Не здесь

      Надписи в дневнике создаются уже дотошно привычным, чуть витиеватым и узорчатым, достаточно ровным, почти каллиграфическим почерком, но не смотря на хорошее начало, написание букв временами меняется и становится почти не разборчивым, можно сказать врачебным. Текст шёл буквально ни о чем: то сначала о погоде, а потом резко сменялся на воспоминания или вообще о том, что болело на душе и почему. И всё это с резкими, внезапными переходами. Разве что выделяется неровная фраза «моя жизнь — кусок дерьма».       Лампа временами начинала сильно мигать, а свет становился тусклее и тусклее. Иногда, когда это начинало порядком раздражать и писать было совсем трудно, Максим переставлял её в разные части стола. На короткое время это, конечно, помогало, а потом всё начиналось заново, словно в каком-то загадочном цикле.       От переизбытка эмоций пульс немного болезненно отдавался где-то в глубинах головы, медленно холодели пальцы рук, тряслись ноги в странном бешеном ритме. И это добавляло своеобразный азарт и накаливало интерес.       Иногда парень улыбался, будто вспоминал что-то весёлое и светлое. Хотя это было именно так и от этого становилось лучше и немного легче, чем обычно. Сейчас, в этой темноте ночи было совсем не страшно, всё равно все давно спят и видят десятый сон.       В глубине души он немного нервничает и боится завтрашнего дня, словно в этот день намечается его казнь. Но это не было, ещё не время, хотя, можно было бы и устроить и такое представление. Но немного позже, нельзя просто никого расстраивать. Он ненадолго отвлекается от письма и смотрит на весь беспорядок, что творился на столе.       Пора бы давно убрать, а лучше помыть грязные чашки и выкинуть весь чёртов бесполезный хлам нахуй, но осматривая в очередной раз кислотно яркий жёлтый фантик из-под какой-то, наверное такой же кислой, конфеты становилось всё равно. Ничего не испытывалось по-настоящему, словно на лице была какая-то маска.       Максим снова поднимает глаза на окно, а за ним уже светлеет утренняя заря. Он удивлённо смотрит и протирает глаза, словно всё это какая-то галлюцинация. Но еле заметное свечение, виднеющееся из-за низких хрущевок никак не пропадало. Скорее наоборот, почему-то кажется, что оно стало немного ярче, чем было пару мгновений назад.       Совсем вдали запели и засвистели свои скромные мотивы какие утренние птицы, быстро пролетая крошечной, еле заметной чёрной тенью в воздухе. У них наверняка тоже были какие-то дела, как и всего живого и дышащего.       Все нормальные люди ещё спят, ни одного похожего на них силуэта у узеньких дорог и тропинок не видно. Это на самом деле и не так важно, ведь в ячейку «адекватных и нормальных» Иртышский точно не входил, в этом парень твёрдо уверен.       Он судорожно вдыхает спёртый и чуть кисловатый воздух, пора бы снова проветрить помещение. Но до этого всё никак не доходят руки, тот самый завтрашний день точно наступил и уже давно. За него было немного, совсем чуть-чуть тревожно, как бы не накосячить и натворить дел опять.       Общество, различного рода толпы всегда вызывали в парне очередную волну паники и беспричинного сильного страха. Ему всегда казалось, что все смотрят на него с неким призрачным и тошнотворно липким осуждением. От всех подобных мыслей он терялся, начинала сильно гудеть и кружиться голова. Общество для Максима было похоже на странное пугающее и огромное, бесформенное, как куча странной вязкой грязи, существо со злобными глазами, коих было сотни, нет, тысячи, если не больше. А их, скорее всего, точно больше. Столько же пар глаз, сколько всего людей в этом мире.       