Её история

      Я не знала, что в нашей семье есть какие-то проблемы. Точнее, я не видела их. Да, мама с отцом часто ссорились. Но боже, кто не ругался со своим супругом, прожив в браке почти что пятнадцать лет? Я списывала это на типичное семейное отношение.       В семье нас было двое. Я и мой младший брат - Микки. Но он до сих пор плохо говорил, не то, чтобы понимать из-за чего взрослые ссорятся.       Отец был ярым патриотом и защитником прав военных. Каждый год ему предлагали разные контракты, которые могли длиться месяцами, пока мы с мамой надеялись, что он вернётся домой живым. А отцу все было не по чем. Он был в таких горячих точках, куда не сунулся бы опытный капитан с наградами потяжелее, чем у генерала.       Наверное, всё чаще они ругались именно из-за этого. Хотя, я так и не понимаю причину того, что послужило конечной точке в терпение мамы и началом ада лично для меня.       Я была обычной школьницей. Боже, да тогда мне было всего четырнадцать, о чём я могла ещё думать, кроме парней красавчиков. Точнее, одного парня красавчика.       Первое, что бросилось мне в глаза при встрече с ним, это его шевелюра. Тёмные кудрявые вьющиеся волосы чуть выше плеч. Они выглядели настолько великолепно, что я больше не могла здраво мыслить. Наверное, сейчас это и выглядит смешно, но тогда... Тогда я влюбилась в него настолько, что могла не спать ночами и просматривать его фотографии и видео на странице в фейсбуке.       Как я была удивлена, когда Томас заметил меня и начал ухаживать. Это было неописуемо. Те самые бабочки в животе о которых пишут, они чувствовали его даже на расстояние. В общем, я была влюблена. Школьница, которая попадает в лапы красавчика старше её на два года.       Именно в тот момент, когда я призналась ему в любви, моя мать решила все испортить. Испортить настолько, что Томас сделал свой выбор не в пользу меня.       - Мам, я дома.       Это было нашей традицией. Мама должна была знать, кто пришёл и когда, поэтому ввела режим "Заходишь-кричи". Со временем это вошло в привычку.       Я кинула ключи в стеклянную вазу рядом с вешалкой и сняла обувь.       Мама не ответила мне. Обычно она спускалась со второго этажа или звала на кухню, но в этот раз в доме стояла абсолютная тишина.       - Мам?       Я прошла через гостиную, где шла какая-то передача по телевизору и зашла на кухню.       Мой брат, Микки, стоял возле холодильника и что-то активно уплетал за обе щеки. Его рот и подбородок были перепачканы в чем-то чёрном.       - Микки, - я присела на корточки, чтобы понять, что он ест и увидела пригоршню ягод в маленькой ручке. - Малыш, ты почему здесь один? Где мама?       - Там, - он показал своим пальчиком на потолок, продолжая класть ягоды в рот.       Я не смогла сдержать улыбки, когда он протянул мне ручку и раскрыл свою ладонь.       - Вот.       Я хотела было взять пару ягод, как услышала грозный голос мамы позади себя.       Она возвышалась над нами с братом. Лохматая, без макияжа, в одной пижаме, которая плохо скрывала её живот. Тогда мама была на шестом месяце беременности и ребёнок в её чреве рос не по дням.       Она выглядела слишком плохо, только тогда я думала, что ей нужна помощь и отдых, а не родный сын на котором можно выместить злобу.       - Какого чёрта?! - тут же сорвалась она на крик, сканируя своими глазами происходящее. - Что ты наделал?       Мама сорвалась с места и словно злобная фурия налетела на Микки. Она ударила по его руке и ягоды тут же разлетелись по всему полу.       - Мам, ты чего? Он просто хотел ягод, - тут же заступаюсь я за брата, поднимаясь на ноги.       - Нечего! - ткнула она в меня пальцем и схватила Микки за руку.       Он всхлипнул и я поняла, что она делает ему больно.       - Что ты делаешь, мам?       - Не твоего ума дела, - фыркнула она и как можно резче притянула сына к себе. В её глазах было безумие, безумие вперемешку с отчаянием. - Сколько раз тебе повторять, Микки, - злобно шипела она, смотря на него. - Нельзя брать чужое без спроса.       