Предубеждение и гордость

Лодыжка после произошедшего болит ещё несколько дней. Родителям Тоня не говорит ни слова о настоящей причине полученной травмы, списывая всё на свою неуклюжесть во время урока физкультуры. Подогревать и без того непонятную обстановку в школе не хочется. Хотя она продолжает перебирать в голове произошедшее, пытаясь причину такой искренней неприязни. С самого первого дня своего нахождения в школе Тоня нейтрально относилась ко всем ребят и практически не вступала в конфликты. Все её социальные активности были в большинстве случаев связаны с общением с девушками. Едва ли Сашу это могло как-то задеть. Из ребят Тоня общалась только с некоторыми одноклассниками, в том числе с компанией Пятифанова. Могла ли как-то дурная репутация Ромы повлиять и на неё тоже? Тоня задумчиво хмурится, но почти сразу отметает эту мысль. Едва ли. Странно использовать неприязнь к одному человеку как основание, чтобы задеть другого. Сама Тоню дорогу Саше нигде не переходила, да и в целом ни разу с ним не общалась, кроме двух уроков физкультуры. А редкое и порой вынужденное общение с Пятифановым вряд ли можно назвать полноценным предлогом. И как тогда быть? Хорошо хоть, что уроки «В» и «А» класса пересекаются редко. Да и Тоня вечно находится либо в компании Полины, либо в компании Кати, что сводит к минимуму повторное столкновение со странным парнем. Чего не скажешь о столкновениях с Ромой, который весь тот период, что Тоня ходит, прихрамывая, провожает её хмурыми взглядами. Столь пристальное внимание постепенно начинает действовать на нервы. И это ещё учитывая тот факт, что Пятифанов даже не пытался его скрыть. В какой-то момент, наверное, день на третий, ей всё же надоедает тягостное упрекающее молчание. Выждав момент, когда Рома останется один во время перемены, и собрав всю храбрость в кулак, Тоня подходит к нему, не давая ни шанса на побег. — Мы можем поговорить? — Репетировать сегодня не смогу, — бубнит Пятифанов, не поднимая головы от тетрадей. Он как раз устроился на самом дальнем подоконнике, чтобы переписать задачу по физике. Прищурившись, Тоня замечает, что тетрадь, судя по почерку, принадлежала Ане. Странно. Пятифанов обычно старался выпросить домашнее задание у неё, и только если она отказывалась, то шёл к другим. Но это мелочи. — Не об этом. — А о чём тогда? — Мне показалось, что ты в последние несколько дней ведёшь себя странно, постоянно смотришь на меня таким взглядом, будто я что-то не то делаю, — складывая руки на груди, отвечает Тоня. — Что-то случилось, чего я не знаю? Или ты хочешь мне что-то сказать? — Э-э, — растерянно тянет Рома. — Да вроде ничё не произошло… да если б и произошло, то я б тебе точно сказал, а не тянул лямку, как фиг пойми кто. — Точно? — Да точно-точно. Подобный быстрый ответ немного выводит Тоню из боевой колеи. Полагая, что эффект неожиданности выбьет из-под ног Пятифанова землю, заставив его признаться в происходящем, Петрова не рассчитывает, что всё обернётся против неё. Теперь как будто кажется, что она себе всё выдумала. Вот блин. Вздохнув, Тоня рассеяно поправляет очки, кивая: — Ладно, раз ты так говоришь... тогда, наверное, мне показалось. Прости за беспокойство. — Бывает, что уж, — пожимает плечами Рома. — Всё, не отвлекай меня. Тут ещё целую страницу катать, а время не резиновое. И пусть где-то глубоко внутри она всё ещё была уверена, что не выдумала чужие взгляды, в этот раз Тоня всё же решает отступить. Как минимум, она попыталась. Возможно, всё в действительности выглядит по-другому? А Ромино внимание она выдумала из-за Сашиной выходки? Развернувшись на пятках, Тоня собирается направиться в сторону кабинета по физике, но не успевает сделать и пары шагов, как её окликают: — Хотя, погоди, есть у меня кое-что. — Что? — обернувшись, она непонимающе смотрит на то, как Рома копошится во внутреннем кармане олимпийки. — Подойди. — Зачем? Рома закатывает глаза: — Съем тебя, вот зачем. Петрова фыркает и послушно подходит ближе, почти упираясь своими коленями в оттопыренную в сторону чужую ногу. Оглядевшись по сторонам, Пятифанов протягивает ей аккуратный розовый квадрат ткани, немного помятый по углам, но видно, что тщательно выглаженный. Удивлённо изогнув брови, Тоня забирает предмет из чужих рук, с опозданием понимая, что это её собственный платок. — Если честно, я уже забыла о нём, подумала, что ты решил себе оставить, — коротко улыбается она, поднимая взгляд. — Ага, конечно, — язвительно тянет Рома. — Нужен мне больно твой девчачий платок. — Раз не нужен, то чего так долго не отдавал? — Забывал. Дел по горло, не до твоих платков вообще-то. — Как скажешь, — кивает Тоня, отступая. — Спасибо. Не дождавшись ответа, она устремляется в класс, когда в спину ударяет едва слышное, почти затерявшееся в общем шуме: — Это тебе спасибо. Остаток ноября проходит так быстро, что Тоня даже понять не успевает, в какой момент оказывается на последней в этом месяце репетиции, которая выпадает на ранее утро субботы. Для неё это утро начинается ещё раньше, когда невыспавшийся отец с пожелтевшими синяками, некоторые из которых ещё отдавали фиолетовым отливом, чистит машину во дворе, собираясь доехать вместе с ней вначале до дома Кристины, а после до Мишиного, чтобы забрать все коробки. Сонный Олег, которому совсем было не обязательно просыпаться вместе со всеми, сидит на нижней ступени лестницы, широко зевая и наблюдая за тем, как все обитатели дома суетятся, бегая из одной комнаты в другую. Около входной двери постепенно появляется груда стареньких коробок, которые папа в несколько заходов относит в багажник. Выглянувшая из спальни мама спешит закинуть в последнюю коробку моток серебристой мишуры. Совсем новой. — А это куда? — недоумевает папа. — Пусть будет, — отмахивается Карина. — Мало ли не хватит. — У меня в багажнике места почти не осталось, а ты говоришь, что им не хватит. Мне вообще кажется, что мы в этом году решили всю школу за свой счёт нарядить. Мама закатывает глаза и отмахивается: — Пусть у детей праздник будет. Тебе жалко? — Не жалко, — отрицает папа, — но давай что-то и нам оставим? А то боюсь, что такими темпами, на нашей ёлке только одна гирлянда и будет висеть. Услышав заветное слово, Олег выпрямляется и с придыханием спрашивает: — А мы скоро ёлку наряжать будем? — Какая ёлка? Ещё даже зима не началась, — моментально отсекает мама, словно только и ждала чего-то подобного. — А снег уже давно лежит. — И что теперь? Рано ещё ёлку наряжать, до Нового Года глаза вытаращишь. И пусть по Олегу видно, что с материнским мнением он в корне не согласен, спор не успевает разгореться, прерванный появившейся из кухни Тоней, что на ходу дожёвывает остатки бутерброда, вытирая крошки с губ. Воспользовавшись её появлением, папа поудобнее перехватывает короб и открывает локтем дверь, произнося поспешное: — Так, Тоня, жду тебя в машине, одевайся, — и, не дождавшись ответа, выскакивает на улицу. Тоня рассеяно кивает, обернувшись к маме. Но Карина уже отворачивается, уходя вглубь дома, что-то недовольно бурча себе под нос. В коридоре остаётся лишь Олег. Поднявшись на ноги, он спрыгивает на пол и, схватившись руками за перила, виснет на них, спрашивая: — А ты надолго? — Не знаю, — пожимает плечами Тоня, надевая куртку и шапку, — как пойдёт, но, наверное, надолго. Сегодня основную часть декорацией в школу перетащим, потом репетиция сценария, ну и подумаем, в какие дни нам лучше начать всё обклеивать. — Жалко, что с тобой нельзя. — Поможешь мне потом снежинки вырезать. Мне их ещё целая куча нужна. — Это ску-учно. — Мы их к плащу Деда Мороза будем пришивать, — таинственно понизив голос, сообщает Тоня. Округлив глаза, Олег удивлённо спрашивает: — Правда? — Ага. Так что это очень ответственная работа. — Ладно. Уговорила. Издав смешок, Тоня крепко обматывает шарфом шею и, попрощавшись с братом, открывает входную дверь. В нос моментально забивается свежий морозный воздух. Ещё так рано, что рассвета совсем не видать. Только россыпь ярких звёзд в чернеющем небе и тишина, отдающая лёгкой дрожью вдоль позвоночника. Петрова на мгновение задерживается на верхней ступени, выпуская облако белого пара в воздух. Тьма на улице такая густая, что можно ладонями черпать. Скудного света из окон хватает лишь на то, чтобы немного осветить пространство вокруг дома. Отсюда даже забора их не видно. Как будто весь оставшийся мир вовсе перестал существовать. Лишь тихое рычание двигателя, да хруст снега нарушает тишину. Скрипит калитка. Появляется внушительная фигура отца, что несколько раз бьёт фонариком об руку, заставляя тот замерцать тусклым жёлтым светом. — Чёртов мороз, — ругается он, поднимая голову и замечая замершую на лестнице Тоню. — Уличный фонарь, похоже, из-за мороза перестал работать, — говорит папа недовольно. — Придётся вызвать кого-то, чтоб посмотрели проводку, а то мы мало того, что на отшибе, так теперь и без света ещё. Нужно и наш щиток глянуть, чтоб сюрпризов не было. — У нас тоже может свет пропасть? — Запросто. В этой глуши что угодно может случиться. Запрыгивай. Поправив сползшую на глаза шапку, Тоня спешит по расчищенной дорожке к автомобилю, занимая переднее пассажирское место. Отец медлит, открывая ворота и подпирая те паленьями, прежде чем сесть за руль, постукивая друг о друга замёрзшими ладонями. Машина трогается с места с неохотой. Рычит, вздрагивает и выкидывает из-под колёс рассыпчатый снег. Выехав за пределы двора, папа тормозит и поднимает ручник, выскакивая обратно на мороз, чтобы закрыть за собой ворота. И только спустя ещё несколько минут они, наконец, отъезжают от дома. Остаток дороги неравномерно освещается тусклыми фонарями. Тоня откидывается на спинку сидения, уперевшись взглядом в лобовое стекло, через которое видны лишь снег и низкие ветки деревьев, попадающие в проталины света. Обступающий же с боков лес больше напоминает чернильную кляксу. Такой же непроницаемый и нежеланный. Первым домом на пути их небольшого маршрута значится дом семейства Шершнёвых. Показывающая дорогу Тоня первая замечает горящий в окнах свет и мелькающие тени. Едва автомобиль останавливается подле неприметной калитки, как Петрова тут же отстёгивается, выскакивая на улицу. Папа выходит следом как раз в тот момент, когда она несколько раз громко стучится в дверь. — Ща-ща! — почти моментально раздаётся по ту сторону. — Секунду! Топчась на месте, то ли от холода, то ли от нетерпения, Тоня невольно улыбается, когда видит помятое лицо одноклассника, распахнувшего калитку. — По тебе прям часы сверять можно, Петрова, — по-доброму ворчит Миша, но тут же выпрямляется и замолкает, когда замечает за Тониной спиной внушительную отцовскую