Захватить весь мир для тебя

      День сливается с ночью, вечер с утром, дешёвый кофе со слезами, еда и сон же исчезли из повседневности. Просыпаясь рано утром, принц одевается, чистит зубы, выпивает кружку чего-то чёрного или коричневого и идёт навещать, по дороге плача. Сидит двадцать минут с любимым: обнимает и успокаивает, успокаиваясь тоже.              Сейчас, когда он чувствует себя живым только рядом с любимым, всё превращается в кашу. Мучительную, слишком обжигающую и настолько густую, что, кажется, Фуэ́го в ней тонет и вовсе нет из неё способа выйти, спасения.       Приходя обратно в свою тесную комнатушку, по сложившемуся обычаю он падает на пол и плачет от бессилия и боли. Рыжеволосый знает, что там. Он был в подобной лаборатории и знает систему их работы. Каждый раз, успокаивая, парень понимает, что не может сказать точно, когда всё это пройдёт. Может быть, через неделю, или через месяц, или через год.       В особо тяжёлые моменты принц впадает в отчаяние, желая просто закончить это всё. Раз и навсегда. Но его всё же удерживает безумная любовь к Одуванчику. Особенно тяжело, когда учёные из раза в раз врут о том, когда освободят своего «подопытного». Каждую неделю срок переносится, и становится только хуже. Глаза медленно выздоравливают, но изумительное зрение сильно испортилось. От голода всё чаще появляется предобморочное состояние, поэтому приходится есть хотя бы раз в неделю, иногда чаще. Сил с каждым днём всё меньше, а бессонница прогрессирует на ряду с провалами в памяти.       «Я не уследил, я не защитил, я!» — громыхает постоянно где-то в душе, изнуряя себя морально изо дня в день.       Вскоре начали часто неметь конечности, а так же хвост. Курить приходится вдвое больше, как и работать после «свидания». Каждый момент будто последний. Будто вот-вот, и принц упадёт замертво. И он даже желает этого. Время без любимого кажется пыткой. Пыткой, в которой мучают его, но душа разрывается у тебя. Какие-то препараты, постоянные анализы, процедуры… Так и хочется раскроить им череп.       Хочется обнять, зарывшись носом в волосах, поцеловать, раздеть… И исследовать самому. Но для начала прикончить всех, кто посмел дотронуться пальцем до любимого. Или самому прикончить себя. Фуэ́го знает, что месть его будет сладка. Что вдоволь насладится их муками. — Хочешь потом обручиться, когда меня отпустят? — Смотрит омега в глаза с надеждой. — Шутишь? Конечно! — Как думаешь, скоро отпустят? — Скоро. Иначе быть не может. — Первая ложь из двух. — Тебе же не слишком тяжело каждый день приходить сюда? Ещё и покупать что-то… — Да нет. А я могу иначе? — Нет. Но ты же не чувствуешь себя плохо? — Ни капли! — Вторая ложь. — Я тебя крайне люблю, поэтому готов посещать столько, сколько возможно, — тут уже проговаривает уверенно, без колебаний и волнений. — Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь.       Одиночество между встречами становится невыносимым. Рутина высасывает все силы. Пролитых слёз становится с каждым днём всё больше. Мысль о том, что нужно кому-то выговориться, крутится в голове не первый день. Но единственное, что приходит на ум, — большая белотелая улитка с чёрной раковиной. Фуэ́ просто чуть не наступил на неё ботинком, думая, что это камень, пока не заметил движения, поэтому в качестве её благодарности за сохранение жизни аккуратно отлепляет от порога и заходит с ней в дом, а после — в свою комнату, кладя собеседника на тумбочку. — Знаешь, Богов недостаточно… Да и который меня услышит? Который может быть милостив ко мне? Тот, что сжигает? Тот, что повелевает постжизненными процессами? Или тот, кому нахуй не сдалось мирское? Или, может, старые Боги? — почти на одном дыхании произносит юноша и смотрит на внимательно слушающую улитку в ожидании ответа.       Улитка тихо хлюпает и прячется в раковину. — Ты прав… Права… Право… Да! — он пытается подобрать род слова, высказывая новые предположения, как ребёнок, придумывающий историю. — Нужно справляться своими силами. Нужно защититься от внешних угроз. Но ты должен мне помочь, хорошо? — Улитка игнорирует, а принц тяжело вздыхает, раздевается до белья и ложится на койку, кладя друга на покрытый редкой шёрсткой живот. — Что же мне делать? Я бессилен и бесполезен в данном случае. Я, обещавший захватить весь мир для него! Я, над которым так же издевались подобным образом!       