Постепенно заря пробиралась всё выше и выше, даря миру светлое рассветное небо вместе с только что проснувшимся солнцем. Мокрые от вчерашнего сильного дождя крыши домов чуть заметно сверкали и переливались. Да и с некоторых балконов тоже отбрасывались ясные утренние светлые лучи. Везде солнце стремилось оставить свой след, будто вот-вот и испарится скоро. Парень хотел бы посмотреть сейчас на время, но понимал, что сейчас, именно сейчас, оно не имело никакого значения. Страшное завтра уже давно наступило вместе со всеми возможными последствиями.       Максим дописывает текст в дневнике фразой «сегодня пора бы умереть, так и сделаю» и откладывает его в ящик. Там он наблюдает множество всякого такого же хлама от небрежно валяющихся рядом с пустой игольницей булавок до давно нерабочего пыльного и старого микрофона. Неплохо было бы разобраться в этом ебанном бардаке, но планов было слишком много, а сил что-то полезное сделать совсем мало.       Опять поднимает глаза на стол и аккуратно берет в руки сразу по несколько чашек. На дне их уже спокойно покоились в засохшей кофейной гуще старые трупики мух в различных позах. Можно было бы даже зарисовать такое произведение искусства, если только от одного такого вида не хотелось блевать.       Он медленно прошёл на кухню. Там тот же беспорядок, что был вчера, на рваном линолеуме виделись какие-то пятна, нельзя было сказать точно можно ли их отмыть. Грязь вообще здесь была повсюду и настолько часто попадалась в глаза, что стала частью жизни.       Вода быстро льётся неровной прозрачной лентой из ржавого старого крана на аккуратно сложенную стопку тарелок. Поверх них Максим пытается оттереть старую, давно вьевшуюся грязь на стенках и доньях чашек.       И это частично удаётся, кое-где до сих пор проглядываются бледные коричневые разводы от пятен, но теперь-то кружки имеют более-менее приятный вид. Парень чуть заметно, уголками губ улыбается, хоть раз в жизни он сделал что-то очень хорошее и полезное.       Он ставит помытую посуду в один из настенных шкафов, тарелки вымоет потом, не сейчас. В данный момент почему-то на душе становилось так по-хорошему спокойно, не чувствовались тот липкий страх за неизвестность будущего и сжигающее чувство вины.       За окном, не смотря на то, что на кухне оно не выходило на сторону солнца было светло. Но небо было совсем серым, сизым, как перья городских голубей, скорее всего опять пойдёт дождь. Видимо погоде было мало длинных и глубоких грязных полос воды на дорогах внутри улиц. — Доброе утро. — тихий заспанный голос звучит из-за дверей кухни, Максим поворачивается навстречу ему. — Ага, доброе. — бубнит себе под нос он. Нет, он не был не рад новому дню, просто не знал что ещё надо говорить и стоило ли это того. — Думаю сегодня не выйдет. Видишь какая погода. — Матвей подходит ближе к окну и, опираясь на подоконник ладонями рук смотрел в даль летнего утреннего пейзажа, где уже медленно спадала скромная туманная роса. — Да, мрачно. — в глубине души Иртышский усмехается и улыбается, от уха до уха, так как сегодня его не поведут в город кишащий множеством толп. Тем более сегодня выходной, значит, их было бы очень много. — Давай тогда чем-нибудь в квартире займёмся? — решил взять инициативу на себя Тумов, он чуть заметно улыбался и довольно жмурился. — Только не уборка, пожалуйста. — взмолился Максим, узнавая этот чёртов жуткий взгляд, свойственный, по его мнению, лишь демонам. — Что угодно, но не это, я тебя умоляю, не надо строить мне эти глаза. — Да ладно тебе, я не об этом даже. — он совсем отвернувшись в сторону тихо засмеялся. Конечно, уборка бы не помешала этому месту, но сегодня было как-то совсем лень. Да и только утро, зачем пытать начало дня этой заварушкой. — Я не собираюсь угадывать что у тебя на уме, говори если хочешь. — Максим закатывает глаза, хотя на самом деле ему было очень интересно, что же там будет. Наверное что-то… что-то что точно нельзя предсказать. — Ну ладно. — по его движениям Иртышский предположил, что Матвей о чем-то сильно задумался. Он внимательно наблюдал за ним, будто ожидал, что Тумов сделает что-то очень плохое.