фигуру. — Доброе, э-э-э, утро. Михаил, — и руку протягивает так настороженно. — Борис, — отвечает на рукопожатие отец. — С чем помочь? — А? Эм, да, помощь, — кивает Шершнёв, отходя в сторону. — Мы с Лёхой, в принципе, уже всё вытащили. У нас не так много барах… то есть, кхм, инвентаря. Задники мы ещё вчера в школу оттащили, тут по мелочёвке. — Показывай давай, пока собираешься, я в багажник закину, — распоряжается папа, заходя на чужую территорию без стеснения, и с любопытством оглядывается. — Ага, я мигом. Тоня крадётся следом, словно дикий зверёк, случайно пущенный на разведку. В полутонах тьмы, испорченной восходящим солнцем и равномерно горящим жёлтым светом из окон, она видит вычищенный снежный двор. Несколько пустынных клумб, между которыми петляет дорожка, разделяющаяся около самого дома. Одна её часть ведёт к лестнице, в конце которой находится не до конца закрытая входная дверь, вторая прячется в темноте. В дальнем правом углу стоит дровяник, рядом с ним сарай, из которого выглядывают пёстрые золотисто-красные курицы, недалеко от них в будке лежит собака. Пёс только провожает гостей глазами бусинками, но подойти даже не пытается. Рядом с ним, утопая в рыхлом снегу, неровными кольцами лежит металлическая цепь. Подле забора растут голые ягодные кусты. Среди них Тоня узнаёт унизанные шипами ветки крыжовника. У самой калитки, на небрежно брошенном на снег старом ковре, стоят несколько коробок. Папа наклоняется и подхватывает пару штук, направляясь к машине. — Открой багажник, — командует он, перехватывая ношу поудобнее. Тоня спешит выполнить просьбу. К тому моменту, как они погружают последнюю коробку, из дома выбегает Миша, что-то крича на ходу и захлопывая дверь. Он чуть застенчиво улыбается, когда видит, что семейство Петровых всё ещё на улице и слышит его, но тут же берёт себя в руки. — Простите за ожидание. Едем? — Давайте в машину. С Кристиной получается справиться намного быстрее. Вместо громоздких коробок у неё объёмные пакеты, из которых выглядывает зелёно-жёлтая мишура и сшитый из разноцветных лоскутов плед. Пакеты частично занимают место на заднем сидении, громоздятся на руках ребят и в Тониных. От них едва уловимо пахнет пылью и какими-то терпкими женскими духами. Кристина садится за водительским креслом, пытаясь подавить зевок. Но, по крайней мере, за сегодняшний день они перетащат всю необходимую для украшения атрибутику в школу. Больше не придётся таскать по одной коробке и паре пакетов в руках каждый раз, когда выпадает такая возможность. Дело остаётся за самым главным: собрать всё это в кучу и придать ей сносный образ, чтобы потом перед зрителями стыдно не было. Машина, переваливаясь через ухабы и ямы, наконец, подъезжает к школе. К тому времени солнце отрывается покатым жёлтым боком от горизонта, пронизывая стену из деревьев яркими лучами. На смену тёмному небу постепенно приходит голубо-алое, пока ещё с едва заметными звёздными вкраплениями. В компании трёх подростков папа проходит в школу, чтобы записаться на вход в журнале регистрации гостей, который лежит на столе у охранника. Прямо рядом с почти разгаданным кроссвордом и наполовину выпитой кружкой чая. И пока Тоня с Кристиной переодеваются и вешают куртки в раздевалку, Миша с отцом успевают перетаскать коробки и пакеты из машины на ближайшую лавочку. — Дальше справитесь? — Да, спасибо вам огромное, — с готовностью кивает Миша, пожимая протянутую ладонь. — Да что уж там, для благого дела же стараетесь, — отмахивается папа, переводя взгляд на Тоню. — Надолго ты здесь? — Пока не знаю, но, наверное, сегодня задержусь. — Понял. Смотри, чтоб не до поздна, если слишком темно будет уже, то звони, я за тобой приеду. — Спасибо. — Бывайте, молодёжь, — папа машет на прощание рукой и уходит прочь, скрываясь за тяжёлой деревянно-металлической дверью. Миша провожает его восторженным взглядом, а после говорит, чуть понизив голос, будто кто-то в полупустом коридоре может его услышать: — Крутой у тебя батёк. Тоня коротко кивает. После недолго обсуждения, как лучше поступить, Миша с Кристиной отправляются на этаж, где будет проходить репетиция, в поисках подмоги. Тоня же остаётся присматривать за вещами. Когда звонкие голоса затихают на лестничном пролёте, она, наконец, позволяет себе сесть на лавочку, вытянув ноги. Сумбурное утро отдаётся кислым подташнивающим послевкусием во рту. В последнее время выспаться совершенно не удаётся, отчего Тоня чувствует себя ужасно вяло. Как раз в тот момент, когда она начинает размышлять о том, что сегодня стоит лечь пораньше, раздаётся хлопок входной двери. По ногам пробегает морозный воздух, моментально заполняющийся знакомыми громкими голосами: — Утро доброе, дядь Вить! — И вы тут, балбесы? — по-доброму смеётся охранник. — Что ж вам всем дома не сидится в субботу-то? Или тут мёдом намазано? — И я о том же, — фыркает недовольно другой голос, — лучше б дома спали, чем шариться по такому морозу. — Ладно тебе, тут осталось несколько месяцев, потом скок захочешь, столько спать и будешь, на. — Запомни свои слова. Слышится шуршание одежды, топот ног в тяжёлых ботинках и шмыганье носом. Первым из-за угла выходит Бяша. Он сладко зевает и совсем не ожидает увидеть сидящую на скамейке Тоню, резко затормозив. — Привет, — коротко улыбнувшись, говорит Петрова. Из-за спины Бяши появляется Рома. — И ты здесь, — удивлённо хмыкает он, обходя друга, чтобы зайти в раздевалку. — Не рано ли? — Мы с папой заезжали за Мишей и Кристиной, чтобы забрать украшения для костюмов и декораций. — Тоха, на, ты пипец какая ранняя пташка, на. — Спасибо? — Из его рта это не комплимент, — закатывает глаза Рома, появляясь уже без куртки и хлопая друга по плечу. — Пошевеливайся. — Дай поговорить с человеком-то. — Наговоришься ещё. — Когда, на? На репетиции не до разговоров будет. Однако Пятифанов причитания Бяши предпочитает не слушать. Вместо этого он окидывает взглядом поднявшуюся со скамейки Тоню, а после смотрит на гору коробок и пакетов, которые стоят за её спиной. — Эт чё? Всё нам? — Ага. — Охренеть. Вы решили всю школу украсить, что ли? — удивлённо выгибая брови, спрашивает Рома, подходя ближе. Тоня невольно закатывает глаза, думая, что где-то уже это слышала. — Это ещё мало. — Чё? Мало? — Но нам должно хватить, — заканчивает Тоня, переводя взгляд на Бяшу. — Поможете донести? — Без пробл… — А ты нам что за это? — перебивает Рома, складывая руки на груди. — Или думаешь, что мы тебе бесплатная рабочая сила? Простой вопрос выбивает почву из-под ног. И Тоня снова оказывается в пустом кабинете с приставленным к щеке лезвием. Только в этот кое-что всё-таки было по-другому. Нахмурившись, она вздёргивает подбородок и упирается руками в бока. Замешательство накрывается вуалью демонстративной храбрости. В зелёных глазах напротив виден вызов. И в этом был весь Рома. Прошло достаточно времени, чтобы Тоня научилась различать, когда Пятифанов был настроен серьёзно, а когда предпочитал ёрничать. Последнее он любил делать с завидной регулярностью. Роме нравится выбивать из-под ног человека стул и наблюдать, как тот дёргается, в жалких попытках найти выход. И эта его черта была невыносимой. Тоня не слишком жалует людей, которым нравится наблюдать за чужими страданиями. Хоть и сама слишком далека от образца доброжелательности и всепрощения. Легче всего на Пятифанова было навесить ярлыков и забыть. Он был грубым, жестоким и несерьёзным. Вполне обоснованный список для дистанцирования и игнорирования. Однако Тоня даже не пыталась всерьёз к этому прибегнуть. Наверное, потому что не могла игнорировать ряд других черт. Храбрость, готовность помочь и бороться за правду. Искренность. Личность Ромы отчасти напоминала кубик-рубик, но чем дольше она его крутила, тем больше удалялась от сути. — Ты можешь ничего не делать, если не хочешь, — наконец, сдаётся Тоня, опуская плечи. — Я не буду тебя заставлять. Из груди Ромы рвётся вздох: — Скучная какая. Их дальнейший разговор прерывает шум со стороны лестницы. Первым на этаже появляется Ваня. Он заливисто смеётся, говоря что-то через плечо. Одетый в излюбленный зелёный свитер с треугольным орнаментом и чёрные брюки, ерошит отросшие немного кучерявые волосы и улыбается шире, когда замечает стоящую впереди Петрову. Его взгляд немного меркнет, когда Попов смотрит на Пятифанова. Следом за ним идут Саша с Мишей. — О, пацаны, и вы тут, — приветственно тянет Миша, подходя ближе и пожимая руки. — Здорова-здорова. Поможете коробки дотащить? Чтоб не гонять туда-сюда в несколько заходов. — Да без б, на, — с готовностью кивает Бяша, явно радуясь, что атмосфера хоть немного разрядилась. — Вы магаз грабанули, что ли? — Ну типа того, ха-ха. Ребята забирают большую часть коробок и пакетов, Тоне достаётся один небольшой, забитый до верху мишурой. Плетётся она в самом конце, оттого, когда переступает порог кабинета, за широкими спинами не сразу замечает сидящую на первой парте Полину. В отличие от остальных ребят Морозова выглядит вполне бодро, словно ей не пришлось просыпаться рано утром в свой заслуженный выходной. При виде Тони Полина тут же поднимается на ноги и подходит ближе, дожидаясь, когда все вещи сгрузят за заднюю парту. — Давно пришла? — Не-а. Ты вообще со скольки здесь? — удивляется Петрова. — Не знаю, часов с восьми, наверное. Мы с Катей примерно в одно и то же время пришли. — А где она? — оглядываясь, Тоня понимает, что не видит среди собравшихся Смирнову с её громким голосом и вескими замечаниями. — В туалет с девочками отошла. Вы все украшения принесли? — Да. Осталось только всё прилепить, покрасить, наклеить и повесить. Ну, и фоны нарисовать. — Работы ещё целая гора. — И не говори. Они обсуждают произошедшее накануне, делятся какими-то мыслями о предстоящей сценке и празднике в целом, пытаясь выстроить совместные, пока ещё прозрачные планы, совсем не замечая, как кабинет постепенно наполняется людьми. Когда порог класса, наконец, переступает Смирнова вместе с идущей за ней Аней, почти все первые парты заняты выступающими. Сделав несколько широких шагов по направлению к учительскому столу, Катя уже привычно занимает чёрное кресло с накинутой на спинку вязаной кофтой, окидывая собравшихся долгим недовольным взглядом. Её терпения хватает ровно на пару секунд, по прошествию которых она звонко хлопает ладонью по столу. — Вы сюда болтать пришли или делом заняться? — Ну начало-ось. — Цыц, — обрывает Катя. — Хочу внести немного ясности по поводу организации наших с вами репетиций. Поскольку время близится к Новому Году, и на всё про всё у нас остаётся меньше месяца, я поговорила с Лилией Павловной, и мы решили, что теперь репетиции будут проводиться и во время уроков. Иногда. Ребята