Предубеждение и гордость

Последний раз по-крупному Тоня ругалась с мамой до переезда. Стоял хмурый сентябрьский вечер с холодным ветром, от ударов которого дрожали окна. Родители были на взводе последние несколько недель, но именно в тот день нервозность достигла пика, оседая на стенах толстым вязким слоем. Тоня чувствовала себя сжатой пружиной, готовой выстрелить в любой неподходящий момент. Их тихая жизнь грозилась остаться на глянцевых фотографиях, стиснутых в деревянных фоторамках, и она была абсолютно беспомощна перед пониманием этого. Родители не утруждали себя объяснениями. Вместо этого они запирались на кухне, закрывая выдвижную дверь и долго о чём-то шептались, иногда переходя на крики. Их напряжённые отношения влияли и на детей. Атмосфера в квартире стремительно портилась. Всё валилось из рук. В тот вечер Тоня пряталась за углом, пока исполинская чёрная фигура отца, казалось, занявшая собой весь полутёмный коридор, сгорбилась над телефоном. Он долго с кем-то разговаривал, сжимая пальцами край старенького комода. И Тоня жадно ловила каждое его слово, но никак не могла собрать воедино. Отец говорил тихо, будто боялся, что его могут подслушать. И Тоне пришлось полностью сконцентрироваться на его разговоре, чтобы не пропустить ничего важного. Она надеялась, что хоть это поможет прояснить происходящее. Оставаться в неведении и дальше было невыносимо. Появление матери за спиной стало для Тони полной неожиданностью. Прятаться было поздно, да и глупо, и она поняла, что попалась, сразу сдаваясь с повинной. Было ужасно стыдно, а ещё страшно. Мама отчитывала её, наверное, несколько часов к ряду, пока отец молча стоял в дверном проёме с тяжёлым, пробирающим до костей взглядом. Он не сказал ни слова, но именно от его молчания Тоня чувствовала, словно задыхается, опускаясь на мягкое илистое дно. От этого становилось ещё более тошно. В попытке объяснить причину такого поступка, она лишь сильнее разжигала чужую ярость, а вместе с ней и собственную горькую обиду. После переезда этот скандал замялся сам собой, потерялся в череде бесконечных коробок, утомительной дороге и старом бабушкином доме со скрипящими досками. Всё, казалось, обрело хрупкое равновесие. И теперь Тоня чувствует себя чуть ли не так же, как несколько месяцев назад. Ужасно растерянно и разозлёно. Мама пилит их с отцом раздражённо-разочарованным взглядом, словно последующих сразу после возвращения извинений ей мало. Даже наоборот! Складывается впечатление, что явка с повинной лишь сильнее подстёгивает её гнев, заставляя с каждым новым словом лишь больше повышать голос. Хочется заткнуть уши и отвернуться. Сделать хоть что-то, чтобы опять не участвовать в этом наигранном спектакле, предназначенном, на самом деле, для одного человека. — Прекрати уже, — морщится отец, скидывая ботинки на входной коврик. — Когда ты отпустила её на дискотеку без моего ведома, я тебе ни слова не сказал, хотя мог бы. Так что за цирк ты сейчас здесь разводишь? — Когда я отпускала её на дискотеку, всё было совсем по-другому! И тебе это прекрасно известно. — Как же! По-другому! На эти дискотеки хер знает кто ходит, всякий сброд со всех окружных посёлков, а здесь день рождения её одноклассницы, только и всего, — отец оборачивается к дочери, вскидывая густые брови. — Ты же там всех в лицо знала ещё со школы, верно? Тоня предпочитает не уточнять, что Лена — никакая не одноклассница, а знакомая с другого класса, а из знакомых лиц там было человек семь от силы, поэтому молча кивает. — Видишь? — То есть ты сейчас меня упрекаешь в том, что я — плохая мать? — Господи, Карин, ты себя слышишь вообще? Я говорю о том, что мы с ней договорились изначально. Я отвёз и привёз её в целостности и сохранности, она не пьяная и не накуренная, так что хватит разводить трагедию на пустом месте. Переезд и так забрал у Тони много друзей, так что не вижу ничего плохого в том, чтобы она нашла себе новых. Лицо матери вытягивается, прежде чем она понижает тон, едва ли не шипя: — А ты не забыл, Боря, по чьей вине у ребёнка нет друзей? Из-за чего мы вообще сюда переехали? Так я могу тебе напомнить. Если бы не твои тупые амбиции, мы бы сейчас жили в Москве, и дети ходили бы в нормальную школу, а не в эту! — на последнем слове она беспомощно взмахивает руками, будто ей не хватает слов, чтобы в полной мере описать всё то, что хотелось бы. — Как видимо и ты забыла, благодаря кому дети ходили в Москве в «нормальную» школу, благодаря кому у тебя появилась та норковая шуба и многое другое, чем ты продолжаешь пользоваться и по сей день. Или мне напомнить, что твоя мать… — Не трогай мою мать! — Не я начал этот разговор, Карина! Мы договорились, что не будем упоминать эту тему при детях. — Как я могу её не упоминать, когда ты ведёшь себя так, будто всё в полном порядке? По посёлку каждый день милицейская машина кружится, или ты внезапно ослеп? — Вот потому что он кружит тут целыми днями, всё и в порядке. Хватит быть такой невротической истеричкой! Мама отшатывается, словно отцовские слова бьют её наотмашь. Несколько секунд она смотрит на него широко распахнутыми глазами, прежде чем резко обернуться к замершей Тоне, что весь разговор делала вид, будто её здесь нет. — Иди к себе в комнату, — холодно чеканит она, — и подумай над своим поведением. — Мам, я… — Сейчас же! Развернувшись, Тоня быстро семенит по лестнице, даже не пытаясь прислушиваться к продолжившемуся родительскому скандалу. Сердце стучит в груди так громко, что эхом отдаётся в ушах. Закрывая дверь, Петрова припадает к ней спиной и закрывает лицо руками, пытаясь выровнять спёртое дыхание. Только сейчас она понимает, что почти не дышала всё то время, что стояла там, внизу, вновь оказавшись свидетелем ссоры. Только в этот раз она чувствовала себя в несколько раз хуже, ведь причиной конфликта была она сама. Зачем ей вообще нужно было настаивать на том, чтобы пойти на это день рождения? Ничего бы страшного не произошло, если бы она не пошла вовсе. Да, скорее всего Лена могла и обидеться, если бы не увидела Тоню после того, как она пообещала ей прийти, но вряд ли эта обида была бы смертельной. Но нет. Несмотря на то, что Тоня всем своим видом показывала, что не хочет идти на чужой праздник, где она никого толком не знает, в глубине души ей всё-таки хотелось там побывать. Пусть даже на тридцать минут. И теперь из-за её эгоизма родители опять ссорятся. После переезда их скандалы значительно участились, но всё равно были в