Микки не понимал, что происходит. Он был слишком мал и никогда не слышал подобные речи от матери. Для него это было очень странно. Она его путала.       - Мама, успокойся, прошу.       Я порывалась подойти ближе, чтобы защитить брата, но собственная мать меня не слушала.       Она действовала быстрее, будто знала, что может не успеть.       Её рука с лёгкостью оттолкнула меня в сторону и я, запнувшись, полетела вниз. Не знаю, чем я приложилась, но боль была невыносимая.       Я слышала и видела всё, что она делала, но не могла помочь собственному брату, потому что не в силах была сопротивляться.       - Ты - никчёмный маленький засранец! - кричала она, вонзая свои ногти в его нежную плоть. - Это было не для тебя!       Микки заплакал. Он рыдал в голос, потому что не мог понять, не мог сказать маме, что ему больно, чтобы она перестала.       Её это только злило.       - Мама, не трогай его, - молила я, чувствуя, что и по моим щекам уже текут слёзы.       - Заткнись! - рявкнула она.       И если я могла заткнуться, прикрыв рукой рот, то Микки нет.       - Достал! Хватит орать! Закрой свой рот! - продолжала кричать она так, что дух выбило бы у любого.       Я старалась. Я действительно пыталась подняться на ноги и добраться до брата раньше, чем она сделает это. Но как бы я не старалась, боль сковывала меня, я задыхалась в собственной агонии.       Я видела её взгляд и последнее, что запомнила, это глотающего слёзы родного брата и руку матери, которая покончила с ними.       Она ударила Микки. Ударила так сильно, что тот упал бы на пол, если не мертвая хватка матери.       - Нет! Не надо! - умоляла я.       Но она не слушала.       Второй удар выбил остатки слёз и его голова запрокинулась назад, но Микки все ещё удавалось держаться на ногах, благодаря человеку, которой должен был быть защитником, а не палачом.       - Мам, мам, хватит. Остановись.       Я задыхалась от собственных слёз. Я буквально ползла к ним, чтобы заставить её одуматься. Попытаться сделать хоть что-нибудь. Оторвать её руку от его кожи и закрыть собой. Я бы сделала это. Сделала бы.       Не знаю, до сих пор не знаю, что вселилось в мою мать, но ненависть пожирала её и она решила забрать с ней и моего брата.       Третий удар выбил ему зуб. Не думаю, что Микки был в сознание.       Она решила перейти от пощёчин к кулакам.       На четвёртый, мама тяжело вздохнула, и будто делает обычную работу, ударила его по голове. Она отпустила его руку, он больше не сопротивлялся, не мог.       - Боже, что ты делаешь? Микки? Микки, малыш?       - Отойди, - она отмахнулась от меня, как от кучи неприятностей, которые мешают ей закончить начатое.       - Будешь теперь меня слушаться?! - продолжала мама, высказывая ребёнку, который не шевелился своё недовольство.       Она опустилась на колени, ей мешал живот. Мешал, но не настолько...       Наверное, это было в состояние аффекта. Когда ты не можешь остановиться. Когда истинная цель оправдывает средства. Она вбила себе в голову, что должна проучить сына. Она думала, что поступает правильно. В тот момент её не мучила совесть. Она забыла про неё. В тот момент, я потеряла маму и саму себя.       Я тянулась к Микки. Я цеплялась пальцами за его носочки. Я хотела защищить своего брата.       - Будешь, - она схватила его за плечи и начала трясти. - Слушаться?       Голова Микки болталась, как тряпичная кукла. Он не реагировал.       Я не видела дышит ли он. Слёзы не позволяли увидеть картинку чёткой.       Она трясла его так сильно, что мне казалось, будто маленькие косточки уже должны были сломаться под натиском взрослого человека.       Так и должно было быть.       - Мама, ты его убьёшь!       Мама остановилась только когда её силы кончились и она запыхалась. Только тогда она словно очнулась.       Я думала, что не всё ещё потеряно, что мы можем спасти Микки. Но мама была уверенна, что с ним все в порядке.       - С ним все отлично, Лина, - улыбалась она. - Он просто испачкался.       Я думала, что она сошла с ума.       Она подняла его на руки и начала укачивать у себя на груди.       - Мы сейчас его отмоем и он будет как новенький. Мой малыш, - смеялась мама. - Вставай. Чего разлеглась? Поможешь мне. Вставай.       Она не понимала, что наделала. Наверное, собственный мозг заблокировал реальную картинку, чтобы восприятие не исказилось, а всё осталось точно таким же как до этого.       Я не могла встать, ощущая, что с ногами что-то не так. Я думала, что мама постаралась толкнуть меня и тем самым избавиться ещё и от дочери. Ноги не слушались, а боль отдавала где-то в животе.       - Не дури, - просит мама, словно всего этого не было минуту назад. - Давай, вставай, копуша. Где ты только умудрилась упасть?       Она наклоняется и без особых усилий, словно эта женщина не беременна и не держат на руках моего брата, помогает мне подняться с пола.       Я стою на ногах, шатаясь. Смотрю на брата, который распрастался у мамы на груди. Одна его рука вырывается и свисает вниз.       - Мама, - я чувствую, как новая порция слёз подкатывает к глазам. Горло жутко саднит от криков и я могу лишь умолять её. - Ты его убила. Мама. Что с ним? Он... он жив?       Мама удивляется моим словам, она смотрит на мой рот будто из него вылетел целый рой пчёл.       - Что ты такое говоришь? - она переводит свой взгляд на Микки и наклоняется к его губам, чтобы услышать хоть что-то.       Мы стоим в тишине какое-то время. Я стараюсь держаться. Я пытаюсь поверить, что ещё не всё потеряно. Но вместо действий, вместо криков и набранного номера помощи, я лишь жду, когда мама вынесет свой вердикт. Я боюсь пошевелиться. Глубже вздохнуть. Даже боль уже не такая сильная, как её последние слова.       - Он жив, дуреха, - в собственной манере отвечает мама. - Просто измазался в ягодах, говорила же ему не трогать ничего из холодильника.       Я облегчённо вздыхаю и, кажется, теряю бдительность. Нет, на самом деле, я просто верю ей на слово.       Мы всё же поднимаемся на второй этаж в ванную комнату. Я через боль, а мама с сыном на руках.       Она включает воду и ждёт пока та нагреется. Аккуратно кладёт Микки на пол и снимает с него одежду.       - Ну ка, помоги, - произносит она. - Подними его и усади в ванную.       Я сглатываю, чувствуя как кожу лица стянуло от слёз.       Микки не шевелится. Но стоит мне упасть на колени, как я отчётливо вижу, что его грудная клетка поднимается. Он дышит.       - Боже, - шепчу я.       - Лина, ну же. Его надо отмыть, - подгоняет меня мама.       Какая-то доля меня успокаивается. Я могу хоть и не расслабиться, но выдохнуть.       На голове у Микки сразу же выскакивает огромная шишка. Но это не главное. Я не узнаю его лица. Нос словно изогнулся в другую сторону, на губах запеклась кровь, под левым глазом щеку раздуло настолько, что я не вижу даже века. Чёрный след от ягод все также рамазан по подбородку. За что тебе это? За проклятые ягоды?       Я всхлипываю, но все же беру маленькое тельце брата и, превозмогая собственную боль, осторожно опускаю его в ванную.       Вода тёплая. Она поможет ему восстановиться. Поможет пережить это. Я уверенна.       - Вот так, малыш.       Мама кладёт под его голову полотенце, тем самым делая из него подушку, зачерпывает в ладони воду и начинает поливать грудь Микки. Она делает это с такой заботой, будто ничего не происходило. Словно эти удары наносила не она.       - Мама, - я снова зову её, пытаясь понять. - Мама, что ты наделала?       Но она не слушает.       Не слушает и тогда, когда крохотное тельце брата начинает изгибаться в неестественном положение, а из его рта выползает маленькая струйка крови.       Не слушает, когда я пытаюсь вытащить его из ванны и бежать куда глаза глядят.       Не слушает, когда Микки делает последний весомый вздох и его душа оставляет тело.       