удивлённо переглядываются, поднимается шум, и старосте требуется достаточно большое количество времени, чтобы вернуть хотя бы маленькое подобие порядка. — Не радуйтесь слишком сильно, не все подряд учителя собираются нас отпускать, пока удалось договориться с физруком и трудовиком, плюс согласилась сама Лилия Павловна, но опять же не каждый урок. Также мы начнём репетировать в актовом зале, кабинет теперь у нас на крайний случай, — Катя барабанит пальцами по столу, пытаясь отыскать взглядом кого-то из декораторов. — Как у нас вообще дела с декорациями и нарядами? Есть продвижки? Слово берёт Саша: — Ну, ребята сегодня притащили всякие штуки на украшения, корона почти готова, меч ещё сделал для разбойницы, надеюсь, не сломается, ну и по мелочёвке. — Фон мы притащили, теперь разукрасить и обклеить его надо, — соглашается Миша. — Работы там ещё до ядрёной фени. Мы вообще когда этим заниматься сможем? — Ну, явно не во время репетиций, — хмыкает Смирнова. — Теперь на репетициях мы только репетируем. Времени мало. А с костюмами что? Подобрали что-то? — Частично, но образы типа составили, осталось с ребятами поговорить, что кто дома может отыскать, чтобы своё надеть, — пожимает плечами Люда. — И костюмы нужно будет заранее принести, вдруг мы что-то пришивать ещё будем. — Все слышали? — громко спрашивает Катя, получая в ответ нестройный хор голосов. — Если слышали, то больше не тратим время. Давайте-давайте, кто там первый? Бяша? — Вспомнила, блин. Эта репетиция имеет какой-то странно нервозный привкус. Внимание присутствующих больше сосредоточено на озвученных новостях, нежели на собственных репликах и движениях. К тому же стоящий в кабинете гул не способствует атмосфере. Наблюдающая за порядком Катя периодически шикает, делая замечания и всё сильнее хмурясь, когда на неё никто не обращает внимания. Кажется, ещё немного, и Смирнова взорвётся от недовольства. В отличие от тех, чья очередь репетировать не подошла, и они предпочитают прятаться в конце класса, Тоня сидит на первой парте среднего ряда, подперев подбородок кулаком. По сценарию ей то и дело приходится выходить к доске, чтобы скорчить зловещее лицо или сказать несколько фраз. Впрочем, даже в такие короткие моменты Катя находит, к чему придраться. Ей нужно, чтобы Тоня горела желанием играть. И играть она должна была убедительно. Прямо-таки полностью прочувствовать собственную роль. А пока из всего этого получалось только: «поближе к ним встань! И говори чётче. Выражение лица не такое. И не такое. Будь строже, но в то же время как будто снисходительнее, понимаешь?». Нет, Тоня не понимает. К концу репетиции ранний подъём и придирки старосты выматывают её окончательное, и единственное, чего хочется Петровой, так это вернуться домой. Она даже почти не вслушивается в то, что ей говорит Полина, повиснув на локте и дыша почти в самое ухо. Только улыбается и кивает невпопад. Наконец, когда стрелка часов постепенно нагоняет цифру одиннадцать, Катя сдаётся. Поднимается из-за стола, одёргивает тёплый ярко-голубой свитер и ещё раз напоминает всем о том, как важно репетировать и как мало у них остаётся времени на это. Её тоже почти никто не слушает, да оно и понятно. Всем бы побыстрее по домам разойтись, поесть и пойти гулять или ещё чем заниматься. Да мало ли дел в выходные дни? В школе уж точно никто торчать не хочет. Ярче всех эту мысль диктует Дима, который почти всю репетицию отсидел за задней партой, выходя к доске лишь пару раз, зато как Катя дала отмашку, так первым уже образовался у дверей. Только вот он совсем не ожидал увидеть завхоза, Сергея Никитича, который как раз собирался повернуть ручку. Глупо застыв перед ним, Дима несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем, наконец, не выдать: — Здрасьте. — И тебе не хворать, Дмитрий, — кивает мужчина, делая шаг вперёд, вынуждая парня отступить обратно вглубь класса. — Девятый «В»? — Они самые, — кивает Катя. В отличие от остальных она куда быстрее берёт себя в руки. — Что-то случилось? — Нет-нет. Просто мы вели разговор с Валерией Дмитриевной насчёт подготовки школы к празднику, и она как раз вспомнила, что сегодня у девятого «В» репетиция. Вот я и пришёл спросить, не хочет ли кто-то из вас задержаться и помочь? — спрашивает завхоз, переводя взгляд с Кати на ребят и обратно. — Или вы ещё не закончили? — Закончили, — уверяет его староста, — и с радостью вам поможем. Кто задержится? Вопрос звучит утвердительно. Одноклассники переглядываются, по лицам некоторых сразу можно понять, что они думают о внезапно нарисовавшейся работе. — Хочу сказать, что я никого не принуждаю, — добавляет Сергей Никитич. — Вы вольны уйти, если хотите, — и отходит в сторону, освобождая проход. Некоторые тут же пользуются возможностью и, лепеча какие-то оправдания, уходят. В коридоре только и слышно, что их постепенно удаляющиеся шаги. Постепенно кабинет пустеет настолько сильно, что оставшихся человек можно пересчитать по пальцам. Последней с явным сожалением уходит Полина. — Меня дедушка дома ждёт, — виновато вздыхает она, взглянув на Тоню. — Позвонишь потом вечером? — Конечно, — кивает та. — Не переживай. Кинув последний взгляд в сторону подруги, Морозова поднимается на ноги, почти бесшумно уходя прочь. — Ещё кто-то? — с вызовом интересуется Катя, сложив руки на груди. Она явно не ожидала, что по итогу останется так мало человек. Однако ответа не следует. — Спасибо, ребят, что остались, — подхватывает Сергей Никитич. — Постараюсь вас надолго на задерживать. Мне нужна пара крепких ребят и несколько девчонок, чтобы украшать коридоры, кто пойдёт? Над классом поднимаются несколько рук. Завхоз пересчитывает их и кивает, пускаясь в объяснения, что нужно делать и куда идти. — В учительской вас ждёт Валерия Дмитриевна, она поподробнее объяснить чё-почём, — заключает мужчина, поворачиваясь к оставшимся. — Так, ну, а вы, соколики, идёмте со мной. Мы с вами первым этажом займёмся. Тоня первой поднимается из-за парты, окидывая их компанию взглядом. Всего их остаётся четверо человек. Рома с Бяшей и она с Аней. Последняя почему-то не вызвалась украшать с Катей коридоры. Первым из кабинета выходит Сергей Никитич, следом за ним вполне бодро идут ребята, о чём-то громко переговариваясь, постоянно расспрашивая завхоза. Последней плетётся Тоня. Они спускаются обратно на первый этаж, где под одной из лестниц неожиданно оказывается непримечательная дверь, ведущая в кладовую. Сергей Никитич долго копошится со связкой ключей, пытаясь подобрать нужный, прежде чем отпереть замок. Мужчина слепо шарит рукой по стене. Щёлкает выключатель. Комната заполняется болезненным жёлтым светом, в лучах которого отчётливо видна взметнувшаяся в воздух пыль. Затхлость ударяет в нос. Тоня предпочитает стоять чуть поотдаль вместе с Аней, наблюдая за тем, как Сергей Никитич достаёт из кладовки несколько огромных коробок, которые подписаны как «Ёлка». И передаёт те в руки парней. — Тащите их к зеркалу, — командует завхоз, — так, девочки, а вам, вот, чего полегче. Возьмите во-он те коробки. В них всякая мишура и игрушки. Только аккуратнее, не помню где, но где-то там стеклянные шары лежат. Не разбейте. Пропуская ребят, Тоня подходит ближе, получая в руку совсем лёгкую коробку, надёжно закреплённую сверху скотчем. Ане достаётся такая же. На то, чтобы перетаскать из кладовки всё необходимое, у них уходит несколько минут. Охранник, заинтересованно следящий за неожиданной субботней активностью, довольно кивает и одобрительно комментирует каждое их действие. Сергей Никитич перебрасывается с ним парой фраз, прежде чем начать командовать. Так, в этих коробках ёлка, её нужно собрать, ветки аккуратно распушить и украсить. Поставим её вот здесь. Хотя, нет, не здесь. Чуть правее. Ага, тут. Пока парни во главе с завхозом занимаются главным украшением школы, Тоня с Аней, сняв обувь и стоя на скамейках, вешают на окна серебристо-зелёную мишуру с дождиком. — В том году, помню, девятый «Б» выдернули прям с математики, типа, кто хочет украшать. Вот повезло им, так повезло, — вздыхает Аня, сдувая выбившиеся из хвоста пряди волос. — А мы чего? В свой выходной тут застряли. — Ты могла не оставаться, если не хотела, — напоминает Тоня. — Ага. Тут тогда бы вообще три калеки было… я не вас имею в виду, если что. Тоня кидает в её сторону косой взгляд, закрепляя булавкой мишуру в виде огромной снежинки на занавеске. — Я поняла. — Поосторожнее, ну! У нас запасной ёлки так-то нет! — раздаётся громогласный окрик Сергея Никитича. В ответ ему звучит смех. Обернувшись, Аня несколько долгих минут изучает ребят взглядом, прежде чем заговорчески наклониться поближе к Тоне. — Я вот всё спросить тебя хотела, ну, насчёт Пятифанова. — Что именно? Аня неожиданно смущается, мнётся, прикусив внутреннюю часть щеки, словно в попытке подобрать подходящие слова. Облегчать её сомнения Петрова не спешит. Вместо этого она предпочитает спуститься со скамейки и, обувшись, остаётся стоять рядом, сложив руки на груди. Нечто неоднозначно ей подсказывает, к чему именно будет клонить одноклассница, оттого и продолжать разговор не хочется. Впрочем, она могла и ошибаться. — Ты не подумай, что я сплетни собираю, — продолжает Аня после небольшой паузы, — только хочу уточнить. Ты с Пятифановым реально, ну, мутишь? — Нет. — Нет? А как же… — Ты же сказала, что не собираешь сплетни, — нетерпеливо напоминает ей Тоня. — Нас ничего не связывает. И я не понимаю, почему вы решили иначе. — Вы вроде хорошо общаетесь, — наконец, Аня следует её примеру, присаживаясь на скамейку, чтобы обуться. — И вас часто видят вместе вне школы. По крайней мере, мне так говорили. — Это ничего не значит. Мы учимся в одном классе и сидим за одной парте, конечно, мы будем общаться. Но в этом нет никакого подтекста. Говоря на чистоту, сейчас мне никто не нравится, — но тут Тоня всё же немного лукавит. Она невольно вспоминает разговор с Ваней. Нельзя сказать, что она не испытывала к нему симпатии. Однако Ане этого знать не обязательно. — Правда? — Да. — Ву-ух, — одноклассница прислоняет ладонь к груди и выдыхает, чтобы после кинуть быстрый взгляд в сторону ребят и произнести, значительно понизив голос. — Просто Рома мне немного симпатичен, поэтому я и хотела узнать, что между вами. Без обид. С некоторым внутренним замешательством, которое не находит отражения на лице, Тоня пожимает плечами, говоря лишь короткое: — Я не обижаюсь. Оставшиеся окна они наряжают в более спокойной обстановке. Аня предпочитает говорить об учёбе, предстоящем спектакле и о том, что в конце месяца учителя обязательно организуют им новогоднюю дискотеку в спортивном зале. Как и в том году. Тоня слушает её, не