пределах разумного. По крайней мере, из-за большого дома Тоня не так часто становилась их свидетелем. Оттого видеть и слышать их сейчас становится практически невыносимым занятием. Неосознанно она прислушивается к звукам снаружи, но практически ничего не различает. Отнимая ладони от лица, Тоня делает несколько нетвёрдых шагов к окну, распахивая шторы и открывая створки, подставляя лицо холодному воздуху. Пытается хоть как-то прийти в себя, чувствуя, как кожа на руках покрывается мурашками. И только после этого понимает, что оставила отцовский пиджак лежать на подоконнике в Ленкином доме. — Вот же блин, — шепчет она себе под нос, заправляя потревоженные ветром пряди за уши. Тоня ловит себя на мысли, что жутко хочет обсудить всё произошедшее с Полиной. Вот уж кто в любой ситуации может найти позитивные оттенки и поддержать правильными словами. Конечно, они обменивались домашними номерами, но выйти из комнаты сейчас для Тони сущей воды самоубийство. По крайней мере, у них будет возможность поговорить обо всём завтра. К тому же ещё ситуация с Ваней никак не даёт ей покоя. Что он хотел сказать тогда, в коридоре? Почему в итоге решил не говорить? В какой-то степени Тоня знает ответ и на этот вопрос, просто не хочет его озвучивать… или верит в то, что он ошибочный. Вздохнув, она закрывает окна, передёргивая плечами. Подступающая зима даёт о себе знать критически низкими температурами по вечерам, отчего долго находиться на сквозняке без куртки становится практически невыносимым занятием. По крайней мере, холод помог ей немного прийти в себя. И пусть обида и злость продолжают тлеть в груди, Тоня думает, что со временем сможет их побороть. У Полины точно должна найтись парочка предположений и ответов, которые Петровой так сильно нужны. Только вот… взгляд касается рисунков на стене. Тоня неосознанно подступает к ним ближе и протягивает руку, открывая верхний ящик стола. Оттуда на неё смотрит нарисованный Рома, словно живой. Со своим хищным прищуром болотных глаз и нахальной ухмылкой, прячущей в уголках бледных губ. В голове как назло вертится их сегодняшний разговор, отдающийся каким-то странным беспокойством под лопатками. «Но насчёт рисунка ты всё равно подумай». Ещё чего! Вот кому она его точно не покажет, так это Роме. Фыркая, Тоня задвигает ящик обратно и отворачивается, снимая с волос заколки и расстёгивая застёжку на платье, будто пытается прогнать навязчивые мысли повседневной рутиной. Получается так себе. Въедливые мысли серым шумом продолжают крутится в голове. Из-за них Тоня то и дело зависает на одном месте, подолгу сверля взглядом одну точку, отмирая далеко не сразу. До постели так и вовсе добирается только спустя два часа, чувствуя себя морально раздавленной. Груз событий кажется неподъёмной ношей, и даже торг с собой не даёт результатов. Тоня ворочается с боку на бок в темноте, продолжая думать обо всём услышанном до тех пор, пока в одно мгновение не закрывает глаза, чтобы открыть их уже утром, когда за окном медленно встаёт холодное солнце. Избавиться от паутины липкого сна оказывается не так уж и просто. Тоня долго лежит в постели и трёт глаза, собираясь с силами, прежде чем протянуть руку к тумбочке и надеть очки. Только после того, как мир обретает чёткость, она встаёт с постели. Идти на репетицию совершенно не хочется, несмотря на то, что прошлым вечером она подумала, что это было бы хорошим предлогом расставить все точки над «и». Вместо этого Тоня понимает, что из-за вчерашнего скандала, совсем забыла предупредить родителей о незапланированном походе в школу. Дважды «блин». Бросив взгляд на настенные часы, Тоня тащится к шкафу, открывая дверцы. Собирается медленно. Настолько медленно, насколько ей вообще позволяет время. Однако отстрочить судьбу не получается. Уже спускаясь по лестнице, она понимает, что к этому времени мама давно хозяйничает на кухне. По первому этажу разливается вкусный запах. Чувствуя напряжение, скопившееся в кончиках пальцев, Тоня останавливается на последней ступени и делает глубокий вдох, перед тем как преодолеть оставшееся расстояние до дверного проёма. — Доброе утро. — Куда собралась? — интересуется мама, поднимая голову от плиты. Её голос сквозит холодом. Надежда на то, что за ночь что-то изменится, рушится впрах. — Я вчера забыла предупредить, что мы сегодня с ребятами договорились встретиться в школе, чтобы начать репетировать спектакль к Новому Году. Помнишь, я как-то упоминала о нём? — Я, по-твоему, всё в голове держать должна? У меня не дом советов. Привыкли всё на меня вешать, — качает она головой. — И надолго ты туда? — Не знаю, — пожимает плечами Тоня, — как пойдёт. — Как всегда: никто ничего не знает. Во сколько тебе там нужно быть? Это-то ты знаешь? — В десять. — Иди тогда зубы чисти, если опоздать не хочешь. Тоня рассеянно кивает. Нахождение в ванной даёт ей кратковременную передышку. Смотря в зеркало над раковиной, Тоня видит безмерно усталое и бледное лицо с синяками под глазами и потухшим взглядом. Набирая в ладони ледяной воды, она несколько раз умывается, прогоняя остатки сна. Как жаль, что вместе с этим нельзя прогнать и неуверенность. На кухонном столе её уже ожидает тарелка с гречневой кашей и крепко заваренный чай. Тоня бесшумно скользит за стул и упирается взглядом в завтрак. Тишина сдавливает виски. Когда нужно, мама может молчать похуже отца, при этом создавая вид активной деятельности, будто всё в полном порядке и кроме неё в помещении никого нет. Несколько раз Тоня поднимает голову и упирается взглядом в женскую спину, почти открывает рот, чтобы снова извиниться, но осекается, чувствуя, как во рту всё пересыхает. Почему-то слова извинений, которые вчера исходили из неё без особого труда, сегодня встают поперёк горла. Они не говорят друг другу ни слова на протяжении всех десяти минут, что Тоня проводит за столом. Только после того, как она поднимается с места и подходит к раковине, чтобы вымыть за собой посуду, мама как бы невзначай отвлекается от тушёной капусты, произнося: — После школы сразу домой иди. — Хорошо. — И аккуратнее по дороге будь. Тоня в очередной раз кивает, хотя вместо этого хочет спросить: что значил ваш вчерашний разговор с папой? Почему ты так переживаешь о милиции? Что вы скрываете? «Люди с большого города просто так не бегут». Знает она это всё прекрасно. Знает! Но легче от этого знания не становится. — Хорошо, — вместо этого повторяет Тоня, вытирая руки о полотенце и выходя в коридор.

