Закрытый пансион Шэйди Хилл

После третьего урока Хао и Тэрэ аккуратно собирают все книги, полученные в библиотеке, и складывают их в рюкзаки. Тихий шум коридора сливается с мягкими шагами и негромкими разговорами. Они сперва идут по холлу, затем выходят на оживлённый двор, направляясь в общежитие, чтобы оставить там ненужные на сегодня учебники, а после отправляются в столовую пансиона. Время обеда. Внутри тепло и уютно, запах свежеприготовленной еды наполняет пространство и лёгкие всех присутствующих. Проголодавшиеся ученики снуют вокруг, набирая себе обед и Чжан с Кимом тоже следуют их примеру. За столиком возле окна наблюдается Гонук, сидящий в гордом одиночестве, и двое его соседей правильным считают присоединиться к нему. На лице Пака при виде них ясно отражается непонимание вперемешку с удивлением, и это вполне справедливая реакция, поскольку когда утром он уходил на занятия, ситуация всё ещё оставалась неразрешённой. Тэрэ ведёт себя как ни в чём не бывало – с мягкой улыбкой на больших губах он деликатно накладывает младшему в тарелку закуски от своей порции, что заставляет Гонука запутаться только сильнее, а Хао решает сделать шаг навстречу и извиниться за вчерашнюю грубость перед Паком. – Я вчера был слишком резок, прости. – слова раскаяния слетают с уст подозрительно легко, хотя раньше для Чжана было трудно признать свои ошибки, обнажив перед кем-то своё сердце. Но сейчас он чувствует внутри некую невесомость, словно груз с плеч снят и испарилась тень последних сомнений. – Всё в порядке, – былая обида на лице Гонука сменяется дружелюбием, но всё же с оттенком лёгкого недоверия. Он переводит внимательный взгляд с одного соседа на другого, а потом вкрадчиво интересуется: – И всё-таки мне вот что любопытно... Как вы двое помирились? – Не задавай вопросов, ешь давай! – Тэрэ внезапно суёт в рот обескураженному Паку свой начатый сендвич, тем самым давая понять, что данная тема закрыта. И, честно говоря, Хао чувствует небольшое облегчение. Он не мастер выяснять отношения и изъясняться перед кем-то – утренний первый шаг дался ему действительно тяжело, и он благодарен Киму за чуткость и избавление его от необходимости вдаваться в подробности перед Гонуком. А последнему, видимо, эти самые подробности и не нужны, учитывая, что он уже лезет в тарелку Тэрэ, пытаясь украсть фрикадельку. Ким резко шлёпает младшего по руке, укрывая свою тарелку от потенциального воришки: – Хей! У тебя своя порция! – Но твоя всегда вкуснее, – канючит Пак, а Чжан молча наблюдает за идиллией двух друзей. Его плечи впервые за день расслабляются. Он отламывает кусочек хлеба, ощущая как странное тепло разливается в груди – тепло от этого простого, такого непривычного для него чувства – принадлежности. Пусть пока шаткой, пусть новой. Но он здесь. Он не один. – Можно попробовать твоих жареных сосисок, Хао? – непосредственность, присущая только Гонуку, возвращает Чжана в реальность. Пак хлопает ресницами, глядя с такой надеждой, способной растопить даже айсберг. А Хао не айсберг. Он всего лишь человек, который сам не ведал того, как тосковал по нормальным человеческим взаимоотношениям. По дружбе. И когда он отвечает, его голос звучит спокойнее и теплее, чем он ожидал: – Конечно, Гонук... Тебе можно всё. Хао ловит благодарный взгляд Тэрэ, который с жадностью набрасывается на свою порцию фрикаделек, явно не желая делиться. Гонук с радостным крошечным "ура" тянется к тарелке Чжана, а он откусывает хлеб. Он тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой, и на вкус как надежда. Тепло от тарелки с жареными сосисками и тушёными овощами приятно согревает ладони Хао. Смех Гонука, такой же лёгкий и пузырящийся, как газировка в его стакане, смешивается с язвительными, но уже беззлобными подколками Тэрэ. Они спорят о гитарном рифе из новой песни – Тэрэ тычет вилкой в воздух, изображая игру, а Гонук заливается, утверждая, что это больше похоже на то, как его младшая сестрёнка колотит по кастрюлям. Атмосфера за их столиком мягкая, почти сиропная, пропитанная запахом специй и недавним примирением. Именно в этот момент его взгляд, скользящий без цели по шумной столовой, натыкается на диссонанс. У сервировочной стойки стоит парень. Высокий. Поразительно красивый, но красота эта – хрупкая, болезненная, словно тонкий фарфор, готовый треснуть. Резкие скулы, благородный разрез глаз, но под ними – глубокие, лиловые тени, будто синяки. И худоба... неестественная. Форма, одинаковая для всех, висит на нём мешком, подчёркивая острые углы плеч. Его руки – длинные, бледные пальцы с выступающими суставами – дрожат заметно, даже отсюда. Но не от страха. От истощения? От напряжения? Он нагружает поднос. Не один. Два. До отказа. Супы в глубоких мисках, горы риса, порции мяса, салаты, десерты. Башни