перебивая. В её прошлой школе тоже была зимняя дискотека, на которую Петрова отчаянно не хотела идти, но родители всё же её туда отправили. Ничем хорошим это не закончилось. Спустя примерно двадцать минут от начала их бурной деятельности, ёлка, наконец, стоит собранная и распушившаяся, едва ли не упираясь макушкой в потолок. Сергей Никитич, довольный таким исходом, одобрительно потирает ладони, подходя к девочкам, которые как раз развешивали остатки мишуры в гардеробных. — Молодцы, — кивает завхоз, похлопав попавшую под руку Аню по плечу. — Осталось только ёлку нарядить и немного спортивный зал украсить. Кто куда пойдёт? И туда, и туда нужно два человека. — Мы с Тоней в зал. — Не-а. Мне нужно, чтобы вы были мальчик-девочка, — качает головой мужчина, окидывая их оценивающим взглядом. — Так, Анют, давай-ка в зал, ты у нас чуть повыше, тебе там точно сподручнее будет. — Ладно. А с кем? — С кем? Хм-м, с кем-кем-кем, — Сергей Никитич оглядывается, выходя из гардеробной как раз в тот момент, когда Бяша кидает клубком мишуры в спрятавшегося за ёлкой Рому. — Э-э-э! Ну-ка ша! Отвернуться не успел, вы тут уже чёрти-чё устроили. Игорь! — Я! — Давай в зал с Аней. Коробки вот эти взять не забудьте. Я сейчас за стремянкой схожу и к вам приду, — машет рукой мужчина. — Роман, а вы с Антониной ёлкой займитесь. Без стремянки справитесь? — Ага, — кивает Пятифанов, выходя из-за дерева. — Я скамейку пододвину и достану, если чё. — Молодец. Ну, чё стоим тогда? Давайте по местам, быстрее начнём, быстрее закончим. Внутренне Тоня морщится. Она даже не смотрит на Аню, что оборачивается в её сторону с многозначительным взглядом. Ей хватает влюблённой Полины. Лишний раз становиться камнем преткновения на пути у одноклассницы не хочется. И Тоня, поспешно сделав несколько шагов вперёд, произносит: — Сергей Никитич, а можно я в зал пойду? Завхоз удивлённо оборачивается к ней: — Ну, иди, если хочешь. — И я тогда в зал пойду, — неожиданно влезает Рома, будто специально не замечая Тонин ошарашенный взгляд. — Идите куда хотите уже, — отмахивается завхоз. Рома кивает и что-то шепчет на ухо Бяше, хлопая того по спине. Игорь демонстративно закатывает глаза, махая ему на прощание рукой. Подойдя к коробкам, Пятифанов подхватывает сразу несколько штук и оборачивается к гардеробной. — Ну, чё? Идёшь или нет? В сторону Ани Тоня предпочитает не смотреть вовсе. И почему, когда кажется, что всё начинает налаживаться, Пятифанов выкидывает что-то настолько странное? Неужели его совсем не волнует, что подумают люди? Нахмурившись, она берёт оставшуюся коробку и устремляется следом за Ромой по коридорам. Когда они отходят от ребят на достаточное расстояние, Тоня всё же ускоряет шаг, поравнявшись с одноклассником. Борясь с любопытством, она неизменно проигрывает и, перехватив коробку поудобнее, спрашивает: — И что это сейчас было? — Ты о чём? — Рома даже бровью не ведёт. — Зачем ты со мной пошёл? — хмурится Тоня. — А-а, ты об этом. Захотелось. В зале светло, что аж глаза режет. Заглядывающие в окна скудные лучи солнца испещряют пол причудливыми геометрическими фигурами. От окон веет холодом. Пустующий зал кажется отчасти неуютным и неправильным местом. Тишина здесь настолько явная и давящая, что отражается от голых, выкрашенных в облупившуюся краску, стен. Оглядевшись, Тоня замечает сложенные в углу маты и тут же отворачивается, зажмурившись. Не сейчас. Рома сваливает коробки прямо на пол неподалёку от входной двери и плюхается на скамейку, вытягивая длинные ноги. С наслаждением потягиваясь, он облокачивается о холодную стену и упирается взглядом в остановившуюся напротив Тоню, что аккуратно ставит свою коробку к его. В зелёных глаза пляшет еловый вихрь, подхваченный солнечными лучиками. Пятифанов смотрит внимательно, словно играет в игру, где нужно сравнить две одинаковые картинки и найти несоответствия. И сейчас в роли этих картинок выступает сама Тоня. Под чужим взглядом она чувствует себя слишком уж неуютно. Ей вообще редко когда нравится быть в центре внимания. В особенности у тех, кто кажется ей максимально подозрительным. Чувствуя потребность в защите, Тоня складывает руки на груди и выставляет одну ногу вперёд, спрашивая со скрытым вызовом: — Что? — Ничего, — губ Пятифанова касается неясный оскал. — Просто смотрю. Единственное, что она успевает сделать, так это вопросительно выгнуть брови. Разговор не продолжается. В зал, кряхтя от натуги, входит Сергей Никитич, таща наперевес огромную стремянку. — Ромка, ну-ка подсоби. С неохотой Пятифанов поднимается с места и забирает стремянку у завхоза, устанавливая её в указанном месте. Последующие десять минут они практически не разговаривают, тишину зала прерывает только скрежет ножек лестницы, да указания Сергея Никитича, что и куда вешать. Честно говоря, Тоня почти сразу начинает задаваться вопросом, что именно она здесь делает, если Рома вешает украшения, стоя на верхушке стремянки, пока мужчина их ему подаёт. Сама же Тоня тактично стоит чуть в стороне, периодически кивая на слова завхоза, когда тот вообще вспоминает об её существовании. И когда Петрова почти собирается с мыслями, чтобы внести предложение о том, что ей стоит вернуться обратно к ребятам, Сергей Никитич отходит на несколько шагов назад, и довольно оглядев проделанную работу, говорит: — Дальше без меня справитесь? По такому же принципу вешайте. — Нам за это хоть чёт перепадёт? — интересуется Рома, спускаясь со стремянки и тряся затёкшими руками. — Конечно, перепадёт. Моё большое человеческое спасибо. — Ха-ха, а если серьёзно? — Ну, чё ты хочешь от меня, Рома? — фыркает мужчина. — Булку тебе куплю в столовой, пойдёт? — Пять булок. — Ого. А одно место не треснет от наглости? — Не треснет, Сергей Нич, — улыбается Рома, на что завхоз только качает головой, улыбнувшись. — Сорванец, блин. Ладно, твоя взяла. Только со стремянки не навернитесь, а то меня за ваши сломанные шеи по головке не погладят. Как закончите, стремянку можете прям тут оставить, пустые коробки же в кладовку унесёте и свободны. Если вдруг вопросы какие возникнут, то я в учительской буду, ну, или с ребятами в коридоре. Найдёте, короче. Напоследок мужчина смеряет их внимательным взглядом, словно пытается убедиться, насколько серьёзно были восприняты его слова, а после машет рукой и уходит прочь. Какое-то время Тоня стоит на месте, перебирая в голове сказанное, прежде чем развернуться, моментально давясь от возмущения. — Что ты делаешь? Рома, успевший выпустить первую затяжку, лишь фыркает: — Перекур. Мы, походу, тут надолго застряли. — А если кто-то придёт? — понизив голос, яростным шёпотом спрашивает Тоня. — Ты его слышала, никому до нас тут и дела нет. Думаешь, преподам самим охота здесь в субботу торчать? Я быстро. — А запах? — Какая ты, — цокает он и демонстративно машет ладонью перед собой, разгоняя дым. — Довольна? Закатив глаза, Тоня разворачивается и, подхватив одну из начатых коробок, отправляется к стремянке. Она не будет с ним спорить. Это бесполезно. Если Пятифанов любит нарываться на неприятности, пожалуйста, пусть и несёт за них ответственность. Она не с ним. Блин, ну как можно быть одновременно таким искренне понимающим и таким невыносимо глупым? Зла на него не хватает. Поставив коробку на ближайшую скамейку, Тоня поднимает голову, чтобы прицениться к высоте. К парню не оборачивается, хоть и чувствует его сверлящий взгляд на затылке. Наклонившись к коробкам, Петрова вытаскивает брошенный поверх мишуры скотч и, подхватив одну из бумажных гирлянд, ставит ногу на первую ступень стремянки. — Ну и куда ты полезла? — Ты его слышал, — парирует холодно Тоня. — Чем быстрее со всем закончим, тем быстрее пойдём домой. Второй шаг она сделать не успевает. Возникший позади Рома хватает её за локоть, несильно дёргая назад. От неожиданности Тоня взмахивает руками и неуклюже отступает, налетая спиной на чужую грудь. Из лёгких вылетает весь воздух. Запрокинув голову, она упирается затылком в острые ключицы, морщась от едко пахнущей сигареты, которую Пятифанов продолжает держать зажатой меж губ. Першение встаёт поперёк горла. Поспешно отстранившись, Тоня отдёргивает кофту и разворачивается, хмурясь: — Что ты творишь? — Ты всегда такая нетерпеливая? — вытаскивая сигарету, спрашивает Рома. — Я же сказал, что мне нужно покурить. — Разве я тебе мешала это делать? — Петрова, блять, — возмущённо выдыхает он, зарываясь пальцами в коротко стриженные волосы, — знаешь что? Просто стой здесь, я сам всё сделаю. В ответ Тоня лишь поднимает раскрытые ладони. Спорить с одноклассником она не собирается, особенно когда изначально вешать украшения было его задачей. Рома делает две короткие затяжки, выпуская струёй терпкий дым и сминает наполовину скуренную сигарету в руке, кидая окурок под скамейку. Возмущение встаёт поперёк горла, но Петрова лишь отворачивает голову, промолчав. Следующие минут пятнадцать они проводят в тишине, занятые украшением спортивного зала. Пока Рома прикрепляет гирлянду из бумажных снежинок и мишуры к стенам и окнам, попеременно двигая стремянку, Тоня шествует за ним безмолвным помощником, подавая украшения из коробки. В обоюдном молчании Петрова не видит ничего страшного. Наоборот, кажется, что ранний подъём запоздало пригвождает к полу навалившейся слабостью, и она прикладывает все усилия, чтобы не зевать каждые тридцать секунд. К тому же Рома к этому времени так же успевает растерять весь свой ехидный запал, предпочитая о чём-то сосредоточенно размышлять, иногда срываясь шепотом на нецензурную брань. Тоня следит за ним мимолётом, подмечая заживающие синяки и ссадины, что начинают приобретать фиолетово-жёлтые оттенки. И хмурится. В голове вспоминают Полинины слова. Она просила Тоню поговорить с Ромой ещё неизвестно когда, но Петрова раз за разом откладывала этот момент напоследок. То ситуация казалось не подходящей, то настроение. Да и к тому же Петрова сама не понимала, как лучше начать подобный разговор? Они с Пятифановым даже приятелями не были, что уж говорить о большем? Да, в силу обстоятельств сталкивались и разговаривали, несколько раз Рома помогал ей по мелочи, но столько же раз Тоня и отрабатывала эту его помощь. Если её вообще можно так назвать. По крайней мере, она точно была ему благодарна за случай с Серым. Тот парень здоровски её испугал, и Тоня даже думать не хотела, чем бы всё могло разрешиться без чужого вмешательства. Возможно, именно поэтому она хотела помочь Полине. Конечно, их ситуации совершенно разные, но Морозовой тоже больше не к кому обратиться. Обдумав всё это, Петрова собирается с мыслями и почти открывает рот, но не успевает сказать ни слова. — Насчёт танцев, — неожиданно говорит