях, вероятностях, проснувшись ближе к обеду с лёгкой головной болью и томной усталостью, разлитой по мышцам. Вставать категорически лень, и дело не только в похмелье — вино, токсин, о, оно уничтожило прочие мысли и мотивации, и без них как будто бы и нет никакого смысла вставать с кровати, где свежее постельное бельё, удобство, уют и безмятежность. Он разглядывает свои ноги, бёдра, живот и рёбра, убеждается в том, что тактильный контакт, воздействие на кожу ощущается ярче, если провести ногтём по поверхности, нежели надавить. — Неужели это заразно? — заглядывающий в комнату Тэхён раскрывает дверь шире, и прямо пропорционально растягивается и его ухмылка. — М? — Лежишь тут и гладишь себя, совсем как Хосокки. — Это приятное чувство. Осязаемость. Осязать… Без боли. — Поясницу всё ещё тянет? Ты жаловался, кажется, позавчера. — Это прошло. — Отлично. Тэ садится на край кровати, ведёт пальцем — одним слитным жестом по внутренней части колена Чимина, от икры и почти до ягодицы. — Нравится? — Наверное, языком было бы лучше. — Обойдёшься, — насмешливо фыркнув, Тэхён не сильно щипает за бок. — От тебя и не надо. Принеси кофе? — Ты такая неженка, Чимини. — Пожа-а-алуйста. — При одном условии. — Каком? — Ты умоешься. — Ладно. В холодильнике заканчивается молоко — обычное, безлактозное, кокосовое, банановое — всё, и Намджуна, с длинным списком, посылают за продуктами. Сокджину и Гуку необходимо сегодня в офис, Хосок похищает Тэхёна на шоппинг, и… Так это странно, выходной в понедельник. И не странно, что остаются в доме вдвоём, Юнги и Чимин. В разных комнатах, через несколько стен друг от друга, в которых, наверняка, помер кто-то. Чимин отправляет несколько сообщений в их личный чат, что остаются непрочитанными. Хочется ещё кофе и — печенья, но не настолько, чтобы взять, встать и пойти. Хочется к Юнги, но, опять же, не настолько. В ожидании — пока хён не ответит, пока желания не победят лень Чимина, он листает каталог он-лайн магазина, присматриваясь к новым декоративным подушкам и ловя себя на том, что и правда потихонечку превращается в Хоби, перенимая его привычки. Стремление к новизне, чистоте, порядку. Вот сейчас он закажет подушки, и как по цепочке — потянется вслед и остальное, понадобится и покрывало, более подходящее, и простыни, и наматрасник, и матрас, собирая наполнение кровати заново, как матрёшку. Тэхён присылает фото из салона — он и Хосок делают маникюр, зовут присоединиться, планируя потом отправиться на прогулку и ужин. Это мило, заманчиво, но не то. Чимин в итоге ничего не выбирает для себя, покупая в сети для друзей всякие мелочи — с этим определиться проще. Отдавать легче, чем принимать и ломать голову над тем, что с этим делать и как сочетать, применять. Реагировать, подбирать в ответ… Нахмурившись, Чимин вздыхает. Что за нелепость — напрасная трата времени с единственным стремлением — минимизировать потребности, замедлиться, затихнуть, спрятаться. Думать о других, не думать о себе. Игнорировать свои желания, доводя до предела, чтобы жалобно ныть: «Помоги». «Хён меня недолюбливает», — пишет Чимин, и это не относится к теме разговора, совершенно внезапное и неизвестно точно, о ком это он. Тэхён, впрочем, понимает. Тэхён — гуляет вдоль реки с Хосоком, потирая запястье старшего под ремешком часов, слушает заливистый смех, смеётся с ним вместе и вдруг вот это: «Недолюбливает». Тэхён далеко, а Юнги — рядом, а кажется, что за сто тысяч километров световых лет. И всё ещё не отвечает в сети, и Чимин, сцепив зубы, поднимается с кровати. Пошатнувшись, удерживает равновесие и видит в отражении зеркала помятость, отёки, круги под глазами. Чимин заранее… Заведомо чувствует, что сейчас сотворит какую-то херню, медленно направляясь по коридору в сторону комнаты хёна. Его не приглашали, не ждали — ни слова, ни жеста, ни намёка. Руки покалывают и немеют, затем — и ноги, с каждым шагом, приближаясь. Вроде бы, это адреналин. Чимину кажется, что он свалится в обморок, и при этом умудряется войти внутрь. Юнги-хён… Отстутствует. Чем-то, где-то, как-то занят. Сотворение очередной — внеочередной херни отменяется, и это и радует, и разочаровывает. Правда в том, что Чимин постоянно скучает по хёну. Правда в том, что Чимину эгоистично мало, и он постоянно, перманентно от него всего хочет. Заявляется без спроса, требует, просит, раскачивает и — веселится, если вызывает у хёна злость. Злой хён честнее, откровеннее, словоохотливее и такой пылающий, что под него бы лечь, прикусив губу с бархатным мурлыканьем: «Наказывай». Развернувшись, Чимин плетётся на кухню с опустошающим «Опаздал». Не успел, не поймал, упустил. Да и в чём была цель? Увидеть? Попросить… Поесть вместе, поболтать о пустяках, задеть — осторожно, ненавязчиво, прикоснуться и расстаять в восторженную лужу. Тэхён утверждал, что у Чимина всегда «язвительные глаза», когда он вдохновлённо трещит о хёне. Что он выглядит как злодей, коварный и заносчивый, и это совершенно не соотносится с чувствами, где робость и нежность, привязанность, верность, покорность — серьёзно. Одно только «Да» от хёна, и Чимин бы уже никогда от него не отлипал. По факту, в действительности, Чимини, очевидно, попросту задолбал, раз уж ему и не отвечают, и в доме — давящая тишина и одиночество. Наливая воду в стакан, Чимин приходит к выводу, что сам себя разрушает — алкоголем, бесполезными действиями, ленью, невнятными порывами. Пожалуй, именно он — токсичен, страшнее пауков в стенах. Есть шанс, что он лишь загоняется и рефлексирует, лишённый дел и компании друзей, и всё не так мрачно, но ведь и не прохлаждается сейчас с Мином, выцеловывая шею и тычась носом под челюсть. Ничего с ним не решает, не обсуждает, не… Взаимодействует. И это убивает, потому что именно этого и надо, а не получая, он обесценивает всё остальное, всё же упорно вовлекаясь, чтобы не сложить лапки и зачахнуть. Что-то бы сделать — хорошее, полезное, нужное. Принять душ, поесть — для начала. Руки сами, автоматически, лезут за заначкой Намджуна — несколько сигарет спрятаны вместе с зажигалкой. Щёлкая, высекая искру и поднося пламя ко рту, Чимин вообще не против, если его запалит кое-кто конкретный и отругает. Всё, блять, лучше, чем молчание и «занят не с тобой, не тобой».