Сказки на ночь

      24 октября, 1997 год. Санкт-Петербург. БКЗ «Октябрьский».       Вечерний воздух у БКЗ «Октябрьский» буквально дрожал от криков тысячи людей. Это был не просто шум — это была осязаемая волна восторга, которая, казалось, физически подталкивала в спину. Фанаты, живой стеной окружившие служебный выход, образовали узкий коридор. Как только тяжёлые створки дверей распахнулись, выпуская их наружу, проспект захлебнулся в оглушительном, многоголосом гуле.       Они вышли на крыльцо, и в то же мгновение ночную темноту разрезали сотни вспышек. Белый, слепящий свет фотоаппаратов превращал реальность в серию застывших кадров: вот Алла чуть наклоняет голову, и поля её чёрной шляпы отбрасывают загадочную тень на лицо; вот она лучезарно улыбается, и в уголках её глаз вспыхивают искры истинного сценического триумфа. Она двигалась с грацией королевы, которая знает, что этот город принадлежит ей. Чёрная мантия, украшенная сложными спиралевидными узорами, жила своей жизнью — при каждом шаге она взлетала, словно крылья огромной птицы, то скрывая, то вновь обнажая короткую юбочку под тон.       Рядом с ней, возвышаясь, шёл Филипп. Он буквально светился изнутри, подпитываемый этим безумным адреналином. Его рука, надёжно лежащая на талии супруги, не просто придерживала — она заявляла права, оберегала и направляла. Он сиял ответной улыбкой, щурясь от фотовспышек, и в каждом его движении читалась безграничная гордость за женщину, которая шла с ним плечом к плечу.       Когда они, наконец, достигли автомобиля и нырнули в его прохладный салон, захлопнувшаяся дверь отсекла ликующий Питер, оставив снаружи только приглушённый, ватный шум. В салоне воцарилась интимная полутьма. Вдохнув густой воздух лимузина, пропитанный ароматом её духов, кожи и чего-то родного, они на мгновение замерли, глядя друг на друга. В этом молчании отчётливо проступило воспоминание: точно такой же вечер, чуть больше трёх лет назад. Тот же зал, те же восторженные крики, та же эйфория в крови и то же чувство начала чего-то бесконечного, когда после свадьбы, концерта и банкета они ехали этим же маршрутом, точно так же прижимаясь друг к другу на заднем сиденье.       Чёрный лимузин тронулся с места так плавно, что это движение можно было угадать лишь по тому, как огни ночного Питера поплыли за окнами. В салоне воцарилась гипнотическая игра света и тени: холодное сияние уличных фонарей ритмично прорезало полумрак, на мгновение вспыхивая на массивном золотом колье, плотно охватывающем шею Аллы, и тут же гасло, пропадая в густой глубине её балахона. Очередной блик скользнул ниже, высвечивая мягкую текстуру короткой юбки, которая едва прикрывала бёдра.       Алла чуть наклонилась вперёд, и это движение заставило ткань её блузы едва слышно зашуршать. Она потянулась к голенищу высокого лакированного сапога, который плотно облегал ногу выше колена. В абсолютной тишине салона раздался характерный, едва уловимый скрип дорогой лакированной кожи. Её пальцы, всё ещё сохранившие сценическое напряжение, коснулись глянцевой поверхности, поправляя ботфорт, в то время, как кожа ещё ощущала горячую пульсацию — отголосок той сумасшедшей энергии, которую она только что выплеснула на сцене.       Филипп не просто смотрел — он впитывал каждый её жест, словно находился под действием заклинания. В этой интимной темноте его зрачки расширились, поглощая остатки света, и в них, как в зеркалах, дрожали отражения пролетающих мимо огней набережной. Сократив расстояние между ними, он придвинулся вплотную. Алла кожей почувствовала исходящий от него жар — тот особый мужской запах, смешанный с чем-то неуловимо искренним.       Воздух в машине стал ощутимо плотным. В нём смешалось всё: дурманящий аромат её французских духов, сладковатый, чуть вяжущий запах сотен роз, чья пыльца всё ещё незримо осела на их одежде, и тонкая, горьковатая нотка табачного дыма — неизменный спутник её образа, который сейчас казался особенно манящим.       — Знаешь… — его голос разрезал тишину, и от этой низкой, вибрирующей интонации по коже невольно побежали мурашки. Филипп говорил почти шёпотом, так, что каждое слово казалось признанием. — Мы сегодня выходили на сцену вместе, а у меня такая дереализация была… Я будто переместился в тот вечер, три года назад… Когда мы только стали мужем и женой. Ты, правда, сидела на балконе, но смотрела на меня точно так же. Я чувствовал твою влюблённую ауру.       Она не стала напоминать, что тогда совсем не любила его. Не стоило бы нарушать такой интимный момент чем-то таким, что могло бы разрушить эту сказку. В конце концов, она была влюблена.       Алла едва заметно усмехнулась, не отрывая взгляда от мелькающих за окном огней набережной, которые теперь длинными золотыми иглами отражались в тёмной воде Невы. Она медленно откинулась назад, позволяя вытянуть немного свои ноги вперёд. — Просто в тот вечер я поняла, что ввязалась в самую авантюрную историю в своей жизни, — её голос прозвучал с мягкой хрипотцой, в которой слышалась и привычная ирония, и бесконечная нежность. — И, как видишь, до сих пор не жалею.       Она повернула к нему голову, и край её шляпы на мгновение скрыл её глаза, оставляя на виду лишь загадочную улыбку. Алла протянула руку — медленно, почти лениво — и кончиками пальцев коснулась воротника его пиджака, поправляя невидимую складку. Это было движение не великой певицы, а жены, которая знает каждую черту своего мужа.       — Ты тогда так волновался, что у тебя руки дрожали, когда ты дверь машины открывал, — женщина тихо рассмеялась. — А сегодня… Сегодня ты стоял так, будто этот зал ты сам и построил. Растёшь, мальчик мой. Скоро мне придётся тянуться за тобой на цыпочках, чтобы прорваться сквозь толпу твоих поклонниц. Сегодня я еле отбила тебя у них, что мне страшно за наше будущее. У меня уже ножки еле плелись от усталости в машину, а они всё пытались тебя вернуть назад.       Она чуть склонилась к нему, сокращая те немногие сантиметры, что их разделяли. Запах его парфюма смешался с прохладой, пришедшей с улицы, и Алла на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь этим моментом затишья после бури аплодисментов.       — Но знаешь, что не изменилось? — она открыла глаза и посмотрела на него в упор, теперь уже без тени шутки. — То, как ты на меня смотришь. Три года, а взгляд всё тот же… Голодный и восторженный. Иногда мне кажется, что ты меня сейчас просто взглядом съешь, прямо здесь, под диско-музыку или что там нам Саша включил.       Она сделала небольшую паузу, давая словам осесть, и её пальцы плавно соскользнули с его плеча на ладонь, слегка сжимая её. Филипп перехватил её руку, осторожно переплетая свои длинные пальцы с её тонкими пальцами, и поднес её ладонь к своим губам. Он не просто поцеловал её, а прижался щекой к тыльной стороне кисти, закрыв глаза.       — А как мне ещё на тебя смотреть? — выдохнул он, и его горячее дыхание обожгло ей кожу через капрон перчатки, которую она ещё не успела снять. — Ты же знаешь, для меня в этом городе, в этом зале, во всём этом мире есть только один центр тяжести. И он сейчас сидит рядом со мной в этом потрясающем обличии, ворчит про усталость, а у самой глаза сияют ярче всех софитов. И это ещё кто у кого отбивал, учитывая эти голодные взгляды мужчин.       Алла почувствовала, как внутри разливается приятное, тягучее тепло — не от коньяка или успеха, а от того, как искренне дрожал его голос. Она мягко высвободила руку, но только для того, чтобы снять перчатки и запустить пальцы в его густые волосы, чуть взъерошивая их, нарушая идеальную сценическую укладку. Это был жест такой домашней, почти собственнической любви, что у Филиппа на мгновение перехватило дыхание.       — Ну всё, всё, расчувствовался, романтик мой, — прошептала она, и, хотя в словах была привычная подначка, голос её дрогнул от нежности. — Совсем меня задобрить решил? Ты же знаешь, я к твоим дифирамбам ещё не до конца привыкла. Умеешь подловить момент. И сегодня ты прям… Неожиданный. Словно мы снова в том марте, в Питере, и впереди у нас целая вечность, и ни одной проблемы, ни одних потерь, ни одной сплетни за спиной. Только ты, я и эта бесконечная дорога в номер, — она чуть потянула его на себя, заставляя склониться ниже. — Знаешь, — добавила Алла, и её взгляд стал совсем глубоким, тонущим в его глазах. — Я ведь тоже помню тот вечер три года назад. Несмотря на все твои шутки про мою замечательную память, - женщина немного ущипнула его бок, и тот тихо засмеялся. - До мельчайших деталей. Помню, как ты на меня посмотрел в лимузине, и как я подумала: «Господи, неужели этот ненормальный действительно мой?». И вот мы здесь. И ты всё так же мой. Даже больше, чем тогда.       