От эмоциональности живот юноши вздрагивает, и улитка глубже прячется, снова хлюпнув и будто затрещав. — Может, это за мои грехи? Я готов их искупить! Я всё сделаю, — принц воодушевляется, чувствуя прилив сил. — Я готов даже раскаяться. Но я не смогу перестать жаждать расправы над всеми, кто причиняет ему вред. Они достойны только мучительной смерти. — Парень на минуту замолчал, что-то обдумывая; улитка наконец-то вылезла из раковины. — Может, просто сдохнуть?       Чёрно-белый моллюск медленно сползает к боку. — Ладно, ладно, Тютина, не злись. Я просто уже не вывожу. Знаю: звучит глупо, ведь знакомы мы не так давно с Одуванчиком, но сама понимаешь, что эти жалкие двадцать минут совершенно ничто с тем постоянным временем вместе…       Тютина поворачивается «лицом», смотря с интересом глазами-бусинками в снова мокрые от слёз глаза кéсенхима. Он же кладёт улитку обратно на тумбочку и выходит на кухню. Находит пластиковый контейнер, наполняет его грунтом и делает дырочки для поступления воздуха, а также кладёт две крышки: в одну нарезает сочный свежий огурец, во вторую наливает воду из-под крана. Приносит в спальню и садит нового друга, уползшего на край тумбы, в новое благоприятное жильё.       Какой-то отрезок времени выпадает из памяти юноши, и он снова находится в пути. Снова проходит длинный маршрут, снова спускается по глубокому тоннелю, снова нажимает кнопку и снова ждёт. — К кому? — с задумчивым видом спрашивает женщина в халате, вышедшая из-за отодвинувшейся стены. — Пора бы запомнить, — шёпотом возмущается продрогший Огонёк. — Шёнхэ́т. — Подождите минутку.       Принц проходит внутрь и ожидает, нервно тряся ногой, пока не видит Лёвета́на. — Котё-онок! — воскликает резко осчастлививший Фуэ́ и бросается в объятия. — Как ты? — Нормально, вроде, — тихо, грустным тоном отвечает блондин, приобняв. — Какие новости? — обеспокоенно спрашивает старший. — Сказали, что через неделю выпустят отсюда. — Это же прекрасно! А чего грустишь тогда? — Обнял ещё крепче от счастья. — Тяжело тут очень, любимый… — Понимаю. Но я не смогу ничего с этим сделать, прости. — Просто будь рядом… — Конечно. Иначе быть не может.       Они молча обнимаются, а омега подёргивается, пока альфа слегка не отстраняется. — Теплеет. Скоро лето и твоё совершеннолетие, родной. Бля, — тихо проматерился рыжеволосый. — Не хотел поспешно называть так. Но, думаю, ты единственный, кто достоин этого слова от меня. — Как это? — Парень удивляется, широко раскрыв глаза и подняв брови. — А как же твоё совершеннолетие? — Поэтому я тут и один. Никто не знает, где я, иначе бы меня уже могли короновать. — А мне сказать о твоём празднике? — Он ничего не значит. — Но для меня это любимый день в году, — чуть обиженным голосом произносит Вета́н. — Как для меня твой. Прости, я сам забыл про свой. — Жаль, что наши Дни Рождения никак не совпадут. Если бы хотя бы третий месяц весны у тебя был бы, то была бы вероятность переноса. — Не совпадут, так не совпадут. Это же не проблема?       Юноша качает головой и крепко обнимает.       А дома покорно ждёт Тютина, копаясь в огурце. Парень уже и забыл прошлые диалоги с ней, помня лишь факт их наличия. — Как ты тут время проводишь? — обращается Фуэ́го к питомцу, встав перед комодом на колени и слушая, как улитка мило хрустит овощем.       Хрум-хрум. — Так аппетитно кушаешь — самому захотелось, — подмечает принц, умиляясь моллюску. — Как думаешь: хоть один Бог услышит мою мольбу? Может, мне уповать на Итпалкýта? Всё-таки это априори Бог нашей расы. Прародитель.       Ответом Тютины стало испражнение на огурец. — Думаю, ты прав, — задумчиво подтверждает юноша и резко изменяется в лице: кончики бровей, что ближе к переносице, ползут вверх, пока остальная бровь — вниз, губы поджимаются, и он прикусывает нижнюю. — Тем не менее, я очень устал… Что мне делать? Как мне выдержать? А если его не отпустят? Я же вздёрнусь.       Кéсен вскакивает с пола и выкрикивает, нервно смеясь: — Ёбаный ты эгоист! — С глаз течёт солёным водопадом, совершенно затупляя зрение. — Любимый в опасности, а ты о своей жопе думаешь… Нашёлся, блять, спаситель: «Как же я без него? Как же хочется сдохнуть!» — перекривляет он себя же более геперболизированным тоном, а улитка прячется в панцирь. — Мерзко смотреть на тебя. На себя… Нытик. Безвольный, депрессивный, никудышный нытик! — Он хватается за лицо руками, истошно воя. — Может, работу найдёшь пока? Тебе же нужно на что-то жить… — обеспокоенно произносит идеальный подопытный, жуя принесённые орешки. — Не могу, — отвечает Огонёк, обнимая и кладя голову на плечо, чуть ли не плача. — Понимаешь… Я не могу устроиться куда-то, потому что тогда я не смогу приходить каждый день. Да и, если честно, сил у меня на это нет. Мне тяжело без тебя. — Я понимаю. Мне тоже не