Mad visions

Вечернее небо розовое, рамзазанными в вышине облаками. Ветерок — лёгкий и тёплый, едва колышет полы фланелевых рубашек и щекочет волоски над воротом, остужая вспотевшую кожу. — Что за птицы поют? — спрашивает Чимин, оборачиваясь к Намджуну. Тот рассеянно смотрит куда-то за горизонт, пожимая плечами и продолжая мусолить длинную травинку. — Певучие? Фыркнув, Чимин перепрыгивает через ограждение, чтобы срезать путь. Намджун — перешагивает. Сухой асфальт сменяется протоптанной тропой, белые подошвы кед покрываются пылью. Джун срывает очередную травинку… — Хён, говорят, что оральная фиксация у тех, кто плохо пережил отлучение от материнской груди. — Что ж, для меня это только приятный бонус. Люблю облизывать сиськи. Чимина передёргивает от грубого слова и порнушной картинки, возникшей в голове — скачущая на хёне девица и то, как он вминается лицом ей между огромных и трясущихся от движений… сисек, бормоча лихорадочно: «Мамочка». Птицы, пролетающие над головами, кричат громко. Лето. До дома родителей Сокджина они добираются быстро. Оказываясь на улице, там, где жильё дороже, газоны аккуратно подстрижены и всё будто бы чище и экслюзивнее — они непроизвольно и неестественно выпрямляют спины. У кого-то во дворе большое дерево увешано фонариками, у кого-то — переливчатый звон колокольчиков. Плеск воды в фонтане, с мяуканьем потягивающийся кот на каменном заборе… Намджун делает долгий, протяжный выдох, опуская руку в карман и чиркая там зажигалкой. — Я курить хочу, и дело вовсе не в оральной фиксации. Это другая привычка. — Угу. Что тогда насчёт сисек? Старший смеётся, нажимая на кнопку домофона. — Джуни, тебя слышно даже отсюда, — раздаётся искажённый голос из динамика. — Заходите. Чимин присаживается на корточки перед прудом с карпами кои, засовывая палец в воду — та словно парное молоко, и насколько странным было бы раздеться и присоединиться к рыбам? Сокджин делал так хоть раз? Кормил ли, стоя в воде по пояс? Терял ли какие-нибудь украшения, или же специально прятал? О, Чимин прикопал бы в песке и иле какую-нибудь глупую мелочь, что-то блестящее и гладкое. Впрочем, здорово смотрелся бы и большой, дымчато-полупрозрачный камень, похожий на яйцо по форме. …Вероятнее всего, по дну волочится, подхватываемый течением из-за активной жизнедеятельности рыб, обглоданный скелет уже умершего карпа. С трухой — вместо требухи, остатками чешуи, бумажно-белый. Просторный гараж разделён на несколько помещений гипсокартонными стенами, и самая маленькая из получившихся комнат — та, которую Юнги называет: «Проблемы богатых людей». Что иронично, именно там чаще всего зависают они, дети. По сути, это кладовка с ненужными уже вещами, которые бы продать, ну, в крайнем случае — отдать в хорошие руки. В ней диван из натуральной кожи — со следами от пролитого вина и кофе. Контейнеры с одеждой, посудой. Пакеты с книгами разворошены, старый журнальный столик — ещё отыгрывает свою роль, слегка покосившись. — Итак, — Намджун ставит пепельницу из стекла себе на колено. — Итак, — кивает Сокджин, прижимаясь к его рту первее сигареты. Чимин отвлекается от влажных чмоков, мучая пальцы на джойстике и пытаясь поймать все колечки в помутневшем растворе. Все знают, что произойдёт дальше, но никто не уверен ни в правильности происходящего, ни в том, почему это всё вообще — между ними. Закат догорает в узкое окно под потолком, раскрытое настежь. Юнги приходит попозже и уже навеселе, его глаза блестят хищно. — Мы с чуваками… — тянет он, падая в оранжевое кресло-грушу. Охуительный рассказ, обмен новостями. Попытки что-нибудь продать, фоткая рандомную вещь из окружающего их барахла и загружая в сеть, выдумывая заёбистое описание коллективно и с первоочерёдной целью — развлечься. Устроившийся на полу, на груде пыльных подушек, Чимин хохочет до слёз и обожает Сокджина, метнувшегося за едой в дом, на кухню. Намджун тоже уходит, пописать. — Переползай ко мне, — хрипло зовёт Юнги, раздвигая ноги и похлопывая себя по бёдрам. Всё просто. У Сокджина с Намджуном — любовь. Быстрые, жаркие, страстные поцелуи и спонтанный минет в ванной. Хихиканье, нежность, конфеты в кокосовой стружке. У Юнги — переливающаяся через край сексуальная энергия, помноженная на скуку. У Чимина — относительно схоже. Они целуются с закрытыми глазами, неторопливо и почти лениво. Просто так. Просто однажды Юнги захотел и Чимин позволил. Просто был какой-то тупой спор, кто целуется лучше и все пошли по кругу. Просто они захмелевшие и у них нет девчонок. Ни с большой грудью, ни с маленькой. Эксперименты. Нечто... Никак не обозначенное, без ярлыка, от того и простое. Настолько, что без обид — слезть с хёна, чтобы спокойно поесть бутерброды. Чимин благодарит Господа Бога за то, что у него встаёт — не в моменте, а при воспоминаниях о движениях языка, ласкающего всегда деликатно и осторожно. Принимая душ, Чимин прикусывает саднящие губы и давит стон, вжимаясь во влажную стену — потирается о кафель набухшими и затвердевшими сосками, сжимает пальцы на члене в кулак крепче. Тактильных ощущений с избытком — вода, пар, мыльная пена. Контраст температур, остаточное алкогольное послевкусие и застрявший глубоко в сознании запах тела.