Я в полной растерянности смотрю на напряжённую спину Каролины. Кажется, будто она даже не дышит, стоит ей закончить свой рассказ.       Всё, что угодно. Я думала о чем угодно, но не знала, что это может выльеться вот в такое...       В горле пересыхает, а язык не поворачивается, чтобы хоть что-то произнести. Её нужно поддержать. Дать ей уверенность в том, что я не осуждаю. Да и за что? Как четырнадцатилетняя девочка могла помешать полоумной матери?       Какой-то глупый голос в голове твердит, что могла. Но я тут же отгоняю его в сторону.       - Каролина...       - Это ещё не всё, - перебивает она меня. - Ты должна дослушать.       - Хорошо, - тихо отвечаю я, как можно крепче хватаясь за одеяло и сжимая его.       Мне нужно дослушать. Я же хотела узнать, почему она такая, что с ней произошло. Но кажется, будто и этого мне уже достаточно.       Она заставила меня молчать. Сказала, что если я расскажу кому-то, то непременно лишусь дома и семьи. В то время, да, именно в то, семья для меня была привилегией. Я смотрела на детей из приюта и мне хотелось рыдать. Я искренне им сочувствовала и точно не хотела попасть в такое же место.       Поэтому, да, она заставила меня молчать. А я в свою очередь поклялась, что никто об этом не узнает.       Я понимала, что она всё осознавала, что роль спокойной беременной матери - актёрская игра. Вот только тело моего брата она вывезла в лес и закопала его среди деревьев и кустарников. Безымянная могила, которая стала для Микки концом.       Через несколько дней, мама позвонила отцу и рассказала ему слезливую историю о том, что Микки сбила машина, сбила на смерть. Он, конечно же, поверил ей. Уж не знаю, как горевал папа, но я слышала, даже сидя на лестнице, как он ввыл в трубку в гостиной.       Может быть, я и была монстром, храня ужасную тайну и горевала по брату, но у меня язык не поворачивался сдать собственную мать, которая к тому же ждала ещё одного сына. Тогда я не думала о том, какая судьба уготована ещё одному наследнику. Меня пожирал стыд, вина и бессилие. У меня начались мигрени. Каждую ночь, стоило мне всё же уснуть, меня мучили кошмары. Я видела брата, его разбитое лицо и хрупкое сердце, что больше не билось.       Всё становилось только хуже.       Приехал отец. Он начал прикладываться к бутылке. Странно, но мой папа ни разу не спрашивал, где похоронен его сын. Его будто не интересовало это. Сам факт того, что он потерял, словно уже давало ему право пить из горла и засыпать на полу. Но его надежда ещё жила в животе у жены. Он боготворил будущего малыша, целовал маму с ног до головы. Они даже могли смеяться, пока его голова утыкалась в её живот и он разговаривал с сыном.       Меня же от этого тошнило. Притворная картинка идеальной семьи - была лишь картинкой.       Я сбегала из дома, чтобы как можно больше быть с Томасом. Он видел, что со мной что-то происходит, но никогда не лез не в свое дело. Наверное, он уже тогда знал, что рано или поздно обо всём узнает. Я не могла ему лгать. Меня словно прожигали изнутри, царапали кожу, задевая внутренние органы. Я надеялась, что это пройдет. Я верила в это. Хотела даже забыть. Боже, я очень хотела это забыть.       Но один раз вернувшись домой раньше положенного, я услышала разговор родителей.       - Милая, я всё понимаю, но он этого не заслуживает, - голос отца доносился со второго этажа. Скорее всего, дверь в комнату родителей была не закрыта.       - Да о чем ты? - отвечала ему мама. Было слышно что ей не нравится тема разговора.       - Ты не можешь назвать нашего сына тем же именем, что и... - отец оссёкся. Он не мог произнести имени брата, после того, что случилось.       - Могу, - язвительно продолжала она. - Микки - прекрасное имя и наш новый сын будет носить его с гордостью.       - Боже, что ты несёшь? - противился отец. - Ты хоть понимаешь, что называя его также, можешь навлечь на него ту же участь.       