легко. Но приноси тогда реже хотя бы еду. У меня тут есть. — Тебя точно хорошо кормят? — Возлюбленный отстраняется и внимательно смотрит в глаза. — Точно. Я вес тут набираю потихоньку. Может, ещё и скидывать придётся. — Тьфу-тьфу. Лучше набирай пока — тебе полезно. Но и мои продукты кушай. А то кормят тебя там, наверно, одной кéрговой кашей… — Да не, у меня ещё яблоко с завтрака лежит. Тут условия похожи на обычный госпиталь. Правда, на улицу не выпускают. И в целом не выпускают. — Твари потому что. Недостойные жить на этом свете. — Меня сюда дядя притащил… — тихо произносит принц и рассказывает то, как всё происходило. — Ты хотел умереть…? — не веря своим ушам, уточняет рыжеволосый. — Не совсем так, — Лёвета́н тяжело вздыхает и снова принимается рассказывать новую часть правды.       При очередном раскаянии хозяйка была дома и решила войти в комнату, предложив заработать пять золотых монет, разобрав во дворе сарай, мол, сидишь всё равно без дела; парень соглашается. Лом пошёл в ход, медленно, но уверенно помогая вырывать доски со стен. Из-за истощения это становится проблемой: руки, как и всё тело, ослабли, поэтому каждая доска поддаётся с большим трудом.       Но ещё большей проблемой оказалось выносить все стены в угол двора. Сильно потея, юноша перетаскивает по несколько частей, обветриваясь каждый раз, выходя из помещения. Под конец вообще полил ливень, но деньги нужны, поэтому принц продолжает, пока голова не начала раскалываться и слабость не достигла пика. Тогда кéсен, обычно обладающий безупречным иммунитетом и здоровьем, срывает спину и, кажется, простужается. То ли от бесконечной пыли в носоглотке, то ли от пота, дождя и ветра, Фуэ́ одолевает сильный жар.       Зайдя в дом, рыжеволосый отказывается продолжать работу, сразу же греет воду и готовит чай с малиной, которую хозяйка сегодня нарвала. С несколькими кружками он идёт в свою комнату, курит и закутывается в одеяло, начав медленно поглощать чай и потея. Прикасаясь к разным участкам тела, юноша убеждается, что вся кожа будто горит, особенно пах, лоб и ноги, хотя кисти рук, нос, стопы и хвост ледяные.       «Интересно, насколько горячая у меня сейчас сперма…» — лишь эта мысль вертится в его голове, когда он в очередной раз щупает вялый член — который, кстати, перестал вставать по утрам от стресса — и яйца.       Положив на лоб прохладную футболку, парень начинает готовиться ко сну, прикрывая глаза и сильнее укутавшись, но жар не даёт уснуть. — Пожалуйста, Господи, мне нельзя сейчас болеть! — шёпотом, но в душе крича, произносит безумно любящий. — Я нужен ему!       И, как по щелчку, минут через пятнадцать лоб становится прохладным, и верующий проваливается в сон, в котором видит, как выходит из злополучного места уже вместе с Одуванчиком, бесконечно счастливые, вымученные и уставшие, гуляют по городу и уединяются в укромном месте.       С каждым посещением и новой правдой доверие к любимому ослабевает, и в один момент разлетается на кусочки, разрушив веру. В себя, в него, его слова, слова других существ, в Богов, даже в существовании такого идеального человекоподобного, как Лёвета́н Шёнхэ́т. В нём сомневаются. Вскоре происходит не только это. Паранойя обостряется, и ему кажется, что за ним постоянно следят. Везде шпионы, лишние глаза, злые языки; даже в его комнате. Жить становится всё более невыносимее, а мысль покончить с собой крепчает.       Но что после смерти? Мысль о таких понятиях, как Высшее или Низшее, приносят разочарование. Окончить свою жизнь, чтобы всё существование делать одно и то же на небесах? Все разумные существа ненасытны. И даже самый праведный и безгрешный усомнится в том, что Высшее это не Низшее. Лет через десять, может, двадцать.              Поднебесье не сулит надежду, а подземелье не сулит спасение. Выхода нет ни при жизни, ни при смерти. Даже самое лучшее становится худшим. Но станет ли худшее лучшим?       Из размышлений выводит скрип-хлюпание улитки, пока она своей ножкой переползает от одного края образовавшегося из грунта болота до другого. «Пора бы поднять свою ленивую задницу и поменять. Не хватало ещё, чтобы единственный друг заболел и умер, отправившись в угнетающие царства», — думает обездоленный смыслом бытия парень, вставая с такой надоевшей, но и такой привычно жёсткой кровати.       Высадив Тютину на комод и поставив рядом крышки, юноша берёт в подмышку импровизированный террариум и тащит на улицу, вытряхивая грязь и замещая её сухой землёй. Уже через минуту всё стоит на своих местах, а рыжеволосый на своём месте лежит, в конец расклеившись.