*

— А потом, знаешь что? — Что? — спрашивает Тэ, подперев щёки кулаками. — А ничего, — Чимин захлопывает книгу, сплющивая между страниц цветочек. — В смысле? — В прямом. Все хёны уехали в Сеул учиться. Жить. Работать. Спальня Чимина — под треугольной крышей, деревянные балки обмотаны гирляндой, пока не зажжёной. Здесь густо — оранжевым светом золотого часа, сушатся на газете мята и семена подсолнечника, тыквы. Из портативной колонки — сладкий голос с «You fit me better than my favorite sweater». И откровения, голой правдой. Тэхён рассказал, как сильно он влюблён в мальчика. Мальчика, который ни за что не ляжет в постель не помывшись и трепетно относится к кондиционерам для стирки. Ради него Тэ перенюхал все — на полках магазинов, чтобы ответить на вопрос: «Какой твой любимый?». «Запахи это важно…» — начал разговор Тэхён, а Чимина вдруг унесло в флэшбеки. С Тэхёном он дружит совсем по-другому. Без привелегий, похоти, без пьяных поцелуев, доказывая самому себе, что может, действительно может — иначе. Не усложняя лишними эмоциями и физическим контактом. С Тэхёном — размазывать мёд по печенью и делиться секретами. — Слово «Никогда» оно не… Не готический шрифт на холсте, заключённый в рамку. Это ощущается — болью. Когда осознаёшь, проживая раз за разом — мы больше не встретимся, не поговорим. Не сегодня. Не этим вечером. Не в эту минуту. Не сейчас. И даже не завтра. Никогда. И это никогда, оно со мной до конца. Постоянно. — Хреново. — Конечно. — Чимин?.. Ты спрятал что-то в пруду Сокджина? — …Предположим.

*

Последний общий сбор, празднование отъезда. Последняя бутылка — сапфировая, угловатая, с неотдираемой этикеткой. Чимин написал кое-что на салфетке, протолкнул пальцем в горлышко и — утопил, потревожив карпов. Юнги на прощание поцеловал в лоб, как ребёнка, с шелестящим «Спасибо за всё», что унесло ветром.