Мне хватило этого. Хватило того, что мои родители спятили. Моя мать была не в себе. Она потеряла ребёнка, убила его собственными руками, но жила так, словно его действительно сбила машина. А теперь, ещё и ко всему прочему решила назвать малыша тем же именем.       Я понимала, что больше так не могу, но и бежать в полицию у меня не получилось бы.       Поэтому, я выбрала, как мне казалось, верный вариант, пришла к Томасу.       Он долго утешал меня, целовал, обнимал. Не знал, что произошло, но всё равно был рядом. И тогда, в тот момент, я не придумала ничего лучше, как освободить себя. Рассказать кому-то ещё, кто поймёт и простит. Кто будет рядом не смотря ни на что. Я безоговорочно верила Томасу. Он был для меня всем. Моё сердце принадлежало лишь ему. Я понадеялась, что он останется.       - Как ты могла?! - первое, что я услышала от своего парня.       Он отскочил от меня так далеко, будто это я убила брата.       - Но... Томас... Я...       - Нет, нет, нет, - парень, которого я знала, исчез. Он испарился так быстро, что вся реальность оказалась выдумкой. - Ты - чёртова сука. Как ты могла? Это же ребенок. Почему ты не остановила её?! Чокнутая стерва!       Он обвинял меня. Плевался. Оскорблял. Выставил меня виноватой. Разорвал всё во что я верила. Разбил мне сердце, которое уже кровоточило.       - Я сообщу в полицию.       Это было последней каплей, после которой, он грубо схватил меня за руку и буквально вытолкал за дверь своего дома.       - Томас, постой. Не надо. Не надо идти в полицию, - умоляла я его, пока вновь проявила слабость, захлебываясь слезами. - Моя мама... Она беременна. Не делай этого. Пожалуйста.       На мгновение мне показалось, что он задумался. Стоя в дверях своего дома, Томас смотрел в мои глаза и искал в них что-то. Он пытался найти нечто, что помогло бы ему понять и возможно, простить. Но видно, так и не нашёл.       - Я не могу молчать, - это было последнее, что он сказал, перед тем, как закрыть дверь.       В тот момент мир больше не представлял для меня значимость. Ещё тогда я поняла, что потеряла то, что ценила сильнее всех. Я доверилась ему, а он не смог довериться мне.       Наверное, сейчас я могу его понять. Кто будет хранить такую тайну? Сумасшедший, да и только.       Через несколько дней мою маму арестовали, они выбили из неё признание, нашли безымянную могилу брата и поклялись, что засадят её надолго.       - Что ты наделала? - поморщившись, спросила она, когда мы с отцом навестили её в тюрьме.       Я не ответила. Передала трубку папе и пока мама обвиняла меня во всех грехах, решила, что больше не могу так. Да и не хочу.       Через два месяца мама родила сына, его передали отцу. Естественно, он был вообще не при чем. По-началу, казалось, что всё налаживается. Папа уделял все внимание сыну, назвал его Микки, решил, что так будет правильно, хотя сам отказывался. Но мне было плевать. Уже тогда мне стало всё равно кто и что думает. Люди показывали пальцем, говорили, что я убийца. Они не смеялись, нет, лишь обходили стороной.       И когда мне исполнилось пятнадцать, я уже не могла контролировать то, что делала.       Я стала той, кто прожигает эту жизнь. Меня обвиняли, мучили, избивали и я решила, что пора это прекращать.       Поменяла себя. Вывернула наизнанку. Больше не было той милой доброй девочки, я превратилась в самую опасную девчонку в школе. Меня боялись и уже по-настоящему. Отца я ни во что не ставила. Сбегала из дома всякий раз, стоило новому брату начать плакать и просить титьку. Я напивалась и отключалась у кого-нибудь на вечеринке. Трахалась с мало знакомыми людьми. Могла показать сиськи в общественном месте. Для меня люди больше ничего не значали. Никто не мог остановить меня. Я шла под откос. Неуправляемая, сумасшедшая сука, которая готова идти по головам, стоит тебе посмотреть как-то криво.       И меня вполне это устраивало. Меня выгоняли из школ, не хотели брать в новые.       