***

— Решение принято и не подлежит возражению: замена искаться в течение девяносто дней не будет. После же, если наследный принц не объявится, престол переходит старшей сестре — Эли́ции Шёнхэ́т, — уверенно выносит решение Верховный. — Но это же опасно! У народа начнутся волнения, — предупреждает Óул, заботясь будто о своём чаде, за которое несёт ответственность. — О собственной стране пекись! — рыкнул Элья́го Пáмпель. — Решение обжалованию не подлежит минимум месяц. Вопрос закрыт, — кратко оповещает Верховный, и больше от него не слышится и звука.       Все в зале также замолкают, даже не зная, что обсудить, когда главный вопрос на данный момент нерешаем и необсуждаем. Лишь спустя около двадцати минут кто-то решает открыть рот: — Что же, господá, предлагаю затронуть иную ситуацию: кто же повинен в убийстве царя? — с ехидной улыбкой произносит Айзи́р, глядя на резко поменявшуюся морду грифоорка. — Шайка бандитов, — уверенно отвечает Пéуут. — Они уже понесли своё наказание. — Это ты о логове бандитов со странными именами? Те, которых безжалостно истребили без доказательств? Как я слышал, было около пяти личностей. Неужели пять обычных бандитов перебьют личную стражу царя? — старец наседает издёвками, не собираясь останавливаться. — Тогда, думаю, новый царь также в опасности. Советую нанимать нормальных солдат, а не тех, что сбегают с поля боя и сокрушаются пятью ворами. — Благодарю за совет, но я сам знаю, как в такой ситуации стоит поступать. Да и это вина командира стражи. Пока что мы выясняем все обстоятельства, а… — То есть убиты тридцать подданных без доказательств их причастности на покушение? — Улыбка становится всё шире. — Нет! Я не про это! — На зелёном лице изобразился секундный испуг. — Их тела исследуются в лаборатории, чтобы выяснить их потенциальную силу. — Эксперименты над разумными существами? Нарушаем кодекс международных отношений? — Привычный принцип вывести из себя от злодея. — Исследование трупов! — Без их согласия. Советую бросить данную затею, — заботливо, по-товарищески. — Моралист нашёлся?! У нас царь погиб! Не время для подчинения глупому договору! — от испуга мужчина мгновенно переходит к злости и вскоре к гневу. — Закон писан даже царям, королям, императорам и правителям иных видов. Глупый договор? Действительно? — Óул не на шутку разозлился. — Я понимаю, что у Вас много проблем, но данный договор защищает интересы каждой личности независимо от его расы и подданства. И Вы хотите перечеркнуть всё это? — Что перечёркивать? Я не святоша, как и все вы! Нечего читать мне морали, сами же не лучше. — Вы сейчас сомневаетесь в нашей благоразумности, нашем договоре и нашей верности Богам? — праведный гнев лесного эльфа оказаывается более сильным и светлым, нежели гнев сомневающегося в системе. — Думаю, что так, — подтверждает зеленокожий и кивает головой. — Подерётесь, девочки? — насмешливо спрашивает седовласый кéсенхим. — Думаю, что до этого не дойдёт. Если, конечно, наш нигилист вернёт свои слова обратно, — длинноволосый блондин грациозно закидывает локоны за ухо. — На Кхахи́ма ты не злился, а тут чего-то тебя не устроили мои слова о ненужности лишних сложностей? — мужчина выпучил свои янтарные глаза. — Если хочешь поединок, то я приму его — без проблем. Но есть ли причина для столь резкого решения? — Нарушение договора! Но ты прав. Смысла нет. Хотя тебя бы лучше казнить… — За что же меня лучше казнить? — Как малые дети… — подаёт уставший шёпот Снежок, кладя голову на согнутые в локтях руки.