Она провела большим пальцем по его нижней губе, и это мимолётное, почти невесомое касание в тишине салона прозвучало громче любого признания. В воздухе, между ароматом роз и счастья, повисло то самое томительное ожидание, когда слова уже сказаны, а тишина становится слишком тесной для двоих.       Филипп замер, ловя каждое движение её пальца на своих губах. Он медленно наклонился, и поля её черной шляпы мягко коснулись его лба, на мгновение спрятав их лица от случайных бликов уличных фонарей. Его ладонь, всё ещё горячая, накрыла её руку, прижимая её ладонь к своей щеке.       — Конечно, твой, Аллусь. И тогда, и сейчас, и через десять таких трёхлетий, — его голос вибрировал, становясь совсем низким. — После каждого концерта кажется, что сил не осталось даже на вдох, но я сажусь рядом с тобой, чувствую твой запах… И всё. Я снова готов горы сворачивать. Просто чтобы ты вот так, по-особенному, на меня посмотрела. Как сегодня, когда ты уходила со сцены под аплодисменты.       Пугачёва тихо, едва слышно вздохнула. В этом вздохе было всё: и усталость от бесконечного внимания, и та самая глубокая любовь, которую она не любила выставлять напоказ. Она подалась вперёд, и её губы коснулись его губ — сначала мимолётно, почти невесомо. Это был даже не поцелуй, а долгое, томительное прикосновение. Филипп ответил на поцелуй с такой осторожностью, будто боялся разрушить магию момента. Его пальцы мягко зарылись в рыжие локоны, выбившиеся из-под её шляпы, едва касаясь её затылка. Алла прикрыла глаза, чувствуя, как его нежность обволакивает её, заставляя забыть обо всём на свете.       Она отстранилась всего на пару сантиметров, коснувшись своим кончиком носа его носа, и легонько чмокнула его в уголок губ.       — Расхвалил меня совсем… Смотри, зазнаюсь, — она лукаво прищурилась, и её рука переместилась на его щеку, ласково оглаживая кожу. — Но мне нравится, когда ты такой. Даже с этим пафосом, с этим карнавалом каждый Божый день. Ты просто сумасшедший романтик. Единственный, кто знает, какая я, когда гаснет свет.       Она обернулась к окну, за которым медленно проплывали величественные, подсвеченные арки Дворцового моста. Нева была чёрной и спокойной, в ней дрожали отражения фонарей, превращаясь в длинные золотые нити.       — Посмотри, какая красота… — тихо прошептала она, прижимаясь плечом к его плечу. — Иногда мне кажется, что Питер нас специально так встречает. Словно он помнит нас больше, чем мы сами… Помнишь, ты пообещал, что сделаешь так, что я тебя полюблю? Когда мы обсуждали нашу роспись после застолья с Собчаком и Эммой Васильевной.       Она замолчала на мгновение, и её пальцы непроизвольно сжали его руку чуть крепче, чувствуя надёжность его ладони.       — Так вот, мальчик мой… У тебя всё получилось. Ты ещё пообещал, что сделаешь меня счастливой. И это у тебя выходит... Только не вздумай расслабляться, — добавила она с лёгкой, любящей усмешкой.       Филипп чуть грустно улыбнулся, глядя на пролетающие за окном шпили соборов, и его пальцы невольно сжали её руку чуть крепче.       — Даже не подумаю, — он вздохнул, и в этом вздохе слышалось искреннее сожаление. — Жаль, что мы не поехали в этом году в Питер в марте. Хорошо хоть сейчас, в октябре, город нас дождался.       Он повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнуло то самое особенное тепло, которое рождается только из общих, спрятанных от чужих глаз воспоминаний. Филипп на мгновение замолк, и его улыбка стала какой-то особенно сокровенной. Он чуть склонил голову, касаясь своим виском края её шляпы.       — А помнишь… — начал он совсем тихо, — Банкет уже отгремел, все эти тосты, гости, крики «Горько!»… Мы наконец-то вырвались, сели в машину, чтобы ехать в гостиницу. Питер тогда был таким холодным, ещё где-то настольгируя по зиме. Ты тогда так устала от напряжённого дня. И когда машина тронулась, ты просто стащила туфли, забросила ноги на сиденье и положила голову мне на колени.       Алла чуть прикрыла глаза, и на её губах заиграла мягкая, умиротворенная улыбка. Конечно, она помнила. Разве такое можно забыть?       — Я тогда боялся вздохнуть, не то, что пошевелиться, — продолжал Филипп, поглаживая её ладонь. — Ты закрыла глаза, и я думал, что ты уснула. А ты вдруг взяла мою руку и прошептала: «Филипп, если ты сейчас меня не поцелуешь, я решу, что ты перепутал меня с памятником в центре Питере». Я тогда так растерялся… Наклонился к тебе, и в этом поцелуе в тёмном салоне было больше правды и жизни, чем во всей этой пышной церемонии. Мы были просто двумя людьми, которые наконец-то остались одни.       Алла тихо рассмеялась, и в этом смехе было столько искреннего тепла, что воздух вокруг них, казалось, стал ещё жарче. Она повернулась к нему, и её взгляд — глубокий, влажный, полный той самой любви, о которой не кричат со сцены — встретился с его глазами.       — Боже мой, Филя… Ты и это помнишь, — выдохнула она, и в её голосе послышались те самые нежные нотки, которые она берегла только для него. — А я ведь тогда действительно страшно волновалась. Думала: вот, мол, совсем не видит, как я хочу его поцеловать. Не целовать же мне тебя первого. Ты же муж, как никак, — женщина улыбнулась, глядя на Киркорова. — Но сейчас… Наверное, будет неправильно опять надеятся…       Она потянулась к нему, нежно обхватив его лицо ладонями. Её пальцы коснулись его волос, бережно и ласково, а затем она притянула его к себе. Их поцелуй начался как тихий отголосок того самого свадебного вечера — мягкий, трепетный, бесконечно долгий. Но сейчас, три года спустя, в нём было гораздо больше: знания о друг друге, пережитые годы, накопленная страсть и эта особая близость, которая бывает только у людей, прошедших через всё вместе.       Филипп ответил ей с глубоким вздохом, его руки легли на её плечи, сминая ткань балахона, и он почувствовал, как Алла всем телом прижалась к нему, ища тепла. В салоне лимузина стало окончательно тихо — только их дыхание и тихий шелест шин по набережной Невы. Это был тот самый момент, когда нежность в их взглядах начала медленно, но неизбежно перетекать в более властное, горячее желание. Поцелуи становились всё глубже, переходя от трепетных воспоминаний к той ощутимой, густой страсти, которая бывает только между людьми, знающими друг друга до последнего жеста. Филипп, не разрывая объятий, спустился губами к её шее, вдыхая аромат кожи, смешанный с запахом дорогих духов и ночной свежести. Его руки, широкие и горячие, медленно скользили по расшитому балахону, сминая ткань и пробираясь к изгибу её талии.       — Алла… — его голос прозвучал совсем глухо, прерывисто, прямо ей в губы. Он на секунду отстранился, заглядывая в её глаза. — Ты уверена? Здесь, в машине? Может, дождёмся номера?       Он спросил это с такой бережной заботой, боясь нарушить её комфорт, что Алла лишь лукаво прищурилась. Вместо ответа она мягко высвободилась из его объятий и придвинулась к перегородке, отделяющей их от водителя.       Её пальцы постучали по стеклу. Когда окошко чуть опустилось, она произнесла своим фирменным голосом — бархатным, с лёгкой хрипотцой и той самой интонацией, которая не терпит возражений, но звучит обезоруживающе мягко:       — Сашенька, милый… Поезжай самым длинным путем, каким только можно. Хотим подольше на ночной Питер полюбоваться.       Стекло поднялось, и они снова остались в своём вакууме. Алла вернула всё своё внимание Филиппу. Она положила ладони ему на плечи, сев на колени, чувствуя, как он напряжён от желания и восторга.       — Не торопись… — прошептала она, когда он попытался притянуть её к себе ближе. Она перехватила его руки и положила их себе на бёдра. — Сегодня всё будет так, как я хочу.       