еды, качающиеся на дрожащих руках. Хао невольно замирает, кусок хлеба застыл на полпути ко рту. "Кто столько съест?" – проносится мысль. Ответ приходит мгновенно. Парень разворачивается и, сгибаясь под нелепой тяжестью, направляется не к свободному столику, а туда, куда Хао предпочитал не смотреть. К островку безупречности и презрения. К столу элиты. Ханбин сидит, отстранённый, будто вырезанный из другого снимка. Он смотрит куда-то мимо тарелки перед ним, бледные пальцы бесцельно крутят вилку. Его привычная язвительность и уверенность куда-то испарились; после библиотеки он кажется призраком самого себя – задумчивым, ушедшим вглубь. Рики что-то шепчет на ухо Гювину. Тот хихикает, скаля белые зубы. Мэттью с аппетитом спортсмена уплетает свой обед. Руи, со всё ещё едва заметной краснотой на шее (вчерашний подарок от Хао) с брезгливым видом ковыряется в своём салате. Но все они – картина самодовольства. Под непринуждённый фон болтовни своих новых друзей, как он называет их пока только мысленно, фокус Чжана вновь возвращается на худощавого парня. Тот медленно подходит к элите. Дрожь в его руках усиливается, когда он с трудом начинает переносить порции с подносов на столик перед "хозяевами": суп ставится перед Рики, рис – перед Гювином... И тут Хао улавливает обрывки фраз, долетевшие сквозь общий гул столовой: – ...не это, идиот. Я же чётко сказал мисо, а не том-ям. – злобно шипит Рики, даже не удосуживая парня взглядом, и тычет в свою тарелку пальцем с безупречным маникюром. Голос холодный как лезвие. – Если у тебя так плохо с памятью, что ты элементарных вещей не запоминаешь, – вторит другу Гювин с натужной важностью, разглаживая белую салфетку на коленях. – Заведи хотя бы блокнот. Или на руке пиши. – он презрительно осматривает дрожащие ладони паренька, ставящего перед ним тарелку с говядиной в кисло-сладком соусе. Мерзкий сдавленный смешок вырывается у Мэттью. Руи лишь поджимает губы. Ханбин... Ханбин просто смотрит в свой обед. Ни слова. Ни жеста. Будто происходящее рядом – фон, не стоящий его внимания. Хао чувствует, как что-то тяжёлое и горячее притаивается у него в животе. Его собственные руки вдруг становятся ледяными, сжимаются в кулаки. Он видит, как бледное лицо слуги заливает краска стыда, как он гулко сглатывает слюну, пытаясь завершить то, что от него требуют, избегая взглядов. Что раздражает больше всего, нет, не поведение этих богатеньких выродков – это вполне достойный их ничтожности поступок. Реакция, а вернее полное её отсутствие у свидетелей этого представления вызывает больше раздражения и гнева. – Тут что, – голос Чжана звучит слишком громко и резко, перебивая оживлённую беседу Тэрэ и Гонука о рок-фестивале, в котором примет участие первый. Оба соседа замолкают, поворачиваясь к нему. – Слуги есть? Пешки? – он кивает в сторону разворачивающейся сцены. Ким и Пак мгновенно меняются в лицах. Улыбка Гонука гаснет, как выключенный свет. Глаза его становятся настороженными, почти испуганными. Тэрэ глубоко хмурится, его взгляд скользит к столу элиты, а потом обратно к Хао. – Можно и так сказать, – бросает он тихо, но твёрдо. Его тон теряет всю свою привычную ершистость. Он отодвигает свою тарелку – аппетит явно пропал. – Но это... сложно. И лучше не лезь. Серьёзно, Хао. Это тебя не касается. – Да, Хао-хён, – добавляет Гонук шёпотом, наклоняясь ближе. Его чёрные глаза в обрамлении напуганно затрепетавших ресниц практически умоляют. – Пожалуйста, не обращай внимания. Так бывает... Ничего не изменишь. Чжан не отвечает. Он смотрит на худого парня, который, завершив свою унизительную миссию, берёт пустые разносы, и почти бегом удаляется прочь, спотыкаясь; его хрупкая на вид спина – воплощение сжавшегося от боли достоинства. Потом Хао переводит взгляд к элите: Рики с насмешкой ковыряется в "неправильном" супе, Гювин что-то язвительно бросает вслед удаляющейся жертве, отчего Мэттью по-идиотски смеётся. Руи отворачивается, а Ханбин всё так же молчит, смотря в окно. Его совершенный профиль сейчас каменный, отстранённый. Внутри Чжана кипит. Это не просто гнев, а белая обжигающая ярость. Это чувство знакомо ему до боли. Унижение, прожигающее душу насквозь. То самое ощущение, когда на тебя смотрят как на кусок грязи, как на никчёмную вещь. Его пальцы, длинные и сильные, судорожно сжимают край стола, костяшки белеют от напряжения. Он буквально может слышать, как горячая кровь стучит в висках, перекрывая шум в столовой. Несправедливость. Наглая, циничная, укоренившаяся подобно древнему дереву. И самое страшное – покорное молчание окружающих. "Так бывает". "Ничего не изменишь". Эти слова отдаются эхом в ушах, смешиваясь с далёким мерзким смешком Мэттью. Хао сидит, но внутри буря. Буря, которая только начинает набирать силу.