***

      Время всё идёт. Точнее, течёт. Медленно, невыносимо медленно, въедаясь в мозг каждым днём и вскоре бесследно исчезая. Потери в памяти стали не чем-то необычным, а уже таким родным и спасающим. Десять лет назад, пять, год, полгода, квартал, месяц, неделя, день. Всё бесследно, но выборочно исчезает, стирается из памяти, будто никогда не существовало и никогда не будет существовать.       Жизнь, какая она была раньше. Жизнь, какой она будет позже. Имеет ли жизнь без прошлого будущее? Над этим постоянно думает Фуэ́го в последние дни. И ответа, соответственно, не находит. Ответ в любви? Всегда был и всегда будет: это не поменялось. И любовь не поменялась, пусть и парень частично забыл того, в которого влюбился. Любить то, что осталось. Ту часть кéсена, которую помнит. — Всё хорошо, — заявляет рыжеволосый. — У меня всё в полном порядке. А ты как? — Я тоже в порядке. Обещают уже выпустить со дня на день. — И потом свадьба? — И потом свадьба. Ты уверен, что стоит? — А почему ты сомневаешься? — Может быть, ещё рано? — блондин смотрит пустыми глазами куда-то в стену, будто рассматривая что-то, что извне диктует ему слова, входящие без сопротивления вовнутрь, в самый центр мозга, решая за него, вселяя сомнения и страх в юношеском разуме. — Всё точно в порядке? — обеспокоенно спрашивает Фуэ́, взяв парня за руку. — Не совсем… — Его окидывают вопросительным взглядом. — Умереть хочу. Может, мы оба просто покончим с собой? Зачем терпеть? — После всего, что произошло, ты хочешь сдаться? — Не хочу, — парень хватается за голову с тихим всхлипом. — Виски́… — Позвать кого-нибудь? — с паникой в голосе, метаясь взглядом то по помещению, то по любимому, спрашивает Огонёк. — Будь рядом… — вопрошающе, чуть ли не плача, произносит Одуванчик.       И ещё одна неделя подошла к концу. Последняя неделя страданий. Казалось бы. — Родной! — вскрикивает омега, подбегая к альфе и плача. — Я свободен! — Вижу, котёнок, — тихо произносит старший, закуривая сигарету вместо счастливых долгожданных объятий на свободе. — Домой? — Всё в порядке? — Да, конечно.       Как не лгать кому-то, кого настолько любишь, что тебе больно его расстраивать своим состоянием? Что твоё состояние вредит другому, но ты не можешь с ним ничего поделать, ведь погряз в болоте грусти, неопределённости, вины, тоски и банально измотанности, изнеможённости? — Я могу тебе как-то помочь? — искренне спрашивает Лёвета́н, всё-таки приобняв. — Не знаю, — тихо отвечает юноша, выронив сигарету из рук и расплакавшись, прижимается к любимому, кладя голову на его плечо. — Думаю, я немного устал.       Немного — очень мягко сказано. Сейчас, пусть и всё уже позади, принц чувствует себя так, будто его конечности без причин сейчас отвалятся, кости переломаются и прорежут мышечную ткань, а он будет лежать в грязной луже позади и окрашивать её алой жидкостью, мечтая наконец-то пожить, но уже давно поздно. Слишком поздно.       Поздно начать жить, когда ты уже давно кончаешь. Поздно любить, когда ты обречён на одиночество. Одиночество на двоих. Даже вместе вы всё равно являетесь одиночками, неспособными выжить в этом жестоком мире. И дело не в силе магии, не в возможностях королей, а в смысле жизни. Жить для того, чтобы любить? Или жить для того, чтобы насладиться существованием? Насладиться вкусной пищей, удовольствием от сексуальных изощрений, собственными способностями, увлечениями, переплетающимися через всю жизнь и определяющими существо? Но что может король, если его единственно право, его единственное дело и увлечение, — управление страной, чтобы она работала исправно, как цельный механизм, чтобы она так же жила, как и её граждане, поддержание репутации в глазах населения, оперативное решение внутренних и внешних ситуаций? — Господи, сколько мыслей, — тихо, на последнем издыхании произносит принц и падает в ту самую лужу, но ни от слома конечностей, ни от порванных мышц, ни от прекративших деятельность нервных окончаний, а от бессилия, вызванного перетруженным мозгом, что за всё это время так и не решил ни одной проблемы.       А что, если решение всех проблем, — уничтожение всего мира?       