Филипп подчинился беспрекословно, затаив дыхание и боясь нарушить эту магию. Его пальцы едва заметно подрагивали, сжимая её похудевшие бёдра. Алла наклонилась к его уху, опаляя кожу горячим дыханием, и начала медленно стягивать с него футболку, предварительно сняв накинутую рубашку, не разрывая при этом визуального контакта.       Она руководила каждым его жестом: вот она направила его ладонь выше, к вырезу своей блузы, вот она сама коснулась его губ коротким, дразнящим поцелуем, тут же отстраняясь. Это была чувственная игра, где нежность была главным оружием. Под прикрытием балахона, в тесном пространстве, которое теперь казалось им целой вселенной, она медленно вела его за собой в ту глубину, где слова окончательно теряли смысл, оставляя место только для чистого, тихого и бесконечно нежного чувства.       Алла, сидя на коленях у Филиппа, чувствовала каждое его прерывистое дыхание своей грудью. Она медленно, не отрывая взгляда от его горящих глаз, начала расстёгивать оставшиеся пуговицы своей блузы. Нактинутый поверх балахон валялся где-то рядом, и ткань блузы соскользнула с её плеч, открывая нежную кожу, всё ещё сохранившую тепло сцены.       Филипп хотел было помочь ей, его руки непроизвольно двинулись вверх, но Алла мягко перехватила его запястья, заставляя остаться на её бедрах.       — Я сама, — едва слышно выдохнула она, и в этом шёпоте было столько власти и желания, что у него пошёл мороз по коже.       Она приподнялась на его коленях, и свет уличного фонаря на мгновение выхватил из темноты то, как она уверенным движением задрала край своей юбки выше, обнажая бёдра. Ткань с тихим шорохом собралась у неё на талии, открывая путь его рукам. Алла чувствовала, как Филипп под ней буквально дрожит от сдерживаемого напряжения, а его горячие ладони обжигают её обнаженную кожу, медленно поднимаясь от самых краёв лакированных ботфортов выше, к самому интимному.       Она сама потянулась к его ремню, действуя уверенно и плавно. В тесном пространстве лимузина, каждое движение требовало особой близости: она чувствовала его коленями, животом, каждым сантиметром своего тела. Член был напряжён, когда Алла его освободила от натиска белья, и облизнула пересохшие губы. Пугачёва ловко отодвинула стринги и медленно опустилась на него, направляя процесс своей рукой.       Тихий, глубокий вздох сорвался с её губ, когда они наконец стали единым целым. Она замерла на мгновение, откинув голову назад и упираясь ладонями в его широкие плечи. Её рыжие волосы разметались по голой коже, а в полумраке салона её силуэт казался воплощением чистой чувственности. Филипп зажмурился, его пальцы впились в её талию, но он по-прежнему не смел нарушить её ритм. Алла начала медленно, тягуче двигаться, задавая темп, который был скорее похож на тихий, интимный танец.       Она наклонилась к нему, накрывая его губы своими, и этот поцелуй был полон вкуса их общей страсти. В тишине машины слышались только их прерывистые вздохи, тихий скрип кожаных сидений и влажные звуки их близости.       Алла продолжала задавать темп, двигаясь с той неспешной уверенностью, которая сводила Филиппа с ума. Она чуть приподнималась и снова опускалась, чувствуя каждое движение внутри себя, смакуя эту тихую власть над моментом. В полумраке салона её кожа казалась жемчужной, а капельки пота на висках поблёскивали, когда мимо пролетали огни Дворцового моста.       Филипп тяжело дышал, его голова была откинута на кожаную спинку сиденья. Его руки, широкие и горячие, теперь не просто лежали на талии — они медленно скользили вниз, нащупывая край лакированных ботфортов, а затем поднимались выше, сминая нежную кожу на ягодицах. Он чувствовал, как напряжены её мышцы, как она берёт от этого момента всё, что ей нужно.       — Господи, Алла… — сорвалось с его губ едва слышным, надтреснутым шёпотом.       Она тут же прижала указательный палец к его губам, призывая к тишине.       — Тише, мой мальчик… — прошептала она в ответ, склонившись так низко, что их кончики носов соприкоснулись. — Слушай тишину. Слушай, как мы звучим в этой темноте.       Она начала двигаться по кругу, заставляя его тихо стонать ей прямо в шею. Его губы прошлись влажной дорожкой с шеи к полной груди, и Филипп поцеловал каждую, что находились в кружевном лифчике. Алла запустила пальцы в его густые волосы, слегка оттягивая их назад, чтобы видеть его лицо — полное обожания и сладкой муки.       В какой-то момент она замерла, прижавшись к нему всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, мощно, прямо под её грудью. Она начала медленно покрывать его лицо мелкими, влажными поцелуями: лоб, веки, скулы, пока снова не нашла его губы. Это было похоже на бесконечную прелюдию, которую она намеренно растягивала, не давая ему сорваться в бездну слишком быстро.       Её лакированные сапожки порой задевали дорогую обивку двери, издавая глухой звук, но это только добавляло остроты. Алла чувствовала, как внутри неё нарастает жар, но она упрямо сдерживала и себя, и его, превращая их близость в долгий, детализированный разговор без слов. Она чуть отстранилась, глядя на него с лёгкой, торжествующей улыбкой.       — Потерпи ещё немного… — выдохнула женщина. — Мы ещё не проехали и половины набережной.       Филипп лишь сильнее сжал её обнажённые бёдра, его пальцы глубоко впивались в мягкую кожу, полностью подчиняясь этой сладкой пытке. Алла снова начала своё движение — такое же медленное, влажное и невыносимо нежное, заставляя время в лимузине окончательно остановиться. Пугачёва чувствовала, как с каждым тягучим толчком напряжение внутри неё и Филиппа закручивается в тугую, звенящую струну. Она намеренно замедлила темп, почти замирая в те моменты, когда он входил в неё максимально глубоко, заставляя его судорожно вдыхать запах её волос и глотать ртом воздух.       Её пальцы впивались ногтями в широкие плечи, а затем скользили по горячей шее, лаская чувствительную кожу. Она чувствовала, как его член внутри неё пульсирует, становясь ещё твёрже от этой намеренной паузы.       — Смотри на меня, — прошептала она, и в её голосе, обычно таком уверенном, появилась глубокая, вибрирующая чувственность, смешанная с низким грудным стоном.       Филипп открыл глаза. В полумраке он видел только её лицо — освещенное лишь тусклыми отблесками питерских фонарей, обрамлённое копной рыжих волос. Он видел, как расширены её зрачки, как приоткрыты влажные губы, с которых то и дело срывался тихий, прерывистый выдох. Алла начала двигаться по-другому — теперь её движения стали более глубокими и круговыми. Она словно вжималась в него всем своим существом, заставляя их обнажённые тела соприкасаться с влажным звуком, который в тишине машины звучал оглушительно сильно.       Она подалась вперёд, и её грудь, прикрытая кружевом лифчика, прижалась к его груди, создавая дразнящее трение, провоцируя новую волну возбуждения, от чего соски стали мгновенно твёрдыми. Алла дразнила его, едва заметно приподнимаясь, почти полностью выходя из него, чтобы в следующую секунду снова медленно и тяжело опуститься обратно, принимая его в себя до самого предела. Каждое такое движение вызывало у неё гортанный, несдержанный всхлип, а у него — низкий рык, который он безуспешно пытался подавить.       Он вёл ладонями по ногам, чувствуя под пальцами жар её бёдер, а затем поднимался выше, к обнажённой спине. Алла выгнулась, загулшивая стоны, прижавшись лбом к его плечу. Она начала ускорять ритм, но делала это очень плавно, будто пробуя его на прочность. Её лакированные ботфорты упирались в сиденье, давая ей опору, чтобы двигаться ещё более властно. Она руководила этим танцем, то позволяя ему чуть больше свободы, то снова перехватывая инициативу, заставляя его полностью растворяться в ней.       — Ещё… — выдохнул Филипп, его голос сорвался, превратившись в мольбу.       Алла лишь прикусила губу, чувствуя, как волна жара в её собственном теле начинает подниматься от живота к самому сердцу. Она знала, что они уже на самом краю, там, где контроль начинает ускользать даже из её рук, но она упрямо продолжала этот медленный, детализированный путь к вершине, смакуя каждую секунду этой поездки.       Она намеренно сдерживала его и себя, не давая темпу перерасти на что-то более быстрое. Каждый её подъём и каждое мягкое опускание были мучительно медленными, доведёнными до предела. Она видела, как по лицу Филиппа скользят тени от фонарей моста, и как на его лбу выступила испарина, но её взгляд оставался властным, требующим полной покорности этому ритму.       Она прижалась ладонью к его груди, чувствуя, как его сердце колотит по рёбрам — быстро, неровно, заглушая тихий гул мотора. Ладони Филиппа, ставшие почти обжигающими, медленно пробирались к лифчику, сжимая грудь, чувствуя вставшие соски, и снова спустились к бёдрам. Каждое его прикосновение отзывалось в ней сладким электрическим разрядом, но Алла лишь сильнее сжимала его плечи, не позволяя ему ускорить процесс.       — Не сейчас… — выдохнула она ему в самую шею, и её голос был похож на бархатный шепот, от которого у него перехватило дыхание.       Она начала плавно вращать бёдрами, создавая ту самую невыносимую, тягучую глубину контакта. Алла чувствовала, как её собственное тело становится тяжёлым, налитым томительным ожиданием, как внутри всё сжимается в предчувствии финала, но она продолжала вести эту игру на выносливость. Она дразнила его, оставляя лишь головку члена в своём тепле, то опускалась во всю длину, заставляя его судорожно цепляться пальцами за её талию.       Филипп зажмурился, его челюсти были плотно сжаты, а на шее вздулась вена. Он был на самом пике, на той тонкой грани, где реальность рассыпается на искры, но Алла удерживала его там, на этом обрыве, не позволяя сделать последний шаг. Она наслаждалась этой секундой вечности, когда удовольствие становится почти острой болью, и когда каждый метр пути по набережной кажется бесконечным.       Она подняла голову, заглядывая ему в лицо — её глаза блестели от нахлынувшей страсти, а волосы щекотали его щёки. Она видела его мольбу, его полную капитуляцию перед ней, и это придавало ей новых сил продолжать этот тихий, медленный танец.       — Мы ещё не доехали, мой мальчик… — прошептала она, и её губы коснулись его губ в коротком, обжигающем поцелуе. — Ещё немного. Самую малость, милый…       Её пальцы медленно переместились с его шеи на лицо. Она обвела контуры его губ, затем прижала ладони к его щекам, заставляя его смотреть ей прямо в глаза. В полумраке салона, сквозь который мерно пролетали тени деревьев с набережной, её взгляд казался гипнотическим.       — Не закрывай глаза, — прошептала она, и её голос дрогнул от той самой нежности, которую она так долго копила. — Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Каждую секунду.       Она приподнялась на его коленях совсем чуть-чуть, едва прерывая контакт, и тут же медленно, с тяжелым выдохом, опустилась обратно. Этот короткий момент ожидания заставил Филиппа судорожно выгнуться навстречу, его пальцы до белизны в костяшках впились в нежную кожу, оставляя там красные следы. Алла чувствовала, как капля пота медленно скатывается между её лопаток. Она наклонилась к нему так близко, что их губы едва соприкоснулись. В тишине лимузина было слышно только их общее, сбившееся дыхание и тихий, ритмичный стук сердца — одного на двоих.       Она начала едва заметно покачиваться, создавая волну, которая нарастала где-то глубоко внутри, но не давала ей выплеснуться. Это была пытка нежностью. Филипп подался вперёд, пытаясь найти её губы, но она ускользнула, оставив лишь мимолетный поцелуй на его подбородке.       — Ещё один поворот, — её шепот был едва слышен за шелестом шин по асфальту. — Я так близко… О, Боже…       Она чувствовала, как внутри него всё дрожит от нечеловеческого напряжения, как он замер на самой вершине, где нечем дышать. Алла сама была на этом же пике, чувствуя, как сладостная судорога начинает пробегать по её ногам, но её воля была сильнее.       Женщина почувствовала, что момент настал. Та самая невидимая нить, которую она натягивала всю дорогу вдоль Невы, наконец начала вибрировать на самой высокой, запредельной ноте. Она видела, как по лицу Филиппа пробегает судорога, как его дыхание становится рваным и коротким, и поняла, что больше сдерживать нечего.       