***

В школе пусто и тихо. Тишина скапливается на кончиках пальцев лижущим сквозняком, отчего Тоня сжимает ладони в кулаки и ускоряет шаг, преодолевая последний лестничный пролёт за пару секунд. Дорога проходит в тяжких раздумьях. Пытаясь отвлечься от атмосферы в доме, она невольно вспоминает проблему, которая волновала ничуть не меньше. Отношения с Поповым. Их взаимодействия на празднике показались Тоне странными и неловкими. Она до сих пор чувствует себя ужасно, когда вспоминает, как всё обернулось. Как она его оттолкнула. Опять. Это начинает напоминать некую извращённую закономерность. В душе Тоня понимает, что так поступать нельзя. Что ей следует взять ответственность и поговорить с Ваней начистоту. По крайней мере, он этого заслуживает. Проблема была в том, что она боялась и была не до конца уверена в том, что конкретно хочет ему сказать. А вдруг все его действия не несли с собой никакого подтекста, кроме дружеского? И своими странными мыслями Тоня лишь поставит себя в неловкое положение? А вдруг всё-таки какой-то подтекст есть? Как ей тогда себя вести? Как реагировать? Боясь нарушить их хрупкую дружбу, Тоня всё больше загоняет себя в тупик, отчего голова начинает болезненно раскалываться. Устало поморщившись, она легонько стучит по вискам и бросает взгляд на солнечное утро, растёкшееся позолотой за окном. Она хочет отпустить ситуацию и плыть дальше по течению, но нечто внутри продолжает стискивать внутренности, раз за разом возвращая её в подвешенное состояние. Отвернувшись, Тоня ускоряет шаг. Уже на подходе к нужному кабинету слышны приглушённые голоса, что-то бурно обсуждающие. Дверь гостеприимно приоткрыта. Не давая себе и шанса передумать, Петрова переступает порог и здоровается, стараясь придать голосу больше привычного спокойствия: — Доброе утро. Внутри оказывается не так много людей. Если говорить точнее, то кроме компании Кати во главе с самой Катей, расположившейся на первых партах, в классе никого больше не наблюдается. Это одновременно и успокаивает Тоню, и заставляет чувствовать некую неловкость. — Привет! — удивительно бодро реагирует Ксюша, расплываясь в улыбке. — Как ты? — Мне кажется, что это я должна спрашивать у тебя, — пожимает плечами Тоня. — Когда проснулась, то чувствовала себя отвратительно, а сейчас, вот, живее всех живых. — И не заткнёшь, — подтверждает Аня. — Ой, сама-то только и трындишь о том, что тебя бабушка не пустила, — отмахивается от неё Ксюша, вновь обращаясь к Петровой. — Ты вчера так быстро ушла! И на самом интересном ведь. Я тебе по секрету сейчас та-акое расскажу. — Цыц, — шикает в её сторону Катя, обернувшись. — Меня вот другое интересует… сейчас, подожди. Да где он, блин? А вот. Нашла. Со свободного стула Смирнова забирает непримечательный чёрный пакет и подходит к Тоне, протягивая. Недоумённо нахмурившись, она послушно забирает пакет и заглядывает внутрь, с удивлением обнаруживая там забытый пиджак. Вскинув голову, Петрова искренне произносит: — Спасибо. — В следующий раз не забывай, а то Никита уже его примерить успел и был на полпути к тому, чтобы вообще домой забрать. — Ага, — кивает Ксюша, — если бы Ромочка не вмешался, то усвистел бы твой пиджак и вспоминай как звали. — Рома? — не понимает Тоня, переводя взгляд с Ксюши на Катю и обратно. — А он тут причём? — Как это причём? Он как увидел, что твой пиджак по рукам пошёл, так сразу с места подорвался, к Орловскому подошёл и чёт начал ему говорить, я ничего не слышала, музыка слишком громко играла, но после этого Никита сразу же пиджак ему отдал, а он уже нам с Катей. — Вы о таком не рассказывали! — возмущённо врывается в обсуждение Аня. В её глазах Тоня замечает мелькнувшую зависть. — С чего бы это нашему Ромке так себя вести? Неужели перед Тоней захотел покрасоваться? — Кто его знает, — заговорчески тянет Катя, растягивая губы в хитрой улыбке. — А если и хотел, то что теперь? Что ты сделаешь? — Я… — Прыщи сначала свои вылечи, а потом уже Пятифанову глазки строй. А-то он у нас девок с обложки любит, да чтоб формы были. Губа так-то не дура. Наша Петрова, конечно, тоже под критерии не особо подходит, но у неё хоть красной поляны на щеках нет. — Скажешь тоже, — обижено бурчит Аня. — У тебя тоже прыщи на лбу, вон, цветут и пахнут, только ты их тоналкой замазываешь. — Попросила, я б и тебе дала попользоваться. — Ой, девочки, прекратите уже, — взмахивает руками Ксюша. — Глупости это всё. Ромка просто по чести захотел поступить. Вы вспомните сентябрь, когда Кристина цепочку свою профукала и слёзы тут рекой лила. Он там среди первых в кусты полез, лишь бы она замолчала. Или хотите сказать, что он и перед ней хотел покрасоваться? В ответ Аня вскидывает ладони и откидывается на спинку стула, закатывая глаза, приговаривая: — Ладно-ладно, я поняла. По Тоне и так видно, что она не в его вкусе. Я просто решила пошутить. Нельзя уже, что ли? — Шутки у тебя, если честно, так себе. — Ой, вот кто б уж говорил! Сама постоянно с Мишей языками цепляешься, помнишь хоть, что у него девушка есть? Ксюша возмущённо вспыхивает. Не вслушиваясь в перепалку, Тоня отправляется к ближайшей свободной парте, чтобы повесить на крючок пакет и занять место. Не имея ни малейшего желания разговаривать, она растягивается на поверхности стола, собираясь немного подремать, но оказывается прервана. Наклонившись вперёд, Катя стучит кулаком по парте, заставляя Петрову вскинуть голову, вопросительно смотря в её сторону. — Кстати, Тоня, как дела с Поповым? — О-о-о, — многозначительно тянет Ксюша, моментально забывая предыдущую тему разговора. — Я тоже хотела спросить! Вы поругались? — Что? — непонимающе переспрашивает Аня, крутя головой от одного говорящего к другому. — Вы о чём? Что я опять пропустила? — Тоня танцевала медляк с нашим Поповым, — с охотой начинает рассказывать Катя, — а потом бросила его одного и куда-то убежала. Говоря между нами, я его давненько таким потерянным не видела. — Никого я не бросала, — не слишком уверенно начинает отпираться Тоня, — мне просто плохо стало, вот я и ушла подышать свежим воздухом. — А его почему с собой не взяла? — Не захотела. — У-ух, у тебя и правда сердце ледяное. Не зря играешь Снежную Королеву. В ответ Тоня демонстративно морщится, чем вызывает несколько ответных смешков. Разговаривать о Ване совсем не хочется. Несмотря на то, что у неё было достаточно времени, чтобы всё хорошенько обдумать, Тоня чувствует себя, словно застряла где-то посередине. И ни туда, и ни сюда. К тому же она более чем уверена, что если скажет сейчас нечто провокационное, то чуть позже это обязательно дойдёт не только до ушей Попова, но и вообще до всего класса. Благо хоть Ксюша предпочитает вернуться к обсуждению праздника, которое Петрова пропустила. Так, например, оказывается, что Лена не солгала, и салют действительно был. Правда, не таким масштабным, как ожидалось, потому что половина припасов в коробке отсырели и не поджигались. А ещё была игра в бутылочку, во время которой… — Стоп-стоп-стоп, — неожиданно прерывает её Катя, вскидывая руки. — Мы же договаривались, что не будем этого обсуждать. — Да ладно тебе, что такого? Здесь все свои. — А я тебе говорю, что