Развалины. Кругом выжженная земля, горький запах от гари и сладковатый — полуразложившихся трупов. Ни единой души вокруг: один лишь король, Фуэ́го Месуля́ф, стоящий во главе конца жизни. Пройдя чуть дальше, можно увидеть двух некогда влюблённых, которые действительно любят до гроба: их полупокрытые плотью кости лежат друг на друге, то ли сплетаясь в поцелуе, то ли в объятиях. Чуть дальше — трое детей, играющие с бумерангом; оставшееся от их лиц будто бы выражает счастье, детскую беззаботность. Родители, следящие за своим чадом, беспечно нежатся на солнышке, совершенно не ожидая сгореть под ним дотла. — Есть тут кто? — вскрикивает король. — А ты как думаешь? — слышится голос где-то в подкорке мозга — такой родной и одновременно чужой, приятный и пугающий, красивый и обезображенный. — Что случилось? — произносит уже шёпотом. — Случилось твоё стремление обуздать мироустройство. Как же ты не поймёшь, что что бы ты не делал, ты не получишь власть над миром для своего Одуванчика? — Тон становится издевательским. — Я не мог такого допустить. Это же руины, а не мир? У меня никогда не будет столько сил. Да и зачем мне это? — Это то, чего ты желаешь. Ты видишь то, что ты получаешь. Это лишь последствия, появляющиеся от твоей беспечности и безответственности. Ты тот, кто ты есть. И мир стал таким, каким ты его всегда представлял. Нравится? — А где Вета́н? — То, что действительно волнует любовника. — Я знаю где. Но нужен ли он тебе? — Если бы нет, то зачем всё это? — Тебе стоит разобраться со своими проблемами, прежде чем ты хоть кому-то сможешь помочь, особенно ему. А он — где-то в груде мусора. Ты губил, губишь и будешь губить всё, что подконтрольно тебе. Всё, к чему ты имеешь отношение. Это твоя судьба, мой дорогой мальчик, это твоя судьба… — голос становится совсем нежным под конец речи, и становится понятно, чей он.       Из сна вытаскивает нежная рука, будто за шкирку выдирая происходящее из мозга. Это Одуванчик пытается пробудить парня из глубины подсознания. «И что это могло означать?» — единственный вопрос проносится в разболевшейся голове, хотя и всё увиденное начало неостановимо стираться из памяти тут же, оставляя лишь редкие осколки происходящего там. «Это твоя судьба, мой дорогой мальчик, это твоя судьба…»       Оглядевшись вокруг, парень понял, что они уже находятся достаточно далеко от того злополучного места, в покоях принца Верляни́и, если не подводит память. Рядом с кроватью на тумбочке стоит поднос, на котором находится голубая фарфоровая креманка, наполненная кусочками манго с горкой, на подобной тарелке рядом лежит спелая кутнани́ка, а рядом стеклянный стакан с йогуртом, между слоями которого обильно простилается поочерёдно два жёлтых джема: яркий мутный и полупрозрачный потемнее.       Рыжеволосый хлопает яркими глазками, пытаясь одновременно согнать остатки сна и недоумевая от богатого набора продуктов: — Это ещё что? — Левая бровь слегка приподнимается, искажаясь. — Праздник? В честь того, что не помер? — Парень усмехается, с улыбкой глядя на обеспокоенного возлюбленного. — Как это — «что?» Десерт. Завтрак я уже скушал, прости… — младший, растерянно вытирая тыльной стороной ладони — на которой, к слову, наконец-то сошла к минимуму чёрная линия — остатки какой-то жирной пищи с уголков губ, ёжится и опускает в вине голову вниз. — Это полноценный приём пищи. И весьма не обычный, — поправляет с недовольством старший. — Что-то случилось? — Ну, помимо того, что ты лежал в отключке? Нет. Как себя чувствуешь? — будто вспоминая, спрашивает Лёвета́н. — Нормально. Так я могу это съесть? — Юноша показывает пальцем на тематический десерт. — Да, конечно. — Блондин заботливо и гостеприимно пододвигает креманку ближе к Огоньку. — Приятного аппетита. — И тут же улыбается во все свои сорок белоснежных остроконечных зубов, расцветая в очередной раз.       Возрадовавшийся принц, отвыкший от чего-то не безвкусного, принимается с аппетитом поедать фрукты и йогурт. — Тебя, кстати, наказать нужно… — жуя, неожиданно вспоминает и — не предлагает — доносит информацию властный альфа. — За что? — За то, что было до захвата тебя этими тварями. — Громко проглатывает, набирая ещё в ложку. — Прости меня. Я готов искупить свои вину. — Виноватые щенячьи, но слегка напуганные глазки молят о пощаде, но его парень оказывается непреклонным. — Всё, говоришь? — огненный маг духовно воспылал, а любимый лишь подтверждает слова двумя неуверенными кивками. — Тогда ближе к вечеру тебя кое-что ждёт. Пока нужно голове дать полностью пройти. — Манго быстро съедено, как и хлопковые ягоды, и осталось любимое. — Груша и… лимон?       Одуванчик кивает, глядя на довольное, но нахмуренное от задумчивости выражение лица. Неожиданно для себя принц Великой Кéльсии недоумевает от того, что он просто так ест достаточно дорогие продукты, — не каждый может позволить себе экзотические фрукты, дорогущие ягоды и, уж тем более, натуральный йогурт. — Всё, говоришь? — уточняет альфа, и ему кивают. — Даже если для этого нужно будет полностью раздеться? — Юноша краснеет, но кивает, а старший улыбается во все зубы. — Раздевайся, мой мальчик, — приказным тоном произносит развратный принц, опьянённо глядя в глаза любимого.       Миловидный низкий парень поёжился, но послушно выполняет приказ, сначала снимая с себя рубаху, тем самым оголяя торс: усеянные аккуратно подстриженными тёмно-золотистыми волосами подмышки, маленькую мужскую грудь, вокруг розовых сосков которой проходят толстые красные и еле видные чёрные линии проклятия, уходящие к центру грудной клетки, закручиваясь там водоворотом, и разбредаясь по сильно выступающим рёбрам, которые скрываются лишь тонким слоем кожи. От центра груди до пупка и ниже течёт ещё пара линий, а также дорожка редких волосиков, которые скрываются ниже за штанами.       Щёки омеги алеют, но он продолжает медленно раздеваться, стягивая желанно, но скованно свои пижамные зелёные штаны. Сначала белому свету оголяются не менее белые трусики с низкой посадкой, плотно прижавшие набухший орган, на конце которого сильно промокла мягкая ткань, к худощавому бедру. Изысканные бёдра с впадинками и торчащими тазобедренными костями, достаточно упругие на вид маленькие ягодицы, также облегаемые последним элементом одежды, чуть выше которого располагается тонкий гладкий хвост пшеничного цвета, постоянно спрятанный от лишних глаз, а ниже чуть бросающиеся в глаза острые колени, такие же тоненькие голени, покрытые редкой шерстью, выпирающие лодыжки и на ступнях крайне заметные кости плюсны. — Сам снимешь, или помочь? — также параллельно раздевшись до брэ, заботливо уточняет старший и кивает на бельё. — Сам, — буркнул юноша и оголяется полностью, виновато уткнув взгляд в пол.       Рыжеволосого сначала удивляет факт отсутствия слёз, а потом уже то, что открывается взору. Пульсирующий член, «окрашенный» лишь красными линиями и сине-зелёными венами, смотрит вверх, будто бы желая соприкоснуться взглядами с любимым кéсеном. Крайняя плоть чуть приоткрыта, а всё под ней заполнено предэякулятом, который аккуратно стекает и капает на пол, возбуждая всё сильнее альфу, — и видом, и сильным запахом, пропитывающим помещение.       Фуэ́ чуть толкает Вета́на за плечи назад, заставив сесть того на постель, а сам становится на колени, взяв в руку немалых размеров для омеги — хотя и не видел раньше у омег — орган, полностью оголяет головку с небольшими выступающими тупоконечными шипами на венчике, любуясь. — Он не сильно меньше моего, — подмечает старший и поднимает взгляд на раскрасневшееся лицо, улыбаясь. — Ты… издеваешься? — тихо, на выдохе произносит блондин. — Не время обсуждать… — А, хочешь поскорее к делу? — играюче-издевательским тоном, оголяя клыки в маниакальной улыбке, спрашивает альфа, заставляя кивнуть второго и снова улыбаясь от его красноты.       Огонёк нежно лизнул головку вдоль отверстия уретры, слизывая большое количество смазки, которая выделяется вновь, как только язык был убран, а омега лишь томно стонет, дёрнувшись. Вылизывая шершавым языком головку любимого от смазки, Фуэ́го наслаждается вкусом и, главное, реакцией сидящего пред ним юноши, — он выгибается и подёргивается, пытаясь стонать не слишком громко, но у него вовсе не получается. — К-котёнок… — тихо, будто жалобно доносится с уст Одуванчика.       Прекратив издеваться, старший медленно насаживается на член ртом и, взяв до горла и создав вакуум, почти полностью вынимает, иногда глотая склизкую сладко-солоноватую смазку, быстро заполняющую горло и полость рта. Шипы на венчике выглядывают чуть сильнее, да и сам член становится больше от максимального возбуждения, и только сейчас, расслабив глотку, альфа полностью берёт его, подавляя рвотные позывы. Шипы неприятно царапают горло, и в царапины сразу же проникает предэякулят, вводя через кровь в организм серотонин, дофамин, а также другие гормоны и обеззараживающее ранки вещество.       