Предубеждение и гордость

— Нам нужно поговорить. Холодный осенний ветер забирается за шиворот, разгоняя мурашки по коже. Тоня выразительно хмурится, не спуская глаз с застывшей под окнами тёмной фигуры, что едва ли узнаётся в тусклом лунном свете. Страх отступает под гнётом непомерного удивления. Тоня хочет спросить, какого лешего Пятифанов вообще забыл в такое время около её дома. Она всё ещё злится на его упрямство и едва ли настроена на конструктивный диалог, да и в целом не совсем понимает, как ей следует реагировать в подобной ситуации. Однако Рома даже не думает что-то объяснять, чем всё-таки заставляет её пойти на попятную. Любопытство сгубило кошку. И Тоню тоже сгубит. — Хорошо, подожди немного, сейчас спущусь. — Можешь не спускаться, только от окна подальше отойди. — Что ты собираешься делать? — недоверчиво уточняет Тоня. — Отойди. Хмурясь, она всё же делает несколько шагов назад, замирая и прислушиваясь. Смутно догадываясь, что конкретно собирается сделать Рома, Тоня всё-таки с волнением ожидает его дальнейших действий. Лишь бы всё тихо прошло. Она уж точно не хочет, чтобы неожиданный гость случайно разбудил родителей, и ей бы потом пришлось мучительно краснеть под взглядом матери и отца, придумывая хоть сколько-то правдоподобное объяснение происходящему. Пятифанов будто был огромной светящейся вывеской с надписью «проблемы», которые Тоня старательно избегала с конца четвёртого класса уж точно. В конце начальной школы был её первый и последний масштабный скандал, связанный с директором и вызовом родителей в школу. Тоня смутно помнит детали произошедшего, но знает, что всё произошло из-за нападок глупых мальчишек, которые в какой-то момент стали столь невыносимыми, что она не сдержалась и прокусила руку очередного негодяя, пытавшего оттаскать её за косички. Было стыдно и больно. Тоня краснела в кабинете директора, смотря в пол глазами, полными непролитых слёз, но вины своей не признала. Однако после пообещала родителям, что больше так отвратительно себя вести не будет, независимо от контекста ситуации. Потому что хорошие девочки беспрекословно слушаются взрослых, учатся на пятёрки, не дружат с сомнительными личностями и уж точно не кусают тех, кто их обижает. И ей удавалось придерживаться этого образа до одного момента. Всколыхнувшиеся воспоминания за доли секунды проносятся в голове, пока Тоня в неком оцепенении наблюдает за появившейся в окне тёмной макушкой. Едва слышно кряхтя, Рома ловко подтягивается на руках, без каких-либо проблем перемахивая через подоконник. Бесшумно приземлившись на ковёр, он выпрямляется и разворачивается, закрывая настежь распахнутое окно, отсекая холод промозглой осени. Тоня близоруко щурится, обнимая себя за плечи и поджимая замёрзшие пальцы на ногах, насторожено наблюдая за действиями одноклассника. В ночном полумраке происходящее продолжает казаться причудливой игрой воображения. Главный хулиган школы и по совместительству похититель девичьих сердец и правда прокрался к Петровой посреди ночи, чтобы просто поболтать? Или Тоня всё ещё спит, а это всё лишь причудливый и до глупости странный сон? — Высоковато живёшь, — негромко хмыкает Рома, оглядываясь, — ещё и деревьев нормальных поблизости нет. — Никто раньше не жаловался. — Ну, значит, я начну. Тоня выразительно хмурится, продолжая держать руки скрещенными на груди, будто пытаясь выглядеть храбрее, на деле же скрывая собственную неловкость. — Зачем ты пришёл? — не сдержавшись, спрашивает она вновь, склоняя голову к плечу. — Поговорить. Я ж сказал. — Ну так говори или уходи. — Ауч. Это было грубо вообще-то. Прогоняешь? — Не хочу, чтобы родители тебя увидели, — устало объясняет Тоня, — ко мне, знаешь ли, ночью парни в комнату обычно не залезают. — Прости. Чужие извинения кажутся инородными. Ожидая новой волны подколок, Тоня неловко замирает на месте, глупо хлопая ресницами, пытаясь в полной мере осмыслить услышанное. Может, Рома пьян? В фильмах обычно люди в алкогольном опьянении делали столь безумные и несвойственные им вещи. Так может быть?.. нет. Тоня трясёт головой, стараясь не забираться слишком далеко в собственных догадках. — Нам нужен свет, — решает она вслух, разворачиваясь и наощупь начиная пробираться к столу, попутно врезаясь в край кровати. Вспышка боли в ноге неожиданная и болезненная. Сдавленно охая, Тоня сгибается пополам, хватаясь за металлическую спинку, второй рукой потирая ушибленное место. — Блин, Петрова, ты хоть смотри, куда идёшь! — громким шепотом упрекает её Рома, неожиданно оказываясь поблизости. — Я бы смотрела, если бы могла хоть что-то видеть, — не сдержавшись, фыркает в его сторону Тоня. — То-очно. Ты ж без очков совсем как слепой котёнок, да? — спрашивает Пятифанов, хлопая себя по лбу. Тоня упрямо поджимает губы, отказываясь отвечать, впрочем от неё этого никто и не ждёт. — Где они лежат? — На столе. — Щас дам. Рома передвигается совершенно бесшумно, каким-то чудом ориентируясь в темноте чужого пространства намного лучше, чем Тоня, что живёт в комнате уже несколько недель. Вскоре в её руках оказываются очки, которые Петрова тут же надевает на нос. Ситуация немного улучшается. В комнате всё ещё ни черта не видно, однако привыкшие ко тьме глаза вылавливают очертания мебели, что позволяет без проблем добраться до рабочего стола, щёлкнув выключателем настольной лампы. Тёплый жёлтый свет наполняет помещение, разгоняя боязливые тени по дальним углам. Тоне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению, прежде чем она чувствует себя достаточно комфортно, чтобы продолжить разговор. Собирая в груди остатки храбрости, которые успели растеряться по пути к столу, она оборачивается к Роме, но слова возмущения застревают поперёк горла. В распахнутой настежь кожаной куртке, через которую виднеется растянутая горловина свитера, с наливающимися на шее и лице синяками и ссадинами, Пятифанов представляет собой грустное зрелище. Совсем не похоже на тот образ, что отпечатался в сознании Петровой несколько часов назад. — Кто тебя так? — хмуро спрашивает Тоня, наконец, совладав с первой волной удивления. — Забей, — отмахивается Рома. — Я по другому поводу вообще пришёл. — Это те придурки из клуба? — Я же сказал, чтоб ты забила. — Нет уж. Как это «забей»? Заваливаешься ко мне без спроса, выглядишь как подранный кот, так ещё и хочешь, чтобы я на всё это глаза закрыла? — с каждым новым словом Петрова чувствует закипающую волну гнева в груди. — Как это вообще называется? Почему ты домой не пошёл? Ещё и нараспашку по улице шастаешь. Заболеть хочешь? — Петрова, я… — И не смей говорить мне, что это типа не моё дело или что-то в этом духе, иначе я выброшу тебя прямо из этого окна, понятно? — Тоня смотрит сурово, ещё руками в бока упирается. Ну копия мамы. — Боюсь-боюсь. Очень страшно. — Пятифанов. — Петрова, — пародируя её строгий тон, дразнится Рома, прежде чем добавить уже спокойнее. — Я же сказал, чтоб ты не обращала внимания, мне не в первой. — И это должно было меня успокоить? — Да ё-моё, какая ж ты дотошная. Но Тоня игнорирует чужие причитания, лишь сильнее хмурясь, что-то прикидывая в голове. И чем дольше она смотрит на состояние одноклассника, тем больше убеждается в правильности собственных решений. — Жди здесь, — перебивает она его, — я сейчас вернусь. — Эй, ты куд… Дверь закрывается, отсекая от неё конец предложения. В коридоре темно и зябко. По полу дует ледяной сквозняк, похоже, где-то забыли закрыть окно. Дом погружён в зыбкую тишину. С громко стучащим сердцем Тоня пробирается до лестницы и, избегая особенно скрипучих ступенек, спускается на первый этаж, отправившись на кухню. Она надеется, что их разговоры и её перемещения не разбудят чутко спящего отца. Тоня даже представлять не хочет подобный расклад дел, как и то, какими словами она будет оправдываться перед родителями, когда они обо всём узнают. Вырисовывающаяся перспектива пугает, и Петрова гонит надоедливые мысли прочь, вместо этого концентрируясь на насущих проблемах. Открывает холодильник, вытаскивая пузырьки с йодом, зелёнкой, перекисью водорода и, конечно же, наполовину использованная мазь от синяков и ушибов. Бинты и вату она находит чуть дальше, в ванной, возвращаясь обратно в комнату на втором этаже с добычей через долгие пять минут. И пусть в глубине души Тоня всё ещё продолжала сомневаться в собственной вменяемости, полагая, что по возвращению Пятифанов испарится, будто его и вовсе никогда не было, в действительности же жестокая реальность никуда не девается. При её появлении Рома мельком оглядывается, но моментально возвращает внимание обратно, слишком поглощённый разглядыванием рисунков, прикрепленных к стене над рабочим столом. Её рисунков. Тоня душит в себе желание подбежать и по-детски закрыть обзор своим телом. Внезапная волна смущения обжигает щёки. Раньше она показывала рисунки только родителям и Олегу. Очень редко, когда такой чести удостаивался посторонний. А если Тоня и рисовала по чьей-либо просьбе, то тщательно выводила каждый штрих, чтобы после сильно не переживать за результат и чужое мнение. Совсем не удивительно, что она не подумала убрать рисунки сразу же, как включила свет. Она даже не задумывалась о том, что они смогут привлечь чьё-либо внимание. — Это ты нарисовала? — спрашивает Рома, не оборачиваясь. В его голосе Тоне чудится изумление. — Да. — Сама? — Ну-у… да. — Нифига себе… а это Полина? — он указывает пальцем на один из тетрадных листов, который Тоня прикрепила не так давно. — Да, но там не очень получилось. — Как это «не очень»? Я её сразу узнал, — качает головой Рома, продолжая водить рассеянным взглядом по стене. Собственную оплошность в полной мере Тоня осознаёт одновременно с Пятифановым. Потому как неосознанно делает шаг вперёд, будто в попытке сдёрнуть рисунок со стены вместе с тем, как Рома оборачивается к ней, растягивая губы в подначивающей улыбке: — Это я? — Нет, не ты. — Нет, я. Тоня вспыхивает подобно маленькой, но яркой зажигалке, замирая перед Ромой, обессиленно сжимая в руках бинты и обеззараживающие средства. Смысла отпираться и правда было немного. Ведь среди многочисленных рисунков природы, домов, интерьеров комнаты, членов её собственной семьи, старых друзей и Морозовой был один, который Тоня нарисовала не задумываясь, следующим вечером после их игры в футбол. На рисунке Рома изображён вполоборота. Со всклоченными волосами он гонит мяч по полю, но будто отвлечённый чьим-то громким выкриком, оборачивается к смотрящим, растягивая губы в снисходительно-победной ухмылке. — Ладно. Хорошо, — отступает Тоня, понимая, что спорить бесполезно, когда ответ до безобразия очевиден. — Это и правда ты, но что с того? — слова, словно оборонительная стена, возведённая вмиг между ней и им. Один неосторожный шаг и конфликта не избежать. Однако Рома словно вовсе не замечает острых подводных камней, что могут прошить его тело насквозь, лишь шире улыбается, переводя взгляд с Тони обратно на рисунок. — Мне нравится, — говорит он неожиданно искренне. — Ты прямо талант. Без шуток. А сможешь ещё раз меня нарисовать? Ну, как-нибудь на память, если тебе не сложно, конечно. — Что? — из лёгких моментально выходит весь воздух. Тоня рассеянно хлопает глазами, ощущая, как отступивший не так давно жар, опять стремительно распространяется по лицу. — Нарисуешь? — Я… посмотрим, — уклончиво тянет она в ответ, понимая, что контроль над ситуацией полностью ускользает из пальцев. Ей нужно срочно перевести тему, иначе происходящее грозит вылиться не в то русло. — Так, хватит мне зубы заговаривать, лучше садись давай, тебе нужно раны обработать. — Да всё у меня в порядке. — Ага, как же. Рома демонстративно закатывает глаза, но почему-то больше не спорит. Вместо этого послушно выдвигает стул чуть ли не на середину комнаты и стягивает курточку, демонстративно плюхаясь на мягкую сидушку. Только после этого Тоня замечает его потрёпанные кроссовки, что аккуратно покоятся под подоконником. Осознание происходящего доходит до неё в полной мере только тогда, когда Петрова располагает все средства первой помощи на кровати, а сама подходит так близко к Роме, что прекрасно различает неровности чужой кожи, недавно сбритые, но вновь начавшиеся пробиваться волоски над верхней губой и красные опухшие ссадины. Она предпочитает не смотреть в чужие глаза, ощущая как быстро забилось сердце. Поспешно отворачивается, хватаясь за перекись водорода и вату. Лишь бы занять чем-то руки и не думать. Кажется, что если Тоня будет смотреть на Рому чуть дольше положенного, то он обязательно что-то поймёт. Что-то, что сама Тоня пока никак понять не может, да, говоря честно, и не старается. — О чём же ты хотел поговорить в такой час? — спрашивает она, смачивая кусок ваты перекисью. — И почему это не могло подождать до утра? Что-то случилось? — Не то, чтобы случилось, — тянет Рома, отводя взгляд в сторону, словно нечто за плечом Петровой неожиданно привлекло его внимание, — просто я подумал и решил, что нужно разрешить всё сегодня. И замолкает. Не скрывая любопытства, Тоня мягко прикасается ватой к особенно крупной царапине и ждёт продолжения, которого не следует. Пятифанов словно застывает памятником самому себе, выразительно хмуря густые брови и упрямо продолжая смотреть поверх её плеча. И чем дольше он молчит, тем больше мыслей начинает роиться в голове Тони. Одна хуже другой. Их сегодняшнее расставание произошло не на самой приятной ноте, и она продолжала злиться на его упрямство, точно так же как злилась на себя, потому что не могла никак отпустить всю ситуацию. По сути их с Ромой не связывали никакие дружеские отношения. Они были обычными одноклассниками, сидящими за одной партой, отчего вынужденные поддерживать хоть какое-то общение. Но помимо этого? Ничего. Однако чем больше Тоня продолжает находиться в его обществе, пусть даже косвенно, тем чаще ловит себя на том, что его мнение и поступки начинают влиять на её настроение и отношение к окружающим. Будто Роме достаточно даже косвенного присутствия в её жизни, чтобы перевернуть ту с ног на голову. И понимание этого выводит Тоню из некого оцепенения, куда она загнала сама себя, пытаясь быть «хорошей девочкой». Рома заставляет её копаться в себе, вытаскивает наружу те черты характера, которые Петрова тщательно скрывает. Взять хотя бы ту ситуацию на футболе, когда она толкнула его, чтобы завладеть мячом. В любой другой ситуации она бы никогда так не поступила, но разве тогда она чувствовала угрызения совести? Нет. Там было только желание победы. Там было полное одобрение со стороны Ромы. И Тоня испугалась того чувства удовлетворения от столь глупой вседозволенности. Ей было бы легче отстраниться, вернуться в свою зону комфорта и обитать в ней до тех пор, пока жизнь не заставить сделать шаг в сторону, однако этому мешала дружба с Полиной. Общение с Морозовой спасало Тоню от одиноких будней, потому что именно в Полине она увидела человека, который мог бы её понять и не осудить, даже несмотря на то, что это же общение плодотворно влияло на сближение Петровой с Ромой. Палка о двух концах. Тоня боится собственных изменений, но так же она боится отгородиться от Полины и Ромы, потому что это означает, что она останется в полном одиночестве. А страх одиночества — это то, в чём Петрова не признаётся даже себе. Едва её мысли начинают приобретать неутешительный окрас, как виновник самокопаний, будто почувствовав, что необходимо вмешаться, вскидывает голову, заставляя Тоню встретиться с его твёрдым взглядом. — Я хотел извиниться, — говорит он тихо, но каждое его слово продолжается эхом в её голове, — за тот случай с ножом в школе… за то, что сразу не понял, что ты тогда солгала и тебе было страшно, за то, что иногда могу нести какую-то херню и тебе приходится с этим мириться, а ещё за то, что достаю со списыванием, но я правда ничерта не понимаю в этой математике! И ещё за сегодня. Я злился на этого тупого муд… в общем, я злился, но не на тебя, понимаешь? А получилось так, что сорвался на тебе и опять обидел. Короче, мне жаль, правда. Прости… ай-ай-ай. Больно! Тоня неловко замирает с ваткой в руках. Смущение и неловкость бушуют в душе пьянящим коктейлем. Искренний и беззащитный Пятифанов — дивное зрелище. И Тоня уверена в том, что ещё и очень редкое. Оттого она совсем не понимает, как ей нужно реагировать на это. Кажется, будто если она продолжит размусоливать эту тему, то неловкость может перерасти в нечто неуправляемое. — Мне подуть? — вместо закономерного ответа спрашивает Тоня, демонстративно выгибает брови. Рома возмущённо фыркает: — Мне, что, пять лет? — Тогда потерпи. — Беспощадная женщина, — бубнит он, тяжко вздыхая. — Я вообще-то извинился перед тобой. — Я знаю. — Ну… и? — Дай мне время подумать. Поджимая губы, Пятифанов упирается взглядом в некую абстрактную точку, замолкая. И на мгновение Тоне кажется, будто она всё испортила собственным поведением, однако проходит секунда-другая, но мир не схлопывается до размера горошины. Значит, всё в порядке. Возможно, в порядке всё, кроме самой Тони. Она продолжает обрабатывать чужие раны, переходя с перекиси водорода на зелёнку, хотя сама пребывает мыслями совершенно в другом месте. Рома извинился. Разве могла она подумать об этом всего несколько часов назад? Едва ли. Когда Тоня только начала знакомиться с новым классом, то невольно понавешала несколько типичных ярлыков на некоторых одноклассников. Среди таких счастливчиков оказался и сам Пятифанов вместе со своей шайкой. Хулиган. Ну, конечно. Но разве Тоню можно было в этом винить, когда буквально каждый встречный говорил ей об этом? К тому же сам Пятифанов вёл себя достаточно несдержанно и развязно, чем лишь подтверждал собственный статус. И чем больше Петрова наблюдала за его поведением, тем сильнее укоренялась в собственной правоте. Точнее, она предпочитала думать, будто знает всё лучше всех, и закрывала глаза на явные несоответствия в чужом поведении. Она хотела видеть в Роме только лишь хулигана и прекрасно жила с этим, но теперь… Теперь ей стыдно за собственную недальновидность, несмотря на то, что в глубине души она всё ещё злится и боится. — Кхм, так, говоришь, какие у тебя отношения с Поповым? — неожиданно разрушает хрупкую тишину Рома, будто продолжая одному ему ведомый диалог. — Я молчала. — Да брось. — А почему тебя это интересует? — хмыкает Тоня, прикладывая ватку, вымоченную в зелёнке, к опухшему краю раны. Рома морщится. — Да просто… тебе сложно ответить? Раз у нас уже вроде как мир. Тоня устало закатывает глаза, качая головой: — Ничего между нами нет. Мы просто общаемся… дружим, я так думаю. — Хах, дружите? Петрова, ну ты либо очень слепая, либо очень наивн… ай-ай-ай! Ты это специально сделала! — Что? — невинно интересуется Тоня, округляя в удивлении глаза, убирая вату от кровоточащей царапины. — Не понимаю, о чём ты говоришь. Рома отмахивается от неё, болезненно морщась и пытаясь прикоснуться к лицу, когда получает по рукам. — Не трогай. — Ты бессердечная. — А ты невыносимый. — Спасибо. — Это всё ещё не комплимент. — Ничего не знаю, — растягивая гласные, тянет Рома в ответ, но всё же послушно замирает, позволяя ей закончить свою работу. — Я вообще почему завёл этот разговор. Ваня-то парень не плохой, но больно мутный. У него есть много сторон, которые он пытается скрыть. Как например та история с десятиклассницей. — Мне эти сплетни не интересны, — хмуро отрезает Тоня. — Да я ж не сплетничаю. Просто предупредить хочу. — А разница какая? — И это я ещё невыносимый? — задаётся риторическим вопросом Рома. — Хотя, знаешь, я думаю у вас с Поповым есть что-то общее. — Правда? И что же? — лениво интересуется Тоня, скрывая интерес за усердной работой, что с каждой секундой становится всё меньше и меньше. — У тебя тоже есть то, что ты стараешься скрыть. Поначалу меня это отчасти раздражало. Я ж знаю, что ты с большого города приехала, ну и у нас тут таких, типа, не очень любят. А ты вся такая молчаливая, ничего о себе не рассказываешь толком, блин, короче, я хочу сказать, что теперь я не буду пытаться вывести тебя из себя и лезть в душу, вот. И другие тоже не будут. Я тебе свою гарантию даю. Считай, под крыло взял. Так-то. Тоня скептически выгибает брови, пытаясь скрыть снисходительную улыбку, что так и вылезает на лицо, но получается из рук вон плохо. — Я и так неплохо жила. Без твоей гарантии. — А с ней будешь ещё лучше. Сил терпеть не остаётся. Тоня отворачивается и, закрывая рот рукой, начинает смеяться, стараясь делать это как можно тише. Однако стоит ей вспомнить комично-серьёзное выражение лица Пятифанова, как прекращающая волна смеха настигает её вновь. Ей требуется достаточно большое количество времени, чтобы успокоиться и повернуться обратно к парню, вытирая выступившие на глазах слёзы. Однако при виде хмурого выражения на чужом лице широкая улыбка вновь возникает на её покрасневшем лице. — Прости-прости, — говорит Тоня примирительно, — но ты иногда звучишь как киношный бандит. — Я вообще-то серьёзно с тобой говорю. — Знаю. Спасибо. Рома качает головой, но видно, что ему всё же приятно. Использованный кусок ваты летит к другому в маленькое мусорное ведро, что стоит под рабочим столом. Тоня выпрямляется, оценивающим взглядом окидываю свою работу, ощущая себя безмерно довольной результатом. — С этим закончили. У тебя есть ещё раны, которые нужно обработать? — Есть, но они там фигня вообще, сами пройдут. — Вот уж нет, если что-то осталось, давай сразу обработаем, чтобы ты никакую грязь не занёс. А вдруг заражение крови будет? — Да ничего там не будет, уже сто раз так делал, хватит паниковать. Тоня раздражённо выдыхает и складывает руки на груди, сверля поднявшегося на ноги Рому хмурым взглядом, стараясь вложить в тот всё, что она думает об его позиции. — Может ты прекратишь выпендриваться? Нет ничего зазорного в том, чтобы попросить помощи, если она тебе действительно нужна. Это не делает тебя слабым или каким-то неправильным. Хватит строить из себя крутого бандита, — Пятифанов пытается что-то сказать, но Тоня моментально его перебивает. — А если ты боишься, что я кому-то могу что-то рассказать, то подумай дважды: как я буду объяснять твоё присутствие в собственном доме? Что-то не припомню, чтобы остальные считали нас такими уж хорошими друзьями. — Значит, теперь ты считаешь нас друзьями? — Не издевайся. Рома поднимает раскрытые ладони вверх, однако на деле он совсем не выглядит как человек, который готов капитулироваться. — Хорошо, Петрова, ты сама напросилась, я пытался тебя отговорить, — он бросает куртку на спинку стула и хватается за низ свитера, стягивая тот через голову. Тоня вспыхивает моментально, отворачиваясь быстрее, чем успевает в полной мере обдумать произошедшее. Стук сердца звучит в ушах непрекращающимся набатом, во рту становится сухо. Она наедине с полуголым парнем в комнате. И не просто с полуголым парнем, а с Пятифановым. Нелепая мысль проскальзывает в голове: если Полина каким-то образом об этом узнает, то, наверное, придушит её. Точно придушит. — Какого чёрта ты творишь? — пищит Тоня, прикасаясь руками к горящим щекам. — Ты же хотела посмотреть на другие раны, — ехидно подначивает её Рома. — Или уже не хочешь? — Я… кхм, я думаю, что ты и сам можешь обработать их, когда вернёшься домой, — невнятно бурчит она, закусывая нижнюю губу, — одевайся давай уже. Ответа не следует, зато раздаётся шуршание ткани. Тоня стоит, словно штырём пронзённая, а после всё-таки не выдерживает, решая украдкой обернуться, чтобы убедиться в том, что Рома оделся. Взгляд цепляется за загорелую спину, да так и останавливается там, прикованный к глубоким безобразным шрамам, что расцвели на коже причудливыми узорами. Смущение уступает место волнению. Полностью развернувшись, Тоня уже куда внимательнее осматривает чужую спину, ощущая тошнотворный страх, подкативший к горлу. — Это шрамы? — спрашивает она, замечая, как Рома напрягся и застыл. — Откуда? Тоня делает несколько коротеньких шагов, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, и невольно протягивает руку в слепом желании прикоснуться. Пальцы зависают в считанных миллиметрах от спины. Кончиками она чувствует жар, исходящий от чужой кожи. Но так и не решается дотронуться. Щемящее чувство чего-то неправильного заполняет её без остатка. Пальцы поджимаются, и Тоня отдёргивает руку, пытаясь спрятать собственный взгляд. — Подарок отца за плохое поведение, — голос Ромы сквозит фальшивым пренебрежением, однако он не оборачивается к ней. Не смотрит. — Это от бляшки его армейского ремня. Избегает. Тоня не считает себя слишком сентиментальным человеком, но отчего-то сейчас неожиданно находит себя на грани слёз. Недоумённо хмурится и несколько раз моргает, стараясь прогнать подступившую к глазам влагу. Лишь бы голос не дрогнул. — Болит? — Уже нет. — Он слишком строг к тебе. Это ненормально. — Он просто ебанутый, и этим всё сказано. Помимо старых шрамов на спине у Пятифанова есть новые синяки и ссадины. Найдя в себе силы, Тоня осматривает их заново, стараясь не цепляться за остальное. Эта грань Ромы кажется ей незнакомой и опасной. Она не знает, насколько далеко ей можно заходить, разговаривая с ним об отце. И можно ли вообще говорить? Тоне хочется поддержать его. Хотя бы как-то показать, что пусть она и не понимает весь объём чужой боли, но она рядом. Пусть даже это лишь на один вечер. — Я обработаю раны, — говорит она вместо этого, хватаясь за ватку и перекись водорода. Несколько минут обрабатывает в тишине, в какой-то момент переходя на зелёнку и йод, но потом всё-таки не выдерживает. — Ты поэтому не идёшь домой? Тоне отчего-то кажется, что сейчас Рома точно её проигнорирует, однако на удивление он отвечает практически сразу же: — Нет. Не поэтому. — А… — Давай не будем об этом. С десяток вопросов волнуют её естество, однако Петрова душит любопытство на корню, предпочитая заняться первой помощью. Спустя ещё пять минут все раны были обработаны, синяки помазаны неприятно пахнущей мазью от синяков, а торс забинтован, чтобы не пачкать одежду. Пусть изначально Тоня не планировала делать даже этого, теперь ей кажется, будто оказанная помощь непозволительно ничтожна. Рома одевается в тишине и практически не морщится. Оборачивается к ней, застёгивая куртку и окидывая нечитаемым взглядом, природу которого Тоня не может понять. — Мне нужно идти, и так что-то подзадержался у тебя, — вот оно, первое неловкое предложение за последние долгие минуты. — Ты точно нормально доберёшься? — обеспокоенно выдыхает Тоня, бросая взгляд за окно, что располагается за спиной Ромы. — Там уже совсем потёмки. Страшно одному идти. — Я привык в такое время ходить. К тому же это не я должен бояться, а меня. — Точно, как же я могла забыть, — закатывает глаза Петрова, качая головой. Рома усмехается. Прежде чем распахнуть окна, он обувается, а после без малейшего намёка на страх цепляется пальцами за подоконник, одним махом перебираясь на противоположную сторону. Испуганно втягивая в лёгкие воздух, Тоня бросается следом, ощущая волну ледяного осеннего ветра, что беспощадно бьёт по лицу, отчего глаза начинают непроизвольно слезиться. С нескрываемым беспокойством она наблюдает за тем, как ловко Рома упирается ногами в козырёк, соскальзывая вниз, прежде чем схватиться за край и упасть вниз, ловко приземлившись. Выпрямившись, он задирает голову вверх, помахав ей рукой. — Пока, Петрова. — Пока, — эхом откликается она, продолжая старательно выхватывать его фигуру в ночном мраке. Луна прячется за кучными облаками, отчего сделать это оказывается намного сложнее, чем в первый раз. Рома отворачивается и делает несколько шагов прочь от дома, прежде чем резко остановиться и произнести: — Кстати, Тонь. — Что? — громким шепотом спрашивает она, хмурясь. — Ты сегодня реально была красивая, ну, там, в клубе, — Рома улыбается. Петрова не видит это, но прекрасно чувствует по интонации. Слова благодарности забиваются в лёгкие шелестом листьев. Не дожидаясь ответа, Пятифанов скрывается во тьме, засунув руки в карманы куртки. Несколько долгих минут Тоня стоит у окна, цепляясь окоченевшими пальцами за раму и вглядываясь в темноту, позволяя ветру забираться под пижаму, прежде чем выдохнуть едва слышное: — Спасибо.