Рома, спускаясь по стремянке, чтобы пододвинуть её чуть дальше, — у тебя есть место, где этим вообще можно заняться? Потому что у меня не варик. — В школе можно, — по инерции отвечает Тоня, всё ещё сбитая с толку. — А тут где? — Мы с Ваней здесь репетировали. — Блин, ну, сюда и зайти кто-то может. — И что? — Ничего. Другое место нужно. Ещё есть идеи? Тоня теряется ещё больше. После всех тех бесчисленных попыток позвать Пятифанова на репетицию, которые почти все закончились провалом, она совсем не ожидает, что Рома сам заговорит об этом. — Можно попробовать поговорить с Лилией Павловной, может, она разрешит после уроков недолго в классе позаниматься. — У тебя не варик? — Нет. У меня родители дома почти всегда и брат, только если ты не хочешь познакомиться с ними поближе. Рома косится на неё с вершины стремянки со странными эмоциями во взгляде и фыркает: — Вот уж точно нет. — Тогда в классе. — Лан. Только с этой мегерой сама договариваться будешь. Меня она и близко не переваривает. — Хорошо, — Тоня протягивает однокласснику очередную серебристую снежинку, когда в коридоре раздаётся громкий шум приближающихся голосов. Не проходит и минуты, как в зал врывается Бяша, с идущей за ним попятам Аней. Окидывая проделанную ими работу, парень звонко присвистывает и одобрительно кивает. — Еба-ать, красотища какая, на. — Вы чё? Сбежали? — негодует Рома, отвлекаясь. — А вот и нет, — гордо тянет Аня, заправляя волосы за уши. — Мы закончили. — Ага, и пришли вам помочь, — подтверждает Бяша. — Но, я смотрю, что вы и без нас ничего так справляетесь. — Раз уж пришли, то милости прошу, а то у меня уже руки отсохли эту херню вешать. — Какие мы нежные, на. С приходом ребят дела пошли куда быстрее и веселее. И уже спустя двадцать минут Тоня, пряча покрасневший от ледяного ветра нос в шарф, шла напрямик домой через пустынную зимнюю дорогу. Остаток дня она проводит вместе с Олегом и его мультсериалом про черепашек-ниндзя, диск которого подарил папа в позапрошлом году на день рождение. Хрустя кислыми яблоками, они растягиваются на пружинистой кровати, периодически лениво переговариваясь. А вечером болтает с Полиной по телефону, наверное, все десять минут, накручивая провод на указательный палец. В воскресенье семейство Петровых ожидает генеральная уборка по дому, после мама просит помочь с обедом, заодно расспрашивая о школьных делах. Конечно, некоторыми подробностями Тоня с ней не делится. Чем меньше родители будут знать, тем лучше. И спокойнее. После двух часов дня появляется свободное время, которые Тоня предпочитает занять уроками и немного рисованием. Однако с последним что-то никак не получается. Она безотрывно сверлит белый лист взглядом, после хватается за карандаш, нанося несколько набросков возникшей в голове картины, но в моменте останавливается. Нет, совершенно не то. Стирает. Перерисовывает. До тех пор, пока на бумаге размазанным грифелем не возникает чернеющий снежный лес с крючковатыми ветвями и теряющейся линией горизонта. Тоня критично рассматривает небрежные детали, а после выдыхает, закрывая тетрадь. Похоже, не сегодня. С первой неделей декабря приходят снежные бури и морозы. От хлёсткого ветра дом стонет и скрипит, словно живой. По полу тянет стылым сквозняком. Чёрнеющие в предрассветных сумерках деревья обрастают новым слоем снежных шапок, отчего ветви лишь сильнее гнутся к земле и, в какой-то момент не выдерживая, ломаются. Этот звук сопровождается глухим далёким эхом. Впиваясь взглядом в разукрашенное морозными узорами окно, Тоня близоруко щурится и кутается в домашнюю кофту, не имея никакого желания идти в понедельник в школу. Москва уж точно не могла похвастаться такими суровыми зимами. Впрочем, уроки всё равно не отменяют, хоть народу становится значительно меньше. Тоня подмечает это, переступая порог класса. В школе оказывается почти так же холодно, как и на улице. Полина приветственно машет ей рукой, кутаясь в своё теплое зимнее пальто и голубой шарф. — Привет, — Тоня садится на пустующее место рядом. — Почему так холодно? Отопления нет? — Авария какая-то, — объясняет Морозова, — надеюсь, к обеду со всем разберутся, но, наверное, трубы не выдержали. Тут такое часто случается. — Да? — Ага. Ты-то как? Не замёрзла? — Нас папа довёз, — шмыгает носом Тоня, — но машина у него с утра еле завелась. — Ужас. Однако помимо стремительно испортившейся погоды ничего интересного в округе не происходит. Уроки идут своим чередом, как и репетиции сценки. Тоня пусть и не с первого раза, но договаривается с Лилией Павловной. Та с неохотой всё же разрешает им ненадолго оставаться после уроков в свободные дни, чтобы репетировать танец. Рома, впрочем, на известие реагирует тоже без должного энтузиазма. Наверное, за минувшие выходные он уже и позабыл, что самолично на это подписался. Однако на первое занятие всё же приходит. За эту неделю они успевают встретиться и станцевать от силы два раза. По меркам стремительно ускользающего времени это кажется чертовски ничтожным количеством. Но учитывая всё то, что было до этого, Тоня считает это огромным шагом вперёд. Но не для Ромы. Он всё ещё путается в ногах. Помимо уроков, репетиций сценария и танцев, а также попыток доделать декорации в крохи свободного времени, нотку собственного присутствия вносит и Олег. Едва переступив порог школы в понедельник и увидев украшенный первый этаж во главе с огромной ёлкой, он загорается духом приближающегося праздника. И теперь всё, что слышно дома, так это его драматичные рассуждения и требования как можно быстрее украсить всё к Новому Году. Под конец недели отец не выдерживает нескончаемого потока детских вздохов и клятвенно обещает, что на предстоящих выходных они обязательно займутся этим вопросом. Олег светится от счастья ярче всякой гирлянды. Мама неодобрительно кивает на его излишне показушную радость, но улыбка её всё же выдаёт. Они как раз сидят поздним вечером четверга на кухне, потягивая горячий чай с домашним мёдом. Папа после плотного ужина уходит на улицу, чтобы подготовить машину к ночи. Морозная тайга быстро научила его, как это правильно делать. Олег же убежал на второй этаж собирать рюкзак на завтра. — А тебе ничего на рынке не нужно? — интересуется мама, размешивая мёд в кружке. — Как там хоть ваша подготовка к спектаклю? Когда пригласите? — Думаю, числа двадцать пятого поставят, — пожимает плечами Тоня, — но мы пока ещё сами не знаем. Декорации почти готовы, репетируем уже в актовом зале, вроде как даже получается нормально. Единственное, ещё пока непонятно насчёт костюмов. — А что с ними не так? — Ну-у, ребята просят, чтобы мы сами основную часть образа подобрали, а они там уже доработают. Пришьют что-то или на булавки прикрепят детали. Не знаю пока точно. Мама задумчиво кивает, забирая с вазочки сухарик в сахаре. — Дело хорошее. Помню, в мои школьные годы мы себе сами костюмы шили. У меня даже фотографии где-то остались. Я тогда снежинку играла. — И как тебе? Понравилось? — Да. Чудесное время было. Ты уже нашла, в чём будешь выступать? Замявшись, Тоня обхватывает горячую кружку руками, прежде чем признаться: — Как раз хотела спросить, есть ли у тебя что-то подходящее для меня. Я играю Снежную Королеву. Нужно какое-нибудь белое платье или костюм, а у меня из белого только парадная блузка на первое сентября и свитер. — Вот так задачка, — задумчиво хмурится мама, подперев голову рукой и откусив кусок сухарика, перед этим вымочив его в чае. — Это ведь нужно какое-нибудь длинное белое платье с блёстками… м-м, у меня из таких платьев только свадебное, да и то осталось в прошлой жизни. — Ничего страшного. Я тогда у девочек поспрашиваю, может, у них что-то подходящее будет. — Погоди. Сначала давай посмотрим, что на рынке будет. Глядишь, и подберём что-то стоящее. — У нас разве есть на это лишние деньги? Мама лишь отмахивается: — Твой папа сам сказал, что повезёт нас на рынок, никто его за язык не тянул. К тому же я ведь не говорю, что мы обязательно что-то там купим. Так, только посмотрим, а там видно будет. — Ну, не знаю… — Брось. Я думаю, что Борис и сам захочет, чтобы его дочь выглядела достойно на сцене. Тоня лишь рассеянно кивает в ответ. На выходных папа и правда собирается везти их на рынок. Это становится полной неожиданностью, поскольку Тоня до последнего полагала, что тогда он пообещал это только для того, чтобы Олег замолчал. Но нет. В субботу они просыпаются ни свет, ни заря. Плотно завтракают манной кашей, одеваются в лучшую зимнюю одежду и садятся в прогретую машину, которая жалобно прогибается под их весом. До ближайшего города добираться приходится порядком двух часов. Одетая как капуста в жарком салоне Тоня успевает задремать, растекаясь по заднему сидению, отчего выходить на улицу по приезде кажется настоящим кощунством. В этот раз поездка на рынок занимает значительно меньше времени, чем в прошлый. У папы есть список, по которому они вначале отправляются в продуктовый ряд, покупая не скоропортящуюся еду на праздничный стол. Конечно, в этом году у них значительно меньше изысков, но никто даже не думает это обсуждать. После того, как тканевая сумка была заполнена, мама тащит всех в вещевой отдел, хоть папа и не слишком этому рад. Там они покупают несколько пар тёплых шерстяных носков, новую шапку-ушанку для Тони, поскольку привезённая из Москвы неожиданно оказывается слишком тонкой для здешних холодов и, конечно же, особенно долго они ходят вдоль ряда с платьями. — А это ещё зачем? — недовольно бурчит Борис, когда мама опять останавливается около очередного манекена, щупая белый подол и кивая на щебет подскочившей продавщицы. — Тоне нужно платье для школьной сценки. — Дома есть целая куча платьев. — Там нет белых, — отвечает Карина, закатывая глаза. — Твоя дочь играет Снежную Королеву. Ты хочешь, чтобы она вышла на сценку в красном платье и опозорилась? — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю. Или ты уже забыл, какими жестокими бывают дети? К тому же мы просто смотрим. За это же деньги не берут? В этом споре папа выходит проигравшим. Понимая, что дальнейший разговор ни к чему не приведёт, он только машет рукой и отходит к Олегу, бросая строгое: — Смотрите, но недолго. Нам ещё домой непонятно сколько ехать придётся. В очередной раз чувствуя себя яблоком раздора, Тоня было хочет сказать матери, что ничего смотреть, а уж тем более покупать не нужно. Что они с ребятами что-нибудь придумают, да к тому же время пока позволяет. Однако Карину уже было не остановить. Раньше, когда они жили в Москве, покупка новой одежды для неё было чем-то сродни отдыха. И избавиться от этой привычки даже после всего произошедшего было делом тяжёлым. Вот и теперь мама