Папа суетился. Пытался наладить жизнь, сводить концы с концами. Он же больше не мог ездить в свои командировки, ему нужно было смотреть за детьми, один из которых ещё даже ходить не научился.       Он действительно пробовал многое. Никогда и пальцем меня не трогал. Всегда винил мою мамашу. Оплакивал сына, меняя другому памперс. Стал и папой и мамой. Ценил то, что имеет. Ценил... Пока не узнал, что его дочь идёт по стопам матери. Я столько раз была в полицейском участке, что даже и не сосчитать. Он забирал меня, привозил домой, пытался поговорить, не важно в каком состоянии я была. Он пытался.       Но терпение лопается, а сильный дух в конце концов ломается.       Не знаю, что был за день, но тогда я первый раз оценила весь спектр ощущений от ремня. Он бил меня так долго, что казалось, я не смогу ни то, что сидеть, даже лежать.       Я добилась своего. Добилась от собственного отца, который столько сил и времени пытался помочь мне.       В шестнадцать у меня случился выкидыш и это стало последней каплей.       Он бил меня всю ночь. По животу, по груди, по лицу. Сплевывал и снова бил. У меня было столько переломов, что за всю жизнь у людей столько и быть не может.       Я терпела. Все равно шла наперекор. Думала, что никогда не прогнусь. Особенно под отца.       Ошибалась.       Однажды отец попросил остаться с Микки, пока он ходит за продуктами. Я согласилась, не хотела получать за это.       И стоило мне найти мелкого на кухне, перепачкованного в арахисовой пасте, все вернулось на круги своя.       Я упала на колени перед ним. Он смотрел на меня и не понимал, что происходит. Микки было тогда пять, а этому не исполнилось ещё и двух.       Я не знаю, как правильно это назвать. Но столько я в жизни не рыдала. Думала, что да, но оказалось иначе.       А он, этот маленький пухлый комочек прижался ко мне и сам заревел. Мы проплакали с ним, пока не вернулся отец. Я обнимала его, в ответ он делал то же самое. Микки стал для меня всем. Я понимала, что плачу по другому брату, но не хотела терять и этого.       Не скажу, что я сразу же стала образцовой девушкой. Нет. Всё не так. Мне пришлось приложить не мало усилий, чтобы выйти из того состояния. Отец оплачивал психолога. Я стала меньше устраивать беспредел и всё больше проводила времени с братом.       Но это не отнимало простого факта. Меня до сих пор ненавидили и считали убийцей.       Папа решил, что с нас хватит. Он забрал документы и перебрался в эту глушь. Только вот лучше не стало.       Да, здесь меня никто не знал. Можно было начать с чистого листа. Он изменил фамилию и нам в том числе. Были Докинс, стали Холидей - девичья фамилия его матери.       Вскоре отец устроился на новую работу. И вроде всё стало налаживаться.       Я притворялась тенью в новой школе. Все думали, что я просто зашуганная девчонка с множеством комплексов и загонов, которую папаша привёз из захолустья похуже этого городка. Я же старалась не выделяться. Лишь бы отец был доволен и думал, что со мной всё хорошо.       Но некоторые решили, что если я не защищаюсь, то буду лёгкой мишенью. Нашли неудачницу вроде меня.       Они начинали с малого - оскорблений, шуток, пощёчин, старались игнорировать меня. Позже, это переросло в откровенное издевательство. Я не защищалась. Не было смысла. Не хотела, чтобы меня снова выгнали из школы, шла домой - обрабатывала раны, скрывала их плотным слоем косметики и утром шла в эту обитель, где всё повторялось.       Единственной проблемой для нашей семьи стало пристрастие отца к бутылке. Алкоголь многое отобрал у него, в том числе позволял думать, что он может поднять кулак на собственную дочь.       Моей же целью стала безопасность Микки. Я готова была получать сполна, только чтобы не страдал он...       - Это моя история, - хрипло отзывается Каролина. - Это то с чем я живу уже шесть лет и буду жить всегда, Алекс... А теперь, мою мать решили выпустить и я боюсь того, что может быть дальше.