Она не стала ускоряться. Вместо этого она сделала ещё один, самый глубокий и томительный оборот бёдрами, но на этот раз не остановилась. Она позволила своему телу чуть плотнее прижаться к нему, убирая последний зазор, и начала плавно, но настойчиво углублять каждое движение. Это была та самая тихая разрядка, которая только у них была.       — Да… Вот так… — выдохнула она ему в самые губы, и её пальцы сильнее впились в его широкие плечи.       Филипп издал низкий, гортанный звук, который утонул в её волосах. Его руки сжали её ягодицы, помогая ей удерживать этот новый, более интенсивный, но всё такой же нежный ритм. Алла почувствовала, как внутри неё начинает разливаться его густое, тягучее тепло, и рвано выдохнула. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли золотые искры — такие же, как огни Питера за окном.       Это было похоже на медленное таяние. Каждое движение теперь отзывалось во всём теле тягучим наслаждением. Она чувствовала, как Филипп под ней окончательно теряет связь с реальностью, полностью отдаваясь её власти.       Алла чуть выгнулась, её прерывистый вздох перешёл в тихий, бесконечный стон, когда первая волна разрядки накрыла её. Она не останавливалась, продолжая двигаться вместе с ним, чтобы растянуть эту сладость. Филипп, чувствуя её реакцию, ответил мощным, глубоким толчком, и его тело пробила мелкая дрожь. Выпустив горячее семя куда-то глубоко в её нутро, Киркоров сдавленно выдохнул.       В салоне наступила абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь их общим, тяжёлым дыханием. Лимузин в этот момент как раз плавно притормозил перед светофором, и это совпадение ритма машины и их собственного финала показалось Алле символичным. Она бессильно уронила голову ему на плечо, чувствуя, как адреналин медленно сменяется блаженной истомой.       Они сидели так несколько минут, не разрывая близости, окутанные запахом друг друга. Филипп бережно гладил её по спине, целуя в висок, и его сердце постепенно замедляло свой бег, подстраиваясь под её спокойный ритм.       Алла молчала, лишь притиснулась щекой к его плечу, чувствуя, как постепенно остывает кожа. Филипп не выпускал её из объятий, его пальцы всё еще нежно водили то по спине, то по полным ягодицам, словно он боялся, что, если отпустит, этот момент растворится в петербургском тумане.       — Вот… — наконец выдохнула она, и в этом коротком вздохе было больше смысла, чем в любом признании. Она чуть отстранилась, глядя на него с нежностью, и ладонью стёрла капельку пота с его лба. — Вот скажи мне, разве в каком-нибудь самом роскошном люксе нам было бы так хорошо, как в этом старом корыте на колёсах?       Филипп тихо рассмеялся, и этот смех отозвался вибрацией в её груди. Он перехватил её руку и прижал ладонь к своим губам, закрыв глаза. Сейчас, когда маски были сброшены, он выглядел непривычно спокойным.       — Наверное, нет, — отозвался он, не открывая глаз. — Мы любим идти на риск. Точнее, риск любишь ты, а я — тебя, поэтому и иду туда, куда ты прикажешь.       Алла улыбнулась, и её пальцы привычным жестом поправили его растрепавшиеся волосы. Она начала медленно приходить в себя, возвращая себе тот самый контроль, который на время уступил место страсти. Пугачёва встала с его колен и пересела на сиденье, потянувшись к своим вещам, разбросанным по кожаному сиденью.       — Ладно, юноша, — она слегка щёлкнула его по носу. — Пора приводить себя в божеский вид. Нас там, небось, уже целая делегация ждёт с цветами и вопросами, где нас черти носили лишние полчаса.       Она начала неспешно застёгивать пуговицы блузы, прикрываясь балахоном, как щитом. Филипп наблюдал за ней с нескрываемым восхищением, помогая поправить воротник и бережно подавая ей отброшенную в сторону шляпу, будучи уже одетым.       — Надеюсь, что Саша ничего не слышал, — прошептала она, поправляя юбку. — Пусть думает, что я просто уснула у тебя на плече от усталости.       Лимузин плавно повернул с набережной, направляясь к ярким огням Невского проспекта. Алла надела шляпу, чуть сдвинув её на глаза, и в это мгновение на её лице снова появилась та самая загадочная улыбка женщины, которую любят.