с явным удовольствием шествует между рядов, ведёт разговоры с продавщицами и разглядывает предлагаемые модели платьев, кидая на ценники лишь мимолётные взгляды. Идущий попятам папа с сумками в одной рукой и буксиром в виде Олега в другой начинает постепенно раздражаться. Тоня замечает это по образовавшимся складкам на лбу и покрасневшим щекам. Решая, что на сегодня хватит, она немного ускоряется, чтобы поравняться с идущей впереди матерью: — Мам, да не нужно мне платье, правда, поехали уже домой? Все устали. — Тебе ничего не нравится? — с явным разочарованием в голосе спрашивает Карина. — Да. — Почему? — Не знаю. Просто не нравится и всё. — Ну, ладно. Давай тогда ещё вон в той палатке посмотрим и всё? — Ма-ам. — Только одна палатка, — повторяет женщина и ускоряет шаг. Вынужденная последовать за ней, Тоня невольно цепляется взглядом за противоположную сторону. Там, где в ряде манекенов, на предпоследнем месте висит платье из тонкой ткани с длинными рукавами и серебристым переливом. Остановившись, Петрова с пару секунд разглядывает его, а после находит продавщицу и, вежливо улыбнувшись, просит: — Здравствуйте. А можете, пожалуйста, показать белое платье поближе? — Конечно, деточка. Какое тебе? Это? — пышная женщина, одетая в теплый свитер и жилетку, показывает палкой с металлическим крючком на конце на нужное платье. — Да. — Сейчас. Вблизи платье кажется ещё симпатичнее, чем на манекене. Выполненное из тонкой ткани с вшитыми в неё серебристыми нитями, оно имеет жесткий корсет, выглядящий сверху как сердечко, которое перетекает в мелкую прозрачную сетку, из которой выполнена вся верхняя часть декольте с высоким горлом и длинными рукавами. В похожем стиле выполнена и верхняя часть юбки — в мелкую сетку, по подолу которой волной пустили крупные старзы. Подъюбник же был спокойного серебристого цвета. Платье и без доработок кажется Тоне сказочным. К тому же полностью подходит под её представления о собственном образе. — Красивое, — вздыхает мама, бесшумно подошедшая со спины. — Нравится? — Очень. — Сколько стоит? — Вообще вещь дорогая, качественная, — вздыхает продавщица, — но оно тут уже висит незнамо сколько. Эти модели как привезли, так всё в первые два дня под чистую разобрали, только вот один размер остался. Самый маленький. — Понятно. — Мне и жалко так его. Висит же без дела, а красивое, зараза, что я сама нет-нет, да глаз на него положу. Может, будь я похудее килограмм на тридцать, так бы и выкупила его. В общем, девочки, готова за полцены отдать вот прям сейчас. Берите, пока от сердца отрываю. Мама забирает платье из Тониных рук, внимательно разглядывает пошив и сетку, а после оборачивается, ища взглядом мужа. — Борис. Купим? — Ты же сказала, что мы просто посмотрим. — Женщина нам его за полцены отдаёт. — Конечно, отдаю, — с готовностью подтверждает продавщица. — Вы не сомневаетесь. Ткань очень качественная! Я вам ещё вот такие колготки подарю, если купите. Вот, поглядите-ка. И она достаёт откуда-то из-под прилавка пачку белых капроновых колготок с приклеенными на них стразами. — Померь-ка, — советует мама, передавая платье. Сердобольная продавщица моментально отходит в сторону, показывая Тоне небольшой уголок, который едва прикрыт тканью. Раздеваться на морозе Петровой совершенно не хочется, однако платье кажется слишком привлекательным. И что удивительно, Тоня почти без проблем в него влезает. Выглянув из-за ширмы, она разводит руками, несколько раз медленно покрутившись вокруг себя. — Ну точно Снежная Королева, — вздыхает мама, подходя ближе. — Как тебе? По размеру? — Да, нормально. — Вы только поглядите, как по ней сшито, — поддакивает продавщица. — А я уж боялась, что оно так никому и не подойдёт. Ах, как жалко было бы. Возьмёте? — Борис, — уже куда требовательнее тянет мама, вновь обернувшись в сторону мужа в поисках одобрения. Папа недовольно качает головой и делает несколько шагов к притихшей Тоне, спрашивая с нотками усталости в голосе: — Тебе самой как? Нравится? — Да, — кивает она, — но если мы не можем его себе позволить, то я не расстроюсь. Честно. Что-нибудь подберём с ребятами. Ответа не следует. Папа ещё больше сокращает дистанцию между ними, растирает ткань подола между пальцев, а после тянется к собачке на куртке, расстегивая молнию и доставая из внутреннего кармана кошелёк. Внутри Тони всё замирает, когда он протягивает женщине несколько помятых купюр, кивая на колготки, которая та положила поверх другой одежды: — Про них не забудьте. — Конечно-конечно, — суетливо кивает та, отсчитывая сдачу. — Вы не пожалейте. Сидит великолепно! Сейчас я вам ещё колготки упакую. Секундочку. Домой Тоня едет со смешанными эмоциями. С одной стороны она чувствует себя ужасно довольной, что им удалось найти платье, которое бы понравилось ей с первого взгляда. С другой чувство вины перед отцом не даёт покоя. Украдкой Тоня периодически кидает взгляды в зеркало заднего вида, через которое частично видно лицо папы, но не находит на нём ни единого признака раздражения. Мама, сидящая на переднем пассажирском, разговаривает о чём-то нейтральном, по типу новостных сводок из газеты и погоды за окном. Отец что-то неразборчиво отвечает ей, периодически отвлекаясь от дороги. Утомлённый Олег мирно сопит, частично облокотившись о сестру. Почти идиллия. С обратной дорогой им тоже повезло. Добрались без пробок. Пока родители разбирают пакеты с продуктами и немногочисленными вещами, Тоня поднимается в свою комнату, чтобы ещё раз примерить платье. Спустившись обратно, она застывает в дверном проёме, ведущим на кухню, вопросительно выгибая брови. — Покрутись, — командует мама, подходя ближе, чтобы смахнуть невидимые пылинки с юбки. — Отлично сидит. Ещё волосы тебе накрутим на ночь, а вот эти пряди, — она показывает на передние, — заплетём в косички и сзади закрепим заколкой. У меня где-то была в виде цветка. Блестящая такая. — Мне кажется, его даже дорабатывать не нужно. — Нет, конечно! Ещё угробите такую красотищу. Что думаешь, Борь? — Нормально выглядит. Мама бросает в сторону отца короткий взгляд, неодобрительно покачав головой, но на Тоню смотрит мягко. — Ладно, снимай от греха подальше. Остаток дня проходит в спокойном семейном кругу. Вечером Тоня звонит Полине, рассказывая о поездке на рынок и своей находке там. Морозова восторженно вздыхает, сетуя на то, что не может увидеть эту красоту воочию. Они говорят недолго, достаточно быстро расходясь спать. Сил после такого долгого дня совсем не остаётся. Уже лёжа в кровати и смотря в чернеющий потолок, Тоня думает, что приближающийся праздник всё же захватывает её азартным ожиданием. Когда отец известил семейство о необходимости переезда, для неё это послужило настоящим ударом. Несмотря на то, что Тоню почти ничего не держало в Москве, город всё же был для неё привычным местом. Там она знала, что следует ожидать. В посёлке же всё было новым, неизвестным и опасным. Тоня беспокоилась, как её примут в новом коллективе, появятся ли у неё друзья и сможет ли в их семье всё нормализоваться. В Москве могло бы. Хоть город и послужил причиной родительских недомолвок, он же мог их и разрешить. В тайге же они все чувствовали себя не на своём месте. Чужими. Однако с момента переезда миновало уже почти два месяца, и ничего страшного не произошло. Тоня ходила в школу, общалась с ребятами и, в целом, даже была довольно своим положением. За некоторым исключением. Оттого и ожидание Нового Года теперь делается каким-то особенно томящим. Ей не терпится сесть за праздничный стол и под бой курантов загадать новое желание. Куда более серьёзное, чем в прошлом году. С этими мыслями Тоня поворачивается лицом к стене и закрывает глаза, натягивая одеяло повыше. Утро её будит невнятным копошением на первом этаже. Вязкая дремота отступает не сразу, качая в объятиях тёплого кокона. Какое-то время Тоня лежит без движения, прислушиваясь к скрипу старого дома. И в тот момент, когда она думает, что звуки ей почудились, копошение повторяется снова. Что-то происходит. Отыскав на прикроватной тумбочке очки, Тоня садится на кровати, ёжась от скользящего по полу сквозняка, всовывая ноги в тапочки. По лестнице спускается бесшумно, замирая на последних ступенях, когда в лицо неожиданно ударяет покалывающий запах мороза и хвои. Копошение повторятся снова, но на этот раз намного ближе. Теперь можно различить и шепчущие голоса, и звуки шуршащей куртки. Преодолев оставшиеся ступени, Тоня выглядывает в коридор, замечая отца, что как раз стягивает шапку с головы и разгибает спину. У его ног лежит огромная пышная ель с аккуратным срубом. Ещё припорошенная неуспевшим растаять снегом, она пахнет на весь дом подступающим праздником. — В сарае была корзина, — напоминает Тоня. — Ох, чёрт, напугала! — дёргается папа, резко обернувшись. — Ты когда успела проснуться? — Минут десять назад. — А я говорила, что ты шумишь, — фыркает мама, выглядывая из кухни. — Принесёшь корзину? Нужно ещё подумать, чем её заложить, чтобы ёлка не перевесила. Говорила тебе, Борь, не покупай большую. — Какая была, такую и взял. — А иголки потом кто убирать будет? Их препирательства Тоня уже не слушает. Прямо на пижаму она надевает длинную куртку и переобувается из тапочек в зимние ботинки, выскакивая наружу. Утренний мороз щиплет щёки, проникая под не до конца застёгнутый воротник. В сарае перегорела лампочка, похоже, проводка не выдержала холода, отчего ориентироваться приходится больше наощупь и скудный свет, проникающий из-за открытой двери. Нужная плетёная корзина находится в дальнем углу. Выбив излишки скопившейся пыли и грязи, Тоня несёт её обратно домой, ёжась от холода. К тому моменту Олег успел проснуться и спуститься вниз, радостно прыгая вокруг ёлки, мешаясь у всех под ногами. Злиться на него всерьёз не получалось совершенно. Пока папа щёткой очищает корзину вначале на снегу перед домом, а после в ванной, мама накрывает завтрак на кухне и пытается успокоить младшего Петрова. В ход даже угрозы идут. Но успокоиться по-настоящему у Олега получается только после того, как ему клятвенно пообещали, что пока он ест, ёлка никуда не убежит. Большую часть воскресенья семейство Петровых проводит за подготовкой дома к предстоящему празднику. Устанавливают ёлку недалеко от главного входа на первом этаже, перетаскивают с пыльного чердака оставшиеся коробки с мишурой, гирляндами и старыми, но бережно хранимыми игрушками. Мама протирает каждый шарик и фигурку от грязных разводов, прежде чем передать Тоне, чтобы та повесила их на ёлку. В то же время Олег, сидящий на плечах у отца, обматывает дерево гирляндой. Постепенно дом приобретает нотки праздничного настроения. На окошках появляются бумажные снежинки, старательно вырезанные детскими руками, перила стоят, обмотанные остатками зелёной мишуры, на стенках прилеплен дождик и гирлянды на нитке. Больше всего украшений достаётся, конечно, первому этаже, но Тоня умудряется отложить немного и для своей комнаты. Уже в вечерних сумерках, когда в комнатах зажигается жёлтый свет, Олег довольным взглядом окидывает проделанную работу, кивая: — Подарков под ёлкой не хватает. — Рано ещё для подарков, — журит папа, взъерошив ему волосы. — Ты хоть себя хорошо вёл в этом году? — Ну, хватит. Нормально вёл. — Вот первого января и посмотрим, что там тебе дед Мороз принесёт. — Все знают, что его не существует. — Конечно-конечно. Кто ж тебе тогда подарки кладёт? Домовой? Олег демонстративно закатывает глаза, сложив руки на груди. Он давно вырос из того возраста, когда безоговорочно верил родительским словам. Наблюдая со стороны за разговором, Тоня прячет улыбку за ладонью. Начало второй недели декабря приветствует её отменившейся после уроков репетицией. Какие-то проблемы и у Кати, и с актовым залом, в котором они должны этим всем заниматься. Тоня думает, что это удачное стечение обстоятельств, и что можно было бы вместо этого лишний раз повторить с Ромой едва выученную партию, но он не приходит на уроки. Ни на первый, ни на последующие. В школе вообще народу как-то уж слишком мало становится. Полина говорит, что из-за холодов. Им вообще из-за них много поблажек делать начинают, ну, и сказываются приближающие праздники. Так, например, Петрова незаметно занимает пустующее уже который день подряд место подле Морозовой. Сидеть с ней за одной партой кажется едва ли не лучшим решением. Полина ведёт себя тихо, прилежно записывает материал, быстро решает самостоятельные работы и помогает с некоторыми заданиями Тоне, если та долго не может решить, какой ответ верный. На переменах они разговаривают о грядущих событиях. Полина вздыхает о репетициях и том, что было бы неплохо, если бы им всё же удалось собраться и порепетировать. Втроём. — Мы с Ромой иногда остаёмся после уроков, чтобы танец выучить, — делится с ней вскользь Тоня. — Лилия Павловна разрешила на полчаса класс занимать. Если хочешь, то можешь как-нибудь присоединиться. — Правда? — у Полины глаза делаются такие большие, что утонуть можно. — Я не помешаю? — Нет. — Спасибо, — она расплывается в улыбке и от переизбытка чувств хватает ледяную Тонину ладонь, сжимая. — Ты не представляешь, как много это для меня значит. Тоня рассеянно улыбается в ответ и кивает болванчиком. Да, наверное, она и правда не представляет, поэтому стремится как можно быстрее уйти от хрупкой темы: — Ты придумала, в чём будешь выступать? — Ну-у, я нашла подходящее платье, но пока не уверена до конца, что оно подойдёт. — У меня есть несколько платьев, — уклончиво тянет Тоня, — если тебе что-то приглянётся, то могу одолжить. — Не хочу тебя стеснять… — Всё нормально. Я ведь сама предложила. В глазах Полины мелькают вспышки сомнения, погребённые под толщей зимних океанских волн. Бездонно-синих. Таких глубоких, что дна там и вовсе не существует. Только бесконечная беспросветная бездна в обрамлении длинных чернеющих ресниц. Морозова была слишком красива для этой школы. И для этого посёлка в целом. Тоня думает об этом каждый раз, когда задерживает взгляд на чужой светлой коже чуть дольше, чем это необходимо. Но неизменно ловит себя на этом, будто нашкодившего ребёнка у разбитой вазы с конфетами, которые ему ни в коем случае нельзя есть, и отворачивается. На Полину смотрели многие. И парни, и девушки. У последних во взгляде читалась зависть напополам с чем-то тягуче вязким. Типа мазуты. Тоня и сама иногда допускает мысли о том, что было бы неплохо иметь хоть немного подобной красоты. — Хорошо, — чужой голос врывается в мысли дуновением свежего ветра, заставляя встрепенуться, вынырнув из вязкого болота. — Может, я тогда завтра к тебе зайду? После уроков? — Хм. — Или неудобно будет? — Нет-нет, — поспешно машет руками Тоня. — Завтра как раз. — Супер, — Полина опять улыбается. Вечером Петрова предупреждает родителей о приглашённой однокласснице. Мама довольно-таки быстро соглашается принять гостью. Полина понравилась ей ещё с прошлой встречи, и она периодически справлялась о том, как она поживает и почему не заходит. Папа к новости отнёсся холоднее. Он всё равно планирует до поздна пробыть на работе, так что присутствие постороннего человека в доме его волнует в последнюю очередь. Самым радостным из них всех оказывается Олег, который нетерпеливо начинает ёрзать на стуле. Хоть он и общался с Полиной не так часто, но она ему тоже успела понравиться. К тому же младший из Петровых всегда был не прочь рассказать новым людям о своей коллекции машинок, которую он бережно вёз из самой Москвы. На том и решили. На следующий день Тоне приходится вернуться на собственную парту на самый дальний от окна ряд. Вернулся Полинин сосед. А вместе с ним вернулся и взлохмаченный Рома, по ощущениям оторвавший голову от подушки минут десять назад. Тоня коротко кивает ему, напрочь игнорируя несмешные шутки Семёна, который был в изумительно хорошем настроении для такого мрачного утра. Заняв стул, а вместе с ним и большую часть парты, Рома широко зевает, не удосуживаясь прикрыть рот рукой, и оборачивается к ней: — Сегодня остаёмся? — слова ложатся слепой обыденностью между ними. Тоня передёргивает плечами. Несмотря на то, что аварию предотвратили ещё на прошлой неделе, и в школу вернулось тепло, ей всё равно никак не удавалось избавиться от ощущения липкого обволакивающего холода. — Прости. У меня не получится. — Почему это? — Дела. Рома смотрит на неё несколько долгих секунд, будто пытается понять, где заложен подвох. Но ничего не находит. — Ну и ладно. Мне же лучше. На острую шпильку Тоня старается не реагировать. День в целом проходит вполне неплохо, если исключать неожиданную самостоятельную работу по химии, к которой она была совершенно не готова. На большой перемене в столовой Тоня сидит вместе с Ваней и Полиной в окружении ребят, с которыми занимается декорациями. Саша с гордостью оповещает всех, что закончил работу над короной, и они точно с ума сойдут, когда её увидят. Ваня ест булочку с сахаром и одобрительно мычит на чужие слова. Его левая ладонь стоит на скамейке и, будто случайно, каждый раз прикасается к Тониному бедру, когда он куда-то тянется или отвлекается. От этих мягких ненавязчивых касаний у неё по коже, словно круги на воде, растекается жар, постепенно концентрирующийся внизу живота. Петрова знает, что никто не видит происходящего. И это заставляет её реагировать в десятки раз сильнее. Смущение от их случайной близости растекается вязкой слюной во рту, но Тоня не делает ни единой попытки, чтобы отодвинуться. После уроков она идёт вместе с Полиной и Олегом домой. Всю дорогу брат занимает Морозову разговорами, кажется, ставя перед собой цель уболтать её насмерть. Это позволяет Тоне немного перевести дыхание и собрать мысли в кучу. Всё же Полина была первым её гостем с того момента, как они переехали. По крайней мере, первым, кого она сама захотела позвать. И это было важным шагом. Когда они жили в Москве, то привычки приводить кого-то домой за Петровой не водилось. Во-первых, размеры квартиры не позволяли. Во-вторых, приводить было особо некого. С Полиной было иначе. Несмотря на то, что первоначально Тоня достаточно скептически была настроена по отношению к ней, со временем это улетучилось. Морозова не раз доказывала искренность намерений. Пусть и довериться ей полностью пока не получалось. Мама встречает гостью на самом пороге, словно только и ждала момента, когда во дворе скрипнут замерзшие петли калитки. Розовощёкая Полина вежливо здоровается, разматывая теплый шарф, в то время как Тоня с Олегом топчутся позади на маленьком кусочке дверного коврика. Впрочем, мама не торопится их отпускать. Вместо этого она предпочитает расспрашивать Морозову о делах в школе, оценках и новостях, будто не обсуждала всё это с дочерью почти каждый вечер. Тоне еле как удаётся выкрутиться, утащив Полину на второй этаж, в комнату. Нет, мам, мы пока не хотим есть. Да, мы спустимся позже. Спасибо. — Твоя мама кажется доброй, — делится впечатлением одноклассница, едва за ней закрывается дверь. — Она просто вежливая, — пожимает плечами Тоня, проходя ко заправленной кровати, опустившись. Она не торопит Полину, позволяя той оглядеться по сторонам. Следя за неуверенными передвижениями девушки и её аккуратными прикосновениями к вещам, Тоня невольно сравнивает её поведение с Ромой. Вот уж у кого точно не было ни грамма смущения. Приблизившись к столу, Полина несколько мгновений изучает прикрепленные к стене рисунки. — Красиво. — Спасибо. — Давно рисуешь? — С начальной школы где-то, — скользя взглядом по потолку, не сразу находится с ответом Тоня. — Потом забросила, потом опять начала и так по кругу. Когда сюда переехали, то поначалу вообще рисовать не хотелось, а сейчас вроде ничего. — А что ты рисуешь? Ну, я имею в виду здесь, — обернувшись, Полина пытается отыскать чужой взгляд. Облизнув губы, Петрова прячет глаза в разрисованном морозом окне: — В основном природу. — Покажешь? — Давай я тебе лучше платья покажу? — интересуется Тоня, наконец, вспомнив, зачем вообще они сюда пришли. Поспешив встать с постели, она отправляется к небольшому шкафу, распахнув дверцы. На внутренней стороне одной из них как раз располагается зеркало в полный рост. Тоня старается туда не смотреть. Вместо этого она ведёт рукой по вешалкам, перебирая ткань, пока не останавливается на белом платье, бережно упакованном в прозрачный пакет. Вытащив вешалку с ним, Тоня разворачивается к Полине, демонстрируя покупку. — Вот оно. — У-ух ты, — Полина прикладывает руки к груди, кажется, на мгновение прекращая дышать. — Оно бесподобно. — Мне тоже очень нравится. — Я потрогаю? — Конечно. Полина делает несколько шагов вперёд, заныривая рукой под пакет, проводя подушечками пальцев по сетчатой ткани юбки. Кожа цепляется за выпуклые стразы, приветливо переливающиеся в свете серого дня. Наблюдающая за всем этим Тоня не может прочитать на лице одноклассницы никаких внятных эмоций, словно на мгновение Морозова слишком сильно погружается в себя. Впрочем, достаточно быстро её лицо разглаживается. Подняв голову, Полина улыбается и отступает: — Теперь я хочу увидеть тебя в нём ещё больше. — Придётся подождать, — фыркает Тоня, убирая платье обратно в шкаф. — Посмотрим что-то для тебя? У меня выбор не шибко большой, но если что-то понравится, то можешь взять. Полина кивает. Последующий час они проводят за тем, что тщательно перебирают почти весь гардероб Петровой, подолгу обсуждая ту или иную вещь. Тоня вспоминает почти каждое обстоятельство, при котором было куплено платье или кофта. Полина слушает её, кивая, и вместе с этим прикладывает к груди то одно платье, то другое, красуясь перед зеркалом. Пусть их размеры совпадали не полностью, большая часть Тониной одежды на Морозовой смотрелась достаточно неплохо. Это подтверждает и платье с длинными пышными рукавами, которое Полина померила два раза, всё гадая: подходит ли оно ей. И чёрный маленький сарафан, под который можно было надеть какую-нибудь красивую блузку или водолазку. — У меня, кстати, есть вот такая, — вспомнив, Тоня вытаскивает из задней части средний полки тонкую блузку изумрудного цвета с мелкими стразами на воротнике. — Как тебе? — Классная. У тебя много красивых вещей. — Мама любит покупать одежду, и я иногда попадаю под горячую руку. Полина нерешительно улыбается и поспешно выхватывает блузку из Тониных рук: — Я померяю, если ты не против? — Нет, конечно. Я ведь для тебя её достала. Блузка вместе с сарафаном на Морозовой сидят великолепно. Полина несколько долгих секунд рассматривает себя в зеркале, прежде чем удовлетворённо кивнуть, обернувшись: — Я возьму это? — Разумеется. — Спасибо. Не знаю, чтобы без тебя делала. Тоня фыркает. Их обсуждение прерывает стук в дверь, а после появившаяся на пороге мама. Терпение подошло к концу, и она пришла звать их обедать. Пришлось прерваться, спустившись на кухню. Олега нигде не было видно, похоже, он уже пообедал и убежал играть во двор. Всё, лишь бы не делать уроки. От общества матери Тоне хочется избавиться как можно быстрее. С учётом на то, что женское любопытство одолевало Морозову то с одной, то с другой стороны. В какой-то момент Петровой и вовсе стало казаться, что Полинина улыбка из вежливо-приветливой стала вымученной. Благо хоть остаться на чай их никто не просит, и Тоня спешит увести подругу прочь. Мама может быть чересчур допытывающей, когда ей скучно. А в этом посёлке ей было очень скучно. По возвращению в комнату Полина любовно складывает отложенные вещи в пакет и занимает место на кровати подле Тони. В уголках её губ прячется улыбка. — Знаешь, мне кажется, что после того, как ты к нам перешла, всё поменялось — убеждённо произносит Морозова, повернув голову, — ну, в хорошем плане. И я рада, что мы смогли подружиться. — М-м-м. — А ты? — У вас интересно, — уклончиво отвечает Тоня, — и я никак не могу привыкнуть к некоторым, хм, моментам. Но я тоже рада, что мы с тобой начали общаться. Полина удовлетворённо кивает, упираясь затылком в стену и поднимая взгляд к потолку. Там она не находит ничего интересного, кроме немного облупившейся в углах краски и одинокой дешёвой люстры посередине. — Надеюсь, сценка пройдёт хорошо. — Я тоже. — Вы с ребятами вообще молодцы, столько всего придумали и сделали, что в голове не укладывается. — Ага. Спасибо Саше и его золотым рукам. Если бы он не вызвался мастерить всякие штуки из папье маше, то я не знаю, где бы мы брали всю эту атрибутику. — Придумали бы что-нибудь, я уверена. — Может быть. — Так бы и было. У тебя очень живое воображение, Тонь, взять хотя бы твои рисунки. Не все могут увидеть красоту в простом пейзаже или человеке, а если и видят, то не могут это перенести на бумагу, а ты можешь. Тоня сводит колени и прячет между ними вспотевшие ладони. Ей всегда становится неловко, когда кто-то так уверенно начинает её расхваливать. — Ты бы тоже смогла, если бы захотела, — прочистив горло, возражает она. — Ой, нет, я даже пробовать не буду, — отмахивается Полина, длинно выдыхая, прежде чем сползти по стене, устроив голову на плече Петровой. Её голос неожиданно становится тише. — Можно, я тебе кое-что скажу? — Конечно. — Только пообещай, что не будешь перебивать. — Обещаю. Изменения в атмосфере ещё не ясны, но Тоня уже ощущает их в покалывание кожи и тепле чужого тела, что доверительно льнёт к её собственному. Что Полина хочет ей сказать такого важного? В голове пустота. Петрова перебирает возможные темы, но не может вспомнить ни одну, за которому они могли бы зацепиться. В последнее время едва ли происходило что-то важное. По крайней мере, ей так кажется. — В этом году произошло много… всякого. Иногда мне приходилось заставлять себя вставать с кровати и что-то делать. Ходить в школу, не бросать скрипку и просто с кем-то общаться. У меня как будто внутри образовалась дыра, в которую засасывало все эмоции, которые я испытывала. Они всё ещё были где-то там, внутри меня, но чувствовались так отдалённо, будто и не мои вовсе. Понимаешь? — Наверное, да, — уклончиво тянет Тоня. — Что-то такое я испытывала, когда папа сказал, что мы должны переехать. — Значит, понимаешь, — кивает Полина. — В какой-то момент я решила, что так дальше продолжаться не может. Пыталась себя растормошить, найти какие-нибудь новые увлечения или новых друзей. Но сейчас я поняла, что всё это бесполезно, пока я до конца не разберусь с тем, что меня беспокоит. И пусть чужого лица Петрова сейчас не видит, не сложно представить, как именно Морозова выглядит со стороны. По крайней мере, после её слов картина в голове начинает собираться воедино. — Ты про Пятифанова? — вопрос срывается быстрее, чем Тоня успевает его обдумать. Срывает и повисает между ними металлическим скрежетом неловкости. Если бы можно было забрать его назад, то она бы сделала это в ту же секунду, но жребий брошен. И теперь Петровой только и остаётся, что замереть в ожидании результата. Впрочем, Полина не взрывается и не переводит тему. Она не делает ровным счётом ничего, что от неё ожидается. Вместо этого Морозова натянуто смеётся. — Так очевидно? — Ну-у. — Знаю-знаю, можешь не говорить. Да, дело в нём. Он мне сильно нравится уже несколько лет, но у нас ничего не складывается. И я, честно говоря, уже не знаю, что с этим можно сделать. Тоня упирается взглядом в собственные коленки, обтянутые тканью чёрных штанов. Она и сама не знает, как с таким бороться. В отличие от Полины, сама Петрова не испытывает столь ярких любовных чувств. — Тебе так и не удалось поговорить с ним? — Он не хочет со мной разговаривать, — отсекает Полина, но после, смягчившись, добавляет, — после той дискотеки. Опять она. С того момента, как Тоня перевелась в эту школу, она только и слышит, что разные упоминания о той мистической мартовской дискотеке. Что там такого могло произойти, что про неё никак не забудут? И почему все делают вокруг неё такую тайну? Петрова уже и не знает, что думать. Никто не хочет рассказывать ей подробности, но при этом не упускают возможности лишний раз высказаться. По Тониным наблюдениям тема Полине явно была неприятна, и она всячески избегала её обсуждения. Пусть так. Петрова приняла и абстрагировалась от слухов, предпочитая занять нейтральную позицию. Чтобы там не произошло, она дождётся, когда Морозова будет готова сама ей об этом рассказать. — Что там случилось? — спрашивает Тоня аккуратно. Как будто ещё давая возможность ускользнуть. Если Полина сейчас попытается увести тему в другое русло или отреагирует резко негативно, то она позволит ей убежать. Но вместо этого одноклассница говорит: — В тот вечер я подумала, что, наконец, готова признаться Роме в своих чувствах. Я долго думала насчёт этого, перебирала возможные ситуации и места, в которых это могло произойти, и решила, что дискотека подойдёт. Долго собиралась, одевалась, красилась, волосы красиво уложила, и всё мысленно репетировала речь. Пока перед зеркалом стояла, пока в школу шла, ну, и половину вечера, — с каждым новым словом чужой голос становится более глухим, будто Полина постепенно погружается в воспоминания. — Я тогда сильно переживала. Думала, что, ну, вот, сейчас подойду! И не подходила. И так раз за разом. Пока кто-то из ребят не сказал, что пронёс самогон. Ты не подумай, я почти не пью, но на тот момент это показалось мне хорошей идеей, мол, придаст мне смелости и тому подобное. Я подошла к Семёну, он налил мне в стакан немного самогона и разбавил соком, я выпила… потом ещё немного. — Помогло? — На тот момент показалось, что да. Всё как-то смазалось, стало легко и весело. Помню, что много смеялась и танцевала, а потом краем глаза заметила, как Рома выходит из зала в коридор и пошла следом. Помню ещё, что у меня тогда мысль промелькнула: либо сейчас, либо никогда. Он зашёл в туалет, я за ним, — постепенно Полинина речь начинает ускоряться, немного сбиваясь. — Ну, в восторге он точно не был, когда меня увидел, но я уже на это внимания не обращала, просто начала вываливать на него всё, что думала и репетировала. Рома не был готов меня слушать или не хотел, не знаю, в общем, мы начали ругаться. Он схватил меня за руку, дёрнул и не рассчитал силы. Я тогда и без него на ногах не особо твёрдо стояла, а от этого меня вообще повело, и я упала. На него. По инерции вцепилась в него, чтобы на колени не упасть, и в этот момент в туалет зашли ребята… — И увидели вас в странной позе? — Да. Рома попытался им объяснить, но там уже никто слушать не стал. Все пьяные были. Слухи тогда быстро разнеслись. Я поначалу пыталась их как-то опровергнуть, но разве кто-то стал слушать? — А Рома? Пытался объясниться? — Только в самом начале, — вспоминает Полина, — потом он просто замолчал и отстранился. С того момента мы с ним почти не разговаривали. Тишина, возникшая между ними, напоминает густеющую желейную массу. Вязкую и рвущуюся. Наконец, услышав истинную причину слухов, Тоня никак не может понять, что испытывает на этот счёт. Что испытывала Полина, пытаясь донести до всех правду, но раз за разом сталкиваясь с безразличием? О чём думал Рома, решив, что отвернуться и забыть — лучшее решение из возможных? Тоня чувствует, что должна что-то сказать, но слова никак не вяжутся в предложения, которые несли бы в себе хоть немного того веса, который Морозова должна услышать. Вместо этого Петрова вытаскивает ладонь и накрывает покоящуюся на животе холодную руку одноклассницы, сжимая. И только после этого Полина, наконец, шумно выдыхает, поворачивая голову, упираясь лбом в острое девичье плечо. — Спасибо, что выслушала, — шепчет она спустя несколько минут. — Я попробую поговорить с Пятифановым, — сухо отвечает Тоня. Внутри неё начинает образовываться нечто новое. Что-то, что пока ещё не удаётся понять. — В ближайшее время. Или очень постарается это сделать. — Только не говори ему, что это я тебе рассказала! — подскочив, жарко просит Полина, обернувшись к привставшей на локтях Петровой. — Я не буду, — обещает она, нахмурившись. И, наконец, понимает. Внутри неё зарождается желание выяснить то, что всё-таки произошло на той мартовской дискотеке. И для этого нужно было выслушать Ромину версию тоже.