мы не будем это обсуждать. — Да блин! Сказали «а», говорите и «б», — недовольно хлопает ладонями по парте Аня. — Кто с кем поцеловался? — Замолчи, — предупреждающе шикает Смирнова в сторону подруги. Однако заговорщическое лицо Ксюши говорит само за себя. Она лишь отмахивается от явно недовольной Кати, продолжая: — Кое-кто, находящийся сейчас среди нас, поцеловался с кое-кем, кого мы так же прекрасно знаем. — С кем? — Ещё хоть слово… — Он хоть из нашего класса? — Его фамилия начинается на «М», а заканчивается на «алакшинов». — С Бяшей, что ли? Кто? — Аня моментально оборачивается к Тоне, но та отрицательно качает головой. — Я ведь раньше ушла. Все взгляды скрещиваются на Кате. И Тоня с удивлением понимает, что впервые видит их старосту настолько смущённой и одновременно разозлённой. На чужих щеках красными пятнами расцветает стыд, плавно перетекающий на шею и дальше в зону декольте, прячась за розовой кофтой со стразами. Видя состояние подруги, Ксюша отодвигается на стуле подальше, примирительно бормоча: — Да ладно тебе, Катя, я же шучу. Если что, то поцелуй был в щёчку, а не то, о чём вы могли подумать. — Я убью тебя. — Прости-и-и, но что в этом такого? Там все перецеловались, блин. А это хотя бы забавно. — Забавно? Знаешь, что ещё будет забавно? — договорить Катя не успевает, поскольку порог класса переступает румяная после улицы Полина и, скромно улыбнувшись, произносит: — Всем доброе утро. Следом за Морозовой в кабинет заходит ещё несколько одноклассников. Атмосфера неуловимо меняется, и разговор о произошедшем угасает сам собой. При виде Полины Тоня невольно оживает и приветственно кивает ей, дожидаясь, когда одноклассница займёт свободное место рядом. Рой надоедливых мыслей, крутящихся в голове Тони со вчерашнего вечера, кажется, становится лишь сильнее. Ей не терпится поделиться случившимся с Полиной, чтобы выслушать её мнение. Словно почувствовав чужое настроение, Морозова едва опустившись на стул, моментально придвигается ближе и, понизив голос едва ли не до шёпота, спрашивает: — Как всё прошло? Тоня вздыхает и качает головой, прежде чем в краткости рассказать всё, начиная от её прихода на праздник и заканчивая столкновением с какой-то девушкой у калитки. Разговор с Ромой она предпочитает упустить, вместо этого уделяя большую часть времени танцу с Ваней и своим чувствам. Получается немного скомкано и поспешно. Тоня сцепляет пальцы в замок под партой, впиваясь в Полину вопросительным взглядом. Во время их разговора кабинет наполняется оставшимся составом ребят. Среди них Тоня замечает и помятых Рому с Бяшей, и Мишу с Ваней. При виде последнего она невольно робеет и пытается спрятать взгляд, но в последний момент берёт себя в руки и вежливо кивает Попову, получая в ответ улыбку. От этого на душе становится как-то совсем тоскливо. — Так, ну, раз все подошли, то давайте начнём, — хлопает в ладоши Катя, перекрикивая волну обсуждений. — Давай после школы всё обсудим? — предлагает Полина. — Я бы рада, но не получится, — качает головой Тоня. — Почему? — Это тоже отдельная тема для разговора, но если в краткости: я наказана. Их разговор прерывает Катя, положив на стол отксеренные листы, скрепленные между собой. Такие же оказываются в руках и у других ребят, участвующих в сценке. Закончив раздавать сценарии, староста возвращается обратно к доске и, оглядывая всех, пускается в объяснения. Их Тоня слушает краем уха, уделяя больше внимание полученному сценарию. На деле тот оказывается совсем коротким и содержит в себе только те сцены, в которых присутствует Снежная Королева. Ну, хоть учить не так много, чего не скажешь о Полининой пухлой стопке. Впрочем, по сосредоточенному лицу Морозовой нельзя сказать, что она сильно расстроена. В конце Катя лишний раз подчёркивает, что времени у них не так уж много, поэтому откладывать заучивание сценария на последнюю неделю не стоит. — В идеале, конечно, чтобы вы уже на следующей репетиции могли играть без сценария, но там уже как пойдёт. Понятное дело, что сегодня, всем разрешено читать, но только с выражением! Есть вопросы? Если нет, то давайте распределяться, — она подхватывает сценарий, пробегаясь взглядом по строчкам, наверное, больше для видимости, нежели в действительности пытаясь вчитываться в текст. — Ко мне сейчас выходят Рома, Бяша, Ваня и Полина. Будем репетировать начало, потом присоединится Тоня. Остальные перемещайтесь на задние парты, думайте пока над декорациями. — Удачи, — ободряюще шепчет Тоня Полине, прежде чем подняться с места, переходя на противоположную сторону класса. Помимо неё самой декорациями так же занимаются ещё семь человек, в число которых входит Ксюша с Мишей, Аня и Ваня, который сейчас был занят ролью рассказчика. Ксюша, предусмотрительно принёсшая с собой альбом, располагает его по центр парты, вокруг которой собираются остальные ребята, перетаскивая поближе стулья. Тоня садится сбоку, задумчиво наклоняя голову к плечу. — Есть идеи, с чего начать? — спрашивает негромко Кристина. — Ну-у. — Для начала нам нужно ознакомиться со сценарием и определиться, какие сцены требуют наличия декораций, исходя из этого уже будем думать, что мы можем сделать и в каком объёме, — наклонившись ближе, начинает негромко объяснять Тоня. — По-хорошему для каждой сцены нам нужна будет одна большая декорация, на которой будет основной акцент, и несколько небольших, чтобы они создавали нужную атмосферу. Дальше… — Стоп-стоп-стоп, — прерывает её Миша, поднимая руку. — Давай для начала остановимся на первом пункте? Сценарий. — Именно. Они дружно поднимают голову и оборачиваются в сторону Кати. — Сми-и-ирнова-а, — зазывно тянет Шершнёв. — Ну чего тебе? — У тебя есть полный сценарий? Нам тут нужно понять, что вообще у нас по антуражу. Катя с неохотой поднимается с места, отвлекаясь от разговора с участвующими в сценке, чтобы пройтись до задних парт, вручая сценарий в руки Миши. — Смотри, не помни мне его! — Ага. — И вернуть не забудь. — Да-да, как скажешь. — Я серьёзно. — Я тоже. Честное пионерское. Стойчески выдержав подозрительный взгляд старосты, Миша расслабляется, когда Катя теряет к нему интерес, возвращаясь обратно к учительскому столу. Победно помахав сценарием, он с важным выражением лица вручает его недоумённой Тоне. Та вопросительно выгибает брови, спрашивая: — Почему мне? — Ты звучала очень убедительно, поэтому командуй, а мы на подхвате побудем. Никто ж не против? Против, конечно же, никто не был, а мнение Тони само собой учитывать даже не пытались. По крайней мере после ознакомления со сценарием работа начала идти значительно быстрее. Пробегаясь взглядом по строчкам, Тоня сосредоточено читает описания к сменяющимся сценам, в общей сумме получая шесть разных мест. Саша удивлённо присвистывает, пробегаясь глазами по написанным Ксюшей пунктам. — А нехило так. — В первой сцене, которая в доме Герды и Кая, можно вынести скамейку из коридора и накрыть её каким-нибудь вязанным пледом, — несмело предлагает Кристина, — чтобы там бабушка сидела. — Хорошая идея. — У кого есть плед? — У меня есть, — вклинивается Аня, — как раз бабуля в позапрошлом году связала, чтобы зимой укрываться. — А там, где Герда с Каем в снежки играют, можно взять картонные коробки и наклеить сверху ваты, типа сугробы. — Где ты столько ваты найдёшь? — А нам необязательно много ваты брать, достаточно просто верхушку обклеить и всё. — Ага, и будет у тебя квадратный сугроб, — хмыкает Ксюша. Миша закатывает глаза и начинает беззвучно её пародировать, за что получает увесистый тычок под рёбра. — Саму коробку мы можем обклеить белой тканью или закрасить краской, — задумчиво предлагает Тоня, — а верхушку округлить при помощи другого картона. А для снежков можно хорошо скомкать бумагу и также обклеить ватой. — Я умею делать поделки из папье маше, — внезапно признаётся Саша, — если вдруг нужно будет, ну, там палочку для феи могу сделать или корону для Снежной Королевы. — Нифига себе, братан, откуда? Ты не рассказывал, — удивлённо хмыкает Миша. — У меня вообще-то три сестры дома, тут хочешь не хочешь, а мастерить чо-то да приходится. Тоня невольно улыбается, оглядывая собравшихся ребят. Ей нравится заниматься декорациями точно так же, как нравится находиться среди людей, которые находят это дело таким же увлекательным, погружаясь в процесс с головой. Вместе они разбирают сцены по кусочкам, записывая поступающие с разных сторон идеи. Тоня рисует несколько набросков к декорациям на другой странице альбома, чтобы объяснить, как она видит ту или иную сцену. Вдохновившись, за карандаш берётся и Кристина, подрисовывая несколько мелких деталей, которые можно поставить на передний план, чтобы углубить картину. И сильно смущается, когда Саша хвалит её, хлопая по плечу. В душе у Тони разливается тепло. Несмотря на то, что с классом она поддерживала лишь видимость дружеского общения, предпочитая оставаться в стенах собственного комфорта, сейчас она как никогда отчётливо чувствует себя их частью. К ней прислушиваются, советуются и ждут одобрения. И напряжение, сидящее в груди Тони расставленным капканом, постепенно ослабевает, пока вовсе не уступает место воодушевлению. Она и не замечает, как начинает громче говорить, увереннее жестикулировать и вступать в споры, когда что-то кажется ей неуместным. И даже находит себе неожиданно хороших собеседников в лице Саши и Кристины, которые в отличие от других ребят имеют опыт в поделках и искусстве. В общем, работа за последними партами кипит полным ходом, чего не скажешь о репетиции на другом конце класса. Периодически Тоню выдёргивают из хода мыслей громкие окрики Кати и пререкания Ромы с Бяшей. Судя по всему, чтение по сценарию продвигается не так хорошо, как предполагалось изначально, из-за того одни и те же реплики звучат из раза в раз, словно заезженная пластинка. Порой Тоня оборачивается к ребятам, ища взглядом Полину, которая явно чувствует себя неловко, когда Рома и Катя в очередной раз пускаются в спор, сталкиваясь во мнениях. Атмосфера там похожа на плотный ядовитый смог, от которого становится тяжело дышать. Тоня обеспокоенно думает о том, что рано или поздно кто-то из них обязательно не выдержит. И спустя почти полтора часа так и происходит, когда Катя в очередной раз прерывает читавшего сценарий Рому своим замечанием: — Ты можешь хотя бы делать это с выражением?! Или даже это для тебя непосильная задача? — Я, блять, и читаю с выражением, если ты не заметила. — Прикинь, не заметила. Ты зрителей спать собрался укладывать или чё? — Или чё, — передразнивает её Рома. — Тебя если чёт не устраивает, так ты пойди, найди другого дурачка, который будет в этой херне участвовать, а я пас. Он кидает скрученный в рулон сценарий на стол, направляясь в сторону выхода. — Куда пошёл? — Катя моментально подскакивает на ноги, упирая руки в бока. — Мы когда роли утверждали, ты особо не вякал, а как проблемы начались, так сразу в кусты? — Колёса для памяти попей, я тебе сразу сказал, что не хочу в этой поебени участие принимать, — оборачивается к ней Рома, хмуря густые брови. — Рома… — Попов, завались, свои поучения можешь себе в жопу засунуть. — Сам таблеток попей, если позабыл, что как только Лилия Павловна про оценку сказала, так ты тут как тут нарисовался, — ничуть не смутившись агрессивного тона, фыркает Катя, тряхнув волосами. — Она, кстати, сейчас в учительской сидит, вот зайди к ней и скажи, что тебе на хер ни сценка эта не нужна, ни оценка. — Ебать, как мы заговорили, — ядовито усмехается Рома, всплеснув руками. — Как удобно постоянно прятаться за мамкиной спиной, когда у самой влияние нулевое, правда, Смирнова? — Ромыч, ну перегибаешь уже, на, — выступает вперёд Бяша. Пятифанов переводит взгляд на него, неразборчиво хмыкает себе под нос, а после неожиданно уступает, бросая напоследок: — Я курить. — Стоять! Но окрик Кати ударяется о закрывшуюся дверь, повиснув пустым звуком. Она безвольно сжимает ладони в кулаки и падает обратно на стул, раздражённо цедя: — Мудак, блять, — и тут же вскидывает голову, когда замечает, что Бяша собирается пойти следом за Ромой. — А ты куда? — Э-э, ну-у, тоже покурить хочу. — Никуда не пойдёшь. — С фига ли? — Потому что я так сказала. Бяша демонстративно оглядывает её сверху вниз и обратно, прежде чем пожать плечами и развернуться, но резко останавливается, когда слышит дополнительное: — Если выйдешь сейчас за дверь, то я твоей маме расскажу, что ты куришь. — Э, бля, это ваще удар ниже пояса, на! — А мне всё равно. — Почему срётесь вечно вы, а страдаю я? — бубнит он, но возвращается обратно на место, демонстративно отворачиваясь к окну. Наблюдающая за всем этим со стороны Полина рассеянно переводит взгляд с Бяши на закрывшуюся дверь, прежде чем произнести негромко: — Я тоже выйду, если у нас перерыв, — и, не дожидаясь ответа, выскакивает в коридор. — Ага, все валите, — отмахивается от неё Катя, — кроме тебя, — подорвавшийся было с места Бяша разочарованно плюхается обратно. — Слушай, я понимаю, что сейчас все на эмоциях, но нам важно понимать, что это только первая репетиция. Ну, не может всё сразу получаться. Так что давайте немного успокоимся, переведём дух и продолжим? — складывая руки на манер проповедника, примирительно предлагает Ваня, оглядывая всех собравшихся. — Катя? — Да-да, ты прав, — сдаётся Смирнова, пусть её лицо и продолжает выражать высшую степень недовольства. — Давайте возьмём перерыв минут на двадцать. Оставшиеся в классе ребята не сразу поднимаются с мест. Какое-то время они продолжают сидеть, беспомощно переглядываясь, будто в попытке осознать увиденное. Тоня чувствует себя оглушённой. Чужая агрессия разливается под кожей зудящим дёгтем, скапливаясь на корне языка невыносимой горечью. Неожиданно образ Ромы кажется далёким и незнакомым. Тоня и не замечает, что в какой-то момент остаётся за столом в гордом одиночестве. Рассеяно оглядевшись по сторонам, она опускает взгляд на нарисованные вразнобой наброски на развороте альбома, перед тем как отложить карандаш и подняться с места. Полина, вероятнее всего, убежала следом за Ромой, в надежде поговорить с ним наедине или из-за беспокойства. Тоня точно не знает. Однако с уходом Морозовой оставаться в классе и дальше Петровой не хочется. Слушать сплетни о произошедшем она считает выше собственного достоинства, а лишний шанс завязать разговор с Ваней так и вовсе вгоняет в ступор. И пусть Тоня понимает, что рано или поздно им придётся разобраться в происходящем, именно сейчас у неё нет на это сил. Поэтому, уличив момент, Петрова покидает душный класс, никем не замеченная, и вбирает в грудь побольше холодного воздуха. Из-за того, что отопление в школе пока работает не на полную мощь, находится в коридоре как-то зябко, но спокойно. Звук её шагов звонко ударяется о голые стены, забиваясь в дальние углы пустых кабинетов. Прислушиваясь к постепенно отдаляющимся голосам, Тоня отправляется в сторону женского туалета, собираясь воспользоваться возможностью и побыть немного в одиночестве. Но стоит ей открыть дверь и переступить порог, как выстроенный в голове план рушится, словно карточный домик. В туалете она оказывается не одна. Склонившаяся над дальней раковиной Полина потревожено поднимает голову, при этом продолжая держать ладони под льющейся водой. Её лицо выглядит обескровленным и глубоко несчастным. Появление Тони заставляет её напрячься, но едва их взгляды пересекаются, как Полина устало опускает плечи и отворачивается к замызганному зеркалу, висевшему на стене. Неловкость забирается за шиворот тонкими щупальцами. Прочищая горло, Тоня делает несколько шагов навстречу, аккуратно спрашивая: — Всё в порядке? — В полном. Мне просто нужно немного прийти в себя. Тебя Катя за мной послала? — Нет, мы перерыв решили взять, поэтому я здесь. — А, — Полина замолкает. Тоня осторожно обходит её по дуге, будто дикого зверя, от которого неизвестно что следует ожидать. В груди борются противоречивые чувства. Настоять или нет? С одной стороны Полина была её самым близким другом и часто помогала советом, даже когда Тоня того не просила. Отчего помочь ей сейчас кажется логичным решением. С другой же стороны произошедшее наверняка связано с Ромой, а об их отношениях Морозова делится с Тоней с большой неохотой. Тут и гением не нужно быть, чтобы понять, что разговор у них вышел не самым приятным. Разговор мог растеребить и без того свежую рану. Оттого и Тоня неловко замирает, почти решаясь закрыть глаза на увиденное и сделать вид, что всё в полном порядке, но отчего в самый последний момент отдёргивает себя, вместо этого говоря: — Я же вижу, что что-то произошло. — Ничего серьёзного, — передёргивает плечами Полина, но закрывает воду и оборачивается к ней. — Просто немного поссорились с Ромой. — Из-за чего? — Там личное. — Ну, он сейчас на эмоциях ведь был, да ты и сама видела, наверное, поэтому и наговорил тебе лишнего, — примирительно отвечает Тоня, спохватившись, — но я не утверждаю. Я не так хорошо с ним общаюсь, чтобы понимать, что у него там в голове вообще творится. — Вы хотя бы как-то общаетесь, — неожиданно выпаливает Полина, — а меня так вообще знать не хочет. Детский сад! — Да уж. — И даже разговаривать не хочет, как только пытаюсь с ним всё обсудить, так он тут же сбежать пытается, как от прокажённой какой-то. Неужели я такая страшная или неприятная? — Нет, ты очень красивая и милая, — утверждает Тоня, нахмурившись. — Спасибо, — слабо улыбается Морозова, обернувшись обратно к зеркалу, словно в попытке разглядеть в нём что-то важное. — Но я уже ни в чём не уверена. И почему с ним всегда так сложно? Тоня не отвечает. Вместо этого она смотрит на опущенные женские плечи, по которым рассыпался каскад блестящих чёрных волос, и думает о том, что Пятифанов — настоящий дурак. За ним столько красивых девушек бегают, глазки строят, а он всё нос воротит, даже поговорить с ними нормально не может, чтобы почём зря надежды не давать. И чего только в нём находят? На ум приходит образ Серого. Тоню передёргивает. Нет, наверное, в таких маленьких посёлках и выбирать особо не приходится, вот и хватаются девушки за того, кто выглядит чуть лучше обезьяны, да мозгами не обделён. А Пятифанов и внешне вполне красив, даже по меркам городской Петровой, которая в Москве на других ребят насмотрелась вдоволь, и характер у него есть. Больно вредный, правда, и упрямый, но всё-таки есть. Вот только и за Морозовой много кто из местных ребят приударить хочет. Тоня не раз замечала взгляды тех же одноклассников, которыми они провожают прошедшую мимо Полину. Да и с параллели на неё заглядывались все, кому не лень. Тогда почему она так вцепилась в Рому? Тоня, наверное, себе всю голову сломала, пытаясь докопаться до истины. Конечно, проще было бы спросить у самой Полины. По ней ведь видно, что подобное положение дел её гложет с каждым днём всё сильнее, и вроде выговориться она хоть кому-нибудь не прочь, да вот только продолжает и дальше в себе всё копить. Наверное, ждёт момента, когда проблемы настолько сильно её переполнят, что она просто лопнет, как мыльный пузырь. Тоня цокает. И этот звук будто заставляет Полину вынырнуть из тягучих горьких мыслей. Она внезапно поднимает голову и смотрит на Тоню через зеркало так, словно впервые видит. — Тонь, а ты ведь с Ромой общаешься? — спрашивает она поспешно, обернувшись к ней и делая несколько шагов вперёд, сжимая чужие руки в своих собственных. От такой стремительной близости Петрова успевает разве что рассеянно моргнуть. — Я видела, что вы на уроках иногда разговариваете, и ты ещё списывать ему даёшь. — Мы только в школе общаемся. Лгать Полине Тоне совсем не нравится, но и рассказывать всё то, что успело произойти в её жизни, она пока не готова от слова совсем. Да и зачем заставлять другого человека переживать просто так? — Может, ты как-нибудь осторожно у него выяснишь, что он обо мне думает? Ну, так, в каком-нибудь разговоре, будто бы невзначай? Ладони у Полины тёплые, а пальцы тонкие-тонкие и изящные. Музыкальные. Тоня рассеянно разглядывает то, как эти пальцы сжимают её собственные, а после поднимает взгляд на умоляющее лицо одноклассницы. — Прости, но это не лучшая идея, — отрицательно качает головой Петрова и отстраняется, мягко высвобождая руки. — Почему? — Как ты это себе представляешь? Он мне говорит: «Петрова, дай списать». А я ему: «Дам, но только после того, как ты мне расскажешь, что ты думаешь о Полине. Только чур не лгать». Так что ли? — Ну-у, нет, не так явно. — А как тогда? — Не знаю… ну, пожалуйста, Тонь. Я тебя о-очень прошу, ты ведь умная, ты обязательно что-нибудь придумаешь. Для меня это очень-очень важно. Я бы тебя никогда о таком не попросила, если бы это был какой-то пустяк. Тоня поджимает губы и смотрит в голубые глаза Морозовой, словно делает шаг и проваливается под толщу льда в бездонные байкальские воды. Воздуха не хватает. И она отворачивается, предпочитая смотреть в стену. Отрицание дерёт горло похуже папиной наждачки, которую он хранит в чемодане с инструментами. Ещё и Полина ситуацию не спасает, продолжая терпеливо ждать ответа. Само её молчание состоит из целого потока мольбы, против которого Тоня становится неожиданно бессильной. — Хорошо, я погов… — Спасибо тебе большое! — Полина накидывается на неё с объятиями. Тоня неловко барахтается в чужих руках, но в итоге всё-таки сдаётся и обнимает в ответ, устраивая подбородок на остром плече. В нос ударяет сладкий запах ежевичных духов и травянистого шампуня. — Но я ничего не обещаю. Будь готова к тому, что Рома вовсе не захочет со мной об этом говорить, а настаивать я не собираюсь, сколько не проси. — Хорошо-хорошо, но ведь ты попробуешь? — Куда уж я денусь. Полина отстраняется и заправляет прядь волос, застенчиво улыбаясь. От её испортившегося настроения не остаётся и следа. — Я, наверное, тебе кажусь такой глупой, но это правда для меня очень важно. Мы раньше с Ромой очень хорошо дружили, почти не разлей вода были, но потом… впрочем, неважно. Я просто не хочу опускать руки, не попытавшись, понимаешь? Даже если он оттолкнёт меня, то я всё равно хочу поговорить с ним напоследок. Искренне. — Хорошо. — А у вас с Ваней что? — спохватившись, спрашивает Полина. — Ты мне так и не рассказала. — Давай потом? Я сейчас не в настроении это обсуждать, да и возвращаться уже нужно. Не хочу ругаться с Катей лишний раз. — Хорошо. Может, тогда завтра погулять выйдем? Если тебе сегодня нельзя после школы задерживаться. Расскажешь мне всё, а я тебе экскурсию по посёлку проведу, ты, наверное, нигде толком и не была. — Не получится. Я ведь наказана, если ты не забыла. — Ну-у, я попробую взять твоих родителей на себя, так что не волнуйся, — хитро улыбается Полина. — Сейчас главное твоё решение: пойдёшь или нет? — Пойду, но у тебя ничего не получится. — Не попробуешь — не узнаешь. Тоня рассеяно качает головой. В класс они возвращаются через несколько минут, попадая в самый пик обсуждений времени репетиций в будние дни. С небольшим отставанием по времени порог переступает и Рома. Оглядывая всех собравшихся тяжёлым взглядом, он останавливается на замершей за учительским столом Смирновой, сухо кивая. Катя демонстративно вскидывает подбородок, но никак не комментирует этот явный призыв к перемирию. По крайней мере, дальнейшая репетиция проходит значительно спокойнее. Тоня занимает полюбившееся место за задней партой, периодически бросая взгляды в сторону доски, около которой ребята читали сценарий. Неизвестно, что произошло со Смирновой, но за оставшееся время она так ни разу и не повышает голос, даже когда ей что-то не нравится. А не нравится ей что-то очень и очень часто. Да и тот же Рома пытается читать с выражением, пусть и выглядит при этом так, словно готов в любой момент на всё плюнуть и уйти. Кто в действительности наслаждается репетицией, так это Полина и Бяша. Игорь настолько сильно вжился в роль бабушки и мастерски импровизировал речь, когда не успевал что-то прочитать, что по классу то и дело проносились смешки. Тоне самой несколько раз приходится прятать улыбку за ладонью, чтобы сохранить невозмутимый вид. Постепенно напряжённая обстановка в кабинете рассеивается. В широкое окно заглядывает солнце, выныривая из-за слоистых облаков. Пригревших в его лучах, Тоня не сразу вспоминает, что вообще-то находится здесь не только на правах декоратора, но ещё и как участник спектакля. Напоминает ей об этом Катя, которая в какой-то момент демонстративно оборачивается назад и, выхватывая Петрову взглядом, громко объявляет: — Твой выход. Ладони вмиг потеют. Тоня медленно откладывает карандаш, которым записывала и зарисовывала чужие идеи, и на ватных ногах встаёт со стула, забрав забытый сценарий с соседнего стола. При виде неё Полина ободряюще улыбается и отступает в сторону, давая пространство для манёвра. Сидящей за первой партой Ваня шуршит бумагами, опуская взгляд на отксеренные листы: — Так, выход Снежной Королевы к Каю. Герда стоит в стороне и смотрит за этим, словно в оцепенении. Тоня, тебе нужно медленно подходить к Роме и говорить свою первую реплику. Нужно показать, что вся ситуация под твоим контролем, поняла? — Ну, да? — Отлично, давайте попробуем. — Вперёд, — командует Катя. Тоня опускает взгляд на сценарий, пробегаясь взглядом по строчкам, прежде чем начать говорить, стараясь придать голосу нужную интонацию: — Я вижу, ты удивлён, Кай. — Кто ты? — спрашивает Рома. — Откуда меня знаешь? — Ты вообще-то удивлён, — шикает в его сторону Катя. — Кто ты? — с нажимом повторяет Рома. — Неужели не узнаёшь меня? Я — владычица снега и льда, королева зимы. Это мой ветер каждую зиму стучится к вам в окна. И вчера ты именно меня грозился… — Стоп-стоп-стоп! — взмахивает руками Смирнова. — Тоня, ты можешь говорить строже? Ты здесь властвуешь, а не он, так покажи это. Я, как зритель, должна верить в твой образ. Давай заново. Бесшумно вздохнув, Тоня вновь начинает читать последнюю реплику: — Неужели не узнаешь меня? Я — владычица снега и льда, королева зимы. Это мой ветер каждую зиму стучится к вам в окна. И вчера ты именно меня грозился в жаркой печи растопить. Чего же сейчас молчишь? Неужели смелость растерять успел? — Ещё чего. Думаешь, я тебя боюсь? — Больше выразительности! — Дерзкий мальчишка! — не обращая внимание не вставку от Кати, продолжает читать Тоня, — но мне такие нравятся. Такие мне и нужны. Пойдёшь ко мне во дворец жить? Чем хочешь смогу тебя одарить. — Ничего мне от вас не нужно! И во дворце вашем холодно и одиноко, а здесь у меня есть бабушка и Герда. — Струсил? — Нет! — Что ж, тогда обидно. Раз не хочешь отправиться со мной, то придётся тебе отплатить мне иначе. Станцуй со мной и будь свободен, — Тоня несколько раз удивлённо моргает на последнем предложении и поднимает взгляд, вопросительно смотря в сторону Вани. Тот смущённо улыбается, но быстро берёт себя в руки, разворачиваясь к Кате: — Здесь ребятам нужно будет станцевать вальс. — Чего? — недоуменно фыркает Рома. — Ещё чё придумаете? Я ж ни хера не умею танцевать этот ваш вальс. — Но особенность у него будет такая, что мужскую партию будет исполнять Тоня, а женскую Рома, — игнорируя чужое возмущение, продолжает объяснять Ваня. — Танец совсем короткий будет, можно даже меньше минуты. Катя задумчиво кивает несколько раз, прежде чем поинтересоваться у Тони: — Ты танцевать умеешь? — Нет. — Я научу, — предлагает Ваня, — там ничего сложного нет. — Пусть, а Тоня потом научит Пятифанова, — быстро соглашается Смирнова. — Тогда займётесь этим вне репетиций, а то если мы ещё и каждый танец будем по отдельности разучивать, то точно ничего не успеем. — А вы наше мнение спросить не хотите? — недовольно интересуется Рома. — Какой нафиг танец? Кому он там сдался? Без него обойдёмся. Я бабскую партию танцевать не намерен. — Да чё тебя спрашивать? Ты вечно недоволен. Да и какая тебе разница: бабская партия или не бабская? Ты всё равно в этом нихрена не смыслишь. — Вот когда твоя очередь придёт тут стоять, я, блять, сяду на твоё место и буду тебе палки в колёса вставлять, чтоб не повадно было выёбываться. — Да ладно тебе, Ромыч, прикольно же получается, на, — подаёт голос Бяша, который расположился на первой парте около окна в противоположной стороне от Кати и Вани. — Все на нас будут смотреть с открытыми ртами. — Ага, все охренеют с того, насколько это всё убого выглядит. — Давай не заливай, — осаждает его Катя. — Лучше ещё пару раз прогоним вашу сценку. Что-то мне не нравится, как вы себя в ней ведёте. — А сценарий в жопе тебе пон… — Хорошо, — примирительно вздыхает Тоня, отходя от Ромы на несколько шагов назад, прежде чем поинтересоваться уже у него. — Начнём? В ответ Пятифанов демонстративно закатывает глаза.

***

Репетиция заканчивается в час дня и только потому, что ребята уже начали демонстративно причитать, что устали, да и другие дела на выходных есть. Торчать в школе в субботу никому не нравится. Катю, разумеется, подобный расклад совсем не устраивает. Наверное, будь её воля, она бы продолжала гонять их по сценарию до трёх дня точно, а, может, и до самого вечера. Выходя из школы, Тоня чувствует себя морально выжатой, ещё и голова болеть опять начала. Они настолько часто прогоняли их сценку с Ромой, что Тоня невольно успела почти полностью выучить собственные реплики. Напряжение между ними можно было ножом резать. В какой-то момент, когда Петрова в очередной раз подняла взгляд на стоящего рядом Пятифанова, чтобы что-то ему сказать, то невольно подумала, что он сейчас достанет свой нож и кого-нибудь попытается проткнуть. Например, Катю. Или Ваню, который всё это и придумал. Если говорить на чистоту, то Тоня и сама не сильно в восторге от вырисовывающейся перспективы. Она только начала смиряться с тем, что вынуждена играть роль злодейки, как судьба подкидывает ей новое испытание в виде танца с Ромой. Тоня даже представлять не хочет, как это будет выглядеть. Мало того, что ей самой придётся разучивать вальс вместе с Ваней, отчего она испытывает смешанные чувства, так потом обучать этому Рому. Последнее вовсе кажется невыполнимым. Почему-то она более чем уверена, что Пятифанов только вначале будет исправно посещать репетиции и делать вовлечённый вид, а потом, в какой-нибудь момент, просто пропадёт, как любит делать это обычно. Его сегодняшняя вспышка тому подтверждение. Ещё и просьба Полины, от которой Тоня не смогла отказаться, сколько бы не искала в себе силы. Как она вообще собирается разговаривать о Морозовой с Ромой? Как начать? Чем больше она думает об этом, тем сильнее невидимый обруч стискивает виски, вызывая сверлящую боль. Поморщившись, Тоня поправляет плохо завязанный шарф и машет на прощание Полине, прежде чем отправиться по извилистой тропе в сторону лесного массива. Солнечные лучи путаются в светлых прядях, выбившихся из-под красной шапки. Подставляя лицо холодному свету, Тоня морщится. Несмотря на разгулявшуюся к обеду погоду, теплее на улице не становится. Морозный воздух щиплет щёки и проникает под куртку, заставляя неловко поёжиться. Ветер лижет ноги. Неосознанно Тоня ускоряет шаг, когда проходит мимо того места, где их в прошлой раз подловил Серый со своей компанией. И пусть вокруг никого подозрительного не наблюдается, она всё равно чувствует себя не слишком комфортно. Наконец, лес смыкается за спиной нестройными рядами, пряча за пышными еловыми ветками солнце. Вместе с ним пропадают и звуки посёлка, окружая Тоню природной тишиной, прерываемой скрипом сухих ветвей и гомоном неперелётных птиц. Дневная тайга почти не пугает. Тоня даже находит её красивой, пусть и величественно холодной. Лес не спешит раскрывать секретов и приветливо встречать пусть и знакомую, но гостью, взирая на неё тёмными провалами пустых дубел. Под этим взглядом её охватывает некая робость, но страха пока нет. Всё-таки столкновение с мамой Тоне хочется отстрочить намного сильнее, чем прогулку через лес. Да и не часто ей доводилось побыть с собой наедине в последние несколько недель. Так Тоня думает ровно до того момента, пока не слышит позади характерное шуршание шин и рык работающего двигателя. Обернувшись, она замечает приближающуюся машину и спешит зайти подальше на обочину. Кто это? Точно не отец. Она хоть и не всматривалась шибко долго, то папину машину узнала бы сразу. Но если не он, то кто? Тоня ни разу не видела, чтобы в ту сторону хоть кто-то, кроме них, ездил. Звук подъезжающего автомобиля всё нарастает. Тоня хочет обернуться и посмотреть на неё ещё раз, но отчего-то не решается. Вместо этого напрягается лишь сильнее и стискивает ладони в кулаки в карманах куртки, прислушиваясь. И чего она так переполошилась? Подумаешь, едет кто-то. Мало ли кто тут вообще может ездить. Однако сознание почему-то вырисовывает сутулый силуэт Серого, и внутри всё обмирает. Нет, это не может быть он. Точно не он. Сердце ускоряет ритм, и когда Тоня понимает, что не может и дальше оставаться в неведении, оборачиваясь, автомобиль плавно сбавляет скорость, поравнявшей с ней. — Ну, здравствуй, Антонина, — бодро рапортует Константин Владимирович, поглядывая на неё из-за половину опущенного окна. — Гуляешь? — Здравствуйте, — больше по инерции здоровается Тоня, — со школы возвращаюсь, — добавляет после чуть смелее. Вот уж кого она точно не ожидала здесь увидеть. — В субботу? — У нас репетиция была, готовимся к Новому Году. — Что репетируете? — Сценку ставим. — Похвально. Помню, в свои школьные годы я в этом не участвовал, думал, что всё это глупости, а теперь, вот, жалею, так бы хоть было что вспомнить, — по-доброму усмехается Тихонов, прежде чем произнести. — Опять одна разгуливаешь? Садись давай, я тебя подвезу. Перед глазами проносится реакция матери на её прошлый приезд в милицейской машине. Тоня аж отступает и головой качает: — Нет, спасибо, тут недолго осталось, я сама. — Не упрямься. — Правда, не стоит. — Антонина, — уже строже повторяет участковый, — в машину. Тоня сглатывает и с обречённым видом тянется к ручке остановившегося автомобиля, ныряя на заднее сидение холодного салона. Внутри почти неслышно играет радио и пахнет терпким мужским одеколоном. Тихонов переключает передачу и трогается с места, поглядывая на замершую Тоню через зеркало заднего вида. За окном проносится тайга. — Не стоит такой молодой девушке одной по лесу расхаживать, — поучительно произносит милиционер. — Родители где? — Дома, наверное. Да я уже привыкла, здесь не так уж и далеко. — И что? Даже провожатых у тебя нет? — Иногда есть, — уклончиво отвечает Тоня, — но сегодня нет. — Беда, — качает головой Тихонов, прежде чем добавить, значительно смягчив тон. — Ты на меня зла не держи, что я так грубо с тобой заговорил, просто беспокоюсь я за вас, оболдуев, у вас же пока молодость в голове, вы дальше своего носа и не видите ничего. Мало ли кто по лесу ходить может. Ты всё-таки девчонка симпатичная, должна понимать. — Понимаю, наверное, но не то, чтобы у меня выбор был, всё-таки это единственная дорога, по которой я могу до школы дойти. Да и разве она не безопасная? Мне говорили, что животные близко к посёлку не подходят. Боятся. — Животные-то боятся, — соглашается Тихонов, — но у нас тут есть и те, кто похуже животных может быть. Чужие слова падают тяжёлым грузом вниз живота. Тоня напрягается и хмурится, впиваясь в мужскую фигуру внимательным взглядом, прежде чем разомкнуть сухие губы, спросив: — Это вы про кого? — В голову не бери. Это я тебе сказал, чтобы ты ухо в остро держала. А если серьёзно говорить, то ты, Антонина, лучше к родителям поближе держись, чтоб спокойнее было. Карина тут хоть и прожила почти всю юность, небось сама позабыть успела, что места здесь глухие, и порядки совсем не такие, как у городских. Обвыкнуться вам надо, в общем. С ответом Тоня не находится. Встречи с Тихоновым были короткими, но оставляли после себя много вопросов, половину из которых Петрова даже сформулировать не могла. Когда впереди показывается знакомая крыша дома, она выныривает из вязких мыслей, прося: — Высадите меня, пожалуйста, здесь. — Да мне не трудно к калитке подъехать. — Спасибо, не нужно. Не хочу, чтобы родители лишний раз переживали. Всего мгновение участковый задумчиво хмурится, прежде чем его лицо приобретает понимающее выражение. Он послушно тормозит на достаточном расстоянии и оборачивается, наблюдая за тем, как Тоня копошится на заднем сидении, собираясь открыть дверь. Оглянувшись, она напоследок вежливо улыбается мужчине, больше вопросительно протянув: — Спасибо. — Не за что, — отмахивается он, — помни, что я тебе говорил, одна старайся не ходить… и в лес не суйся. Последнее предупреждение догоняет её уже в спину. Тоня почти успевает захлопнуть дверь, но в последний момент останавливается, заглядывая в салон, недоумённо уточняя: — Почему? — Потому что нечего там делать, заблудишься ещё, а я тебя потом с собаками искать буду. — И всё? — И всё, — хмыкает Константин Владимирович. — Как будто причин для этого мало. Ты уже взрослая, я тебя бабайками пугать не собираюсь. Сама знаешь, что в лесу небезопасно. — Знаю. — Тогда и вопросов глупых не задавай. Надеюсь, мы друг друга услышали? — Да. — Молодец, тогда до встречи. — До свидания. Тоня захлопывает дверь и ещё какое-то время стоит на месте, рассеянным взглядом провожая милицейскую машину до тех пор, пока она не становится маленькой точкой, скрывшейся за деревьями. Спохватившись, она поудобнее перехватывает пакеты со сменкой и пиджаком и спешит к дому, прокручивая неожиданный разговор в голове. Неозвученный вопрос виснет в воздухе облачком пара: «кто же всё-таки ходит в лесу?».