Ускоряя движения головой, вкушающему член становится всё приятнее, и он привыкает к боли, получая от неё наслаждение, как вдруг слышится более громкий стон — воспылавший страстью Лёвета́н прижимает голову альфы к паху, начиная кончать и ещё сильнее вздрагивать. Глотая ещё более сладкую сперму с лёгкими нотками отсыревшего дерева, Фуэ́ лишь закатывает глаза от кайфа, получая оставшуюся порцию гормонов — окситоцин и эндорфин, пока не начинает задыхаться и легонько хлопать по бедру, умоляя взглядом отпустить, но ещё не давясь. Омега чуть улыбается и только после третьего хлопка отпускает и бессильно опадает на кровать, пока любимый вытаскивает член, пытается отдышаться и вскоре вылизывает его. — Ну, тебя мы удовлетворили, — подытоживает чуть вспотевший рыжеволосый, натянув наглую улыбку. — Я бы тоже был бы не прочь кончить… — как бы невзначай добавляет, не оставляя выбора.       Опьянённый счастьем юноша соскальзывает с постели и становится на колени перед пахом альфы, но тот приподнимает его лицо и отрицательно машет головой в стороны: — На кровать. Попой кверху.       Приказ выполняется неоспоримо, и омега сначала ложится просто на кровать, потом же поджимает под себя колени, сильно выпячивая усеянные линиями ягодицы, и прогибает спинку, из которой из-за опоры на руки торчат острые лопатки.       Анус, из которого вытекает приятно пахнущая тягучая жидкость, хорошо видно даже без раздвижения ягодиц. Собрав немного на палец, старший аккуратно вставляет фалангу внутрь, вызывая очередной стон, но теперь ещё громче, чем при минете, но не при эякуляции. Юноша дрожит от возбуждения, лёгкого страха и удовольствия, пока в него постепенно вводят весь палец. — К двум готов? — Ты так заботлив… Да…       Приняв оба пальца на одну фалангу, Лёвета́н просит остановиться, и альфа даёт привыкнуть около двадцати секунд, потом снова продолжает углубляться пальцами, поступательно двигая ими. Когда оба пальца оказались полностью внутри и парень привык, рыжеволосый начал ускорять темп поступательных движений. — Хватит… — со сбитым дыханием произносит младший. — Больно? — Вставь в меня… — Но ведь будет… — Давай…       Принц вынимает чуть измазанные пальцы и приставляет член, заранее оголённый, к всё ещё узкой дырочке, альфа чуть вдавливает его внутрь, практически без проблем проникнув головкой до венчика, чуть-чуть подождал, слушая стоны, и ввёл вместе с шипами. Омега почти что вскрикивает от будто бы раздирающей боли внутри, но это лишь лёгкие царапины в прямой кишке.       Уже через пару минут в царапины омеги проникает теперь смазка старшего, оснащая кровь всё теми же веществами, но в других пропорциях из-за иного пола. Проникая всё глубже с каждой фрикцией, принц упирается в разветвление между продолжением кишечника и путём в матку. Конечно же, направо, — вглубь кишечника. Вводя всё глубже, Вета́н с каждым сантиметром дёргается, чуть вскрикивая, но почти мгновенно успокаивается. Когда член оказался полностью в омеге и стенки кишечника стали максимально чувствительны и раздражены, Фуэ́го совершает пару фрикций и вынимает. — Ты чего? — шёпотом, будто только что не вскрикивал и не стонал на пол дворца, с беспокойством спрашивает Одуванчик. — Ничего, — кидает краткий ответ и вводит что-то тонкое в анус достаточно глубоко. — Помнишь, ты говорил, что ко всему готов? — Лицо искажается в маниакальной улыбке, а брови приподнимаются высоко, морща лоб. — Три литра. — Три литра че… Мх…       С помощью магии воды — которой огненный маг обладает, мягко говоря, неважно, — принц вводит под большим напором по пластиковой гнущейся трубке тёплую воду. — М-может не сейчас? — омега крайне раскраснелся, принимая воду, что наполняет его кишечник, сильно распирая. — Л-любимый… — Называй меня Хозяином. И нет, сейчас, — наотрез шепчет в ухо маг и второй рукой массирует некогда впалый живот.       Когда три литра было введено, Хозяин аккуратно вынимает трубку, но не спешит затыкать для воды выход, заставляя омегу мучиться от нестерпимых позывов к испражнению. — Хозяин, я хочу… — Чего хочешь? — Альфа вдавливает руки в самую вздутую часть живота и начинает трусить. — Хозяин, вы знаете… — тихо, сквозь болезненные стоны произносит принц, а по бёдрам стекают мутные капли воды. — Нет, не знаю, — издевается Огонёк и снова вдавливает, будто качая поршень насоса, второй рукой начинает себе мастурбировать. — Я сейчас… — слышится голос, больше похожий на жалобный писк, так как спазмы становятся всё сильнее.       Альфа начинает кончать и резко вставляет свой эякулирующий орган в протекающую попу юноши, дополняя содержимое в ней горячей спермой и резко выдирая вместе с потоком светло-коричневой воды с кусочками кала. Данная ситуация заставила омегу заплакать, поэтому оставшуюся часть вечера, находясь в комнате, пропитанной запахом пота, спермы и кала, Хозяин перестал быть хозяином и успокаивал своего любимого мальчика, пока они вместе не уснули.