Сказки на ночь

      Март, 1994. Питер-Тамбов.       Тяжёлая дверь вагона поддалась с характерным металлическим лязгом, впуская его обратно в узкий коридор, где пахло пыльными ковровыми дорожками и заваренным чаем в подстаканниках. Филипп шёл к своему купе, стараясь ступать как можно тише, хотя восторженный гул в голове заглушал любые звуки. Он остановился у нужной двери, на мгновение замер, любуясь табличкой, и осторожно потянул ручку на себя. Внутри царил интимный, густой полумрак, прорезаемый лишь синеватым светом луны, который ритмично пульсировал в такт пролетающим мимо столбам. Алла уже не спала. Она сидела на нижней полке, облокотившись о подушку, и её рыжий силуэт в этой темноте казался почти мистическим.       — Ты где был? — спросила она.       Голос её, чуть хриплый после сна, прозвучал неожиданно мягко, без капли того сценического пафоса, к которому привыкла публика. Филипп невольно залюбовался тем, как её волосы беспорядочным каскадом рассыпались по плечам, делая её домашней и какой-то беззащитной.       — Звучит так, как будто ты ревнуешь, — он не выдержал и расплылся в широкой, по-детски счастливой улыбке. Он чувствовал себя победителем, который, наконец-то, приручил стихию. — Неужели великая Алла Борисовна боится, что её мужа украдёт проводница в три часа ночи?       — Ну, мало ли. Всё может произойти, — Алла едва заметно повела плечом, и в этом жесте проскользнула её кокетливая ирония. Она чуть подвинулась, освобождая ему место рядом с собой и буквально впуская его в своё личное поле, куда посторонним вход был заказан. — Публика у тебя большая, соблазнов много.       — Я проснулся от желания срочно покурить, — Филипп подошёл к их дорожной сумке, стоявшей в углу, и аккуратно спрятал почти пустую пачку в боковой карман. — Мне кажется, что я превращаюсь в заядлого курильщика. Раньше такого не было, а сейчас... Нервы, наверное. Слишком много счастья за один раз.       — Это плохо, — она вздохнула, и этот вздох был наполнен такой искренней, почти материнской тревогой, что у него защемило в груди. Она всегда умела одной интонацией передать весь спектр чувств — от гнева до безграничной нежности. — Ты гробишь своё здоровье, Филя. И голос. А он тебе ещё понадобится.       — Иди ко мне, — он сделал шаг вплотную, чувствуя, как вагон ощутимо качнуло на крутом повороте.       Филиппу пришлось ухватиться за край второй полки, чтобы не пошатнуться и не разрушить этот хрупкий момент их близости. Он опустился рядом, обнимая её и притягивая к себе. Под пальцами он чувствовал мягкую ткань её сорочки и живое тепло кожи. Алла пахла сном, домом и чем-то неуловимо родным, отчего у Филиппа кружилась голова сильнее, чем от табачного дыма или от хмельного вкуса.       — А ты чего проснулась? — прошептал он ей в висок, зарываясь лицом в её рыжее облако волос. — Нам же ещё ехать часа два-три, не меньше. Могла бы вздремнуть немного, отдохнуть перед Тамбовом.       — Неудобно тут, — она удобнее устроилась в его руках, доверчиво прижимаясь щекой к его широкой груди. — Полки эти деревянные, казённые... Спина от них разболелась. Всё-таки, Филя, жена у тебя уже не молодая.       Она произнесла это с той самой пугачёвской лукавинкой, за которой скрывался вызов. Алла кокетничала, играла с ним, заставляя его снова, и снова доказывать обратное. Филипп лишь усмехнулся, крепче сжимая её в объятиях.       — Не молодая? — он насмешливо приподнял бровь. — Ну, не знаю, у кого там такая жена. У меня лично — самая молодая, самая потрясающая и желанная женщина на свете.       В ответ на его слова Пугачёва медленно, почти невесомо, коснулась губами его шеи, прямо там, где пульсировала вена. Филипп замер. Он почувствовал мгновенную, острую реакцию всего организма — внизу стало невыносимо тяжело, а дыхание сбилось, стоило ей повторить это дразнящее прикосновение. Под чуткими, властными поцелуями Аллы мир за окном поезда перестал существовать.       — Тебя так легко довести, — она тихо засмеялась, и в этом смехе уже не было ни капли усталости. Её пальцы, знающие его тело до мельчайших деталей, уверенно легли на пуговицы его рубашки, начиная медленно освобождать их из петель. — Мой мальчик...       — Это ещё кого из нас легко довести, Алла Борисовна, — Филипп выдохнул это имя-отчество с каким-то особенным, благоговейным придыханием, наслаждаясь каждым мгновением этой игры.       — Мне нравится, когда ты говоришь мне: «Алла Борисовна», — её голос упал на октаву ниже, превращаясь в вибрирующий, бархатный рокот, от которого у Киркорова потянуло внизу живота. — Мне сразу начинает казаться, что я твой босс, а ты — мой подданный. Это возбуждает.       Она потянула его на себя, заставляя окончательно лишиться равновесия и рухнуть на узкую полку. Теснота купе только подстегивала — каждое движение сопровождалось физической близостью. Филипп впился в её губы жадным, почти отчаянным поцелуем, пробуя на вкус ту самую женщину, о которой грезил годами. Его руки, широкие и горячие, пробрались под её сорочку, сминая податливую плоть груди. Алла выгнулась, отвечая на поцелуй с той же страстью, её язык властно исследовал его рот, забирая лидерство даже здесь.       Филипп вошёл в неё одним мощным толчком, заполнив её до самого предела. Это было почти грубое, сокрушительное вторжение, от которого у обоих на мгновение вышибло воздух из лёгких. Алла резко вскинула голову, её затылок с силой вжался в подушку, а глаза широко распахнулись, застилаясь пеленой шокового восторга. Из самой глубины её груди вырвался надрывный, задушенный хрип — звук женщины, которую прошили насквозь. Но, даже теряя рассудок от этой острой полноты, она инстинктивно попыталась заглушить себя, прижав ладонь ко рту.       Теснота купе диктовала свои правила, превращая их близость в неистовую борьбу на узком пространстве. Филипп чувствовал, как её горячее, невыносимо тесное лоно судорожно растягивается под его напором, принимая каждый дюйм его стального члена. В этом тесном капкане не было места для прелюдий — только для плотного, бесстыдного трения кожи о кожу. Влажный, чавкающий звук их соприкосновения раздавался в тишине вагона вызывающе громко, смешиваясь с ритмичным лязгом железного состава.       Алла, зажатая между его тяжёлым телом и холодной стеной вагона, разводила колени ещё шире, буквально насаживаясь на него в попытке унять тот зуд, который он вызвал этим глубоким проникновением. Её нутро, уже обильно смазанное влагой желания, пульсировало вокруг него, заглатывая его целиком. Он замер внутри неё на несколько секунд, давая её мышцам привыкнуть к своему размеру, упиваясь тем, как жадно и плотно она его обхватила, не оставляя ни единого шанса на отступление. Её зубы сильнее сжались, когда он сделал первое осторожное движение назад, почти полностью выходя, а затем снова вошёл. Алла издала протяжный, гортанный звук, который тут же заглушила, уткнувшись лицом в его ключицу. Филипп чувствовал, как от её кожи исходит жар, смешиваясь с ароматом её духов и тонким запахом сигарет. Он зарылся пальцами в её густые рыжие волосы, фиксируя её голову, и начал двигаться — медленно, но с сокрушительной силой, пробивая путь к самому её сердцу.       Алла выгнулась навстречу, её бедра начали совершать ответные, круговые движения, заставляя его входить ещё глубже. Её пальцы, впившиеся в его лопатки, оставляли красные борозды, но Филипп не чувствовал боли — только запредельное, звенящее в ушах наслаждение от того, что эта женщина, великая и недосягаемая для миллионов, сейчас содрогается под ним, здесь, в обычном купе поезда, летящего сквозь ночь.       Филипп перехватил её ладони, вжимая их в подушки по обе стороны от её головы, и переплел свои пальцы с её пальцами. Этот жест обладания заставил Аллу вскрикнуть, но звук снова застрял в её горле, превратившись в прерывистое, влажное всхлипывание. Он наращивал темп, двигаясь уже не просто глубоко, а яростно, вбиваясь в неё так, словно хотел оставить на её теле и в её памяти клеймо этого момента навсегда.       Вагон качнуло на резком повороте, и их тела прижались друг к другу ещё плотнее. Филипп чувствовал, как внутри неё всё окончательно расплавилось: она была невыносимо скользкой, горячей и такой тесной, что каждое движение требовало от него почти волевых усилий. Алла больше не пыталась играть роль «босса» — сейчас она была обнажённой страстью, которая металась под ним, ловя губами воздух, и её бёдра взлетали вверх в такт его сокрушительным толчкам.       Филипп на секунду замедлил темп, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на неё. В неверном свете, пробивающемся из коридора, её грудь высоко и часто вздымалась, едва прикрытая смятой тканью сорочки. Он протянул руку и медленно, почти благоговейно, оттянул тонкое кружево вниз, полностью обнажая её. Соски Аллы, уже твёрдые и возбуждённые от близости, мгновенно среагировали на прохладный воздух купе, став ещё более отчетливыми и темными. Филипп склонился к ним, обдавая горячим дыханием нежную кожу. Когда он коснулся одного из них кончиком языка, Алла вздрогнула, и по её телу пробежала крупная дрожь. Она рвано выдохнула, вжимаясь затылком в подушку, пока он медленно обводил языком чувствительный ареол, пробуя на вкус её разгоряченную плоть.       Затем он захватил твёрдую горошину губами, слегка прикусывая и потягивая на себя, на что Ала едва слышимо пискнула, закатывая глаза. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в его волосы, направляя, требуя больше этой сладкой муки. Он чувствовал, как каждое движение его губ и языка отзывается в ней внизу, заставляя её мышцы ещё сильнее и теснее сжиматься вокруг его члена.       Этот контраст — нежности его ласк наверху и грубой, мощной силы его толчков внизу — окончательно лишил её рассудка. Она начала метаться под ним, подставляя то одну, то вторую грудь под его жадный рот. Филипп чувствовал, как она буквально плавится в его руках, превращаясь в один сплошной оголённый нерв. Киркоров продолжал вбиваться в неё, намеренно сбивая ритм, чтобы растянуть эту сладкую пытку и не дать им обоим сорваться в бездну слишком быстро. Он вошёл по самую рукоять, на мгновение замирая и проворачивая ягодицами, чувствуя, как его плоть буквально вплавляется в её нутро. Алла в ответ лишь крепче сжала его своими бёдрами, не давая ему отстраниться ни на миллиметр.       — Ещё... — едва слышно, одним дыханием приказала она, и в этом слове была вся её ненасытная натура.       Он подчинился, меняя угол. Теперь каждый его выпад приходился точно по той самой точке внутри неё, заставляя Аллу судорожно сглатывать и вытягивать шею. Она чувствовала, как внутри неё всё натягивается, как тугая пружина, но Филипп мастерски удерживал её на грани. Он то замедлялся до мучительной, тягучей медленности, заставляя её буквально вымаливать каждое следующее движение, то внезапно переходил на быстрые, хлёсткие толчки, от которых полка купе начинала ходить ходуном.       Влажный звук их соприкасающихся тел стал единственной реальностью. Алла чувствовала, как пот катится по её вискам, как волосы липнут к щекам, но ей было плевать. Она чувствовала себя живой как никогда, ощущая в себе каждое движение этого молодого, сильного тела. Она сама потянулась к своим соскам, сжимая их пальцами, чтобы добавить ещё одну грань к этой невыносимой палитре ощущений. Это зрелище — Алла, ласкающая себя под ним в полумраке несущегося поезда — заставило Филиппа зарычать ей в самое ухо, едва не теряя контроль над собственным телом.       Филипп перехватил её запястья, убирая её руки от груди и прижимая их к полке над её головой. Теперь она была полностью открыта его взгляду и его воле. Он выпрямил руки, нависая над ней всей своей массой, и начал медленно, с садистской неспешностью выходить из неё. Алла затаила дыхание, чувствуя, как его горячая плоть дюйм за дюймом покидает её, оставляя внутри лишь пустоту и холод. Когда Филипп почти совсем вышел, он замер. Всего мгновение тишины, в которой слышался лишь шум ветра за окном и тяжёлое, хриплое дыхание Аллы. Она не выдержала первая — её бедра непроизвольно дёрнулись вверх, пытаясь вернуть его обратно, насадиться на него.       — Нет, — прошептал он, и в его голосе проскользнула раздражающая, но такая сексуальная уверенность. — Потерпите, Алла Борисовна.       Он не вошёл, дразня её, касаясь только самого входа и неглубоко вонзаясь в податливые складки. Алла тихо промычала, её голова металась по подушке, а рыжие кудри спутались. Её соски, оставшиеся без его внимания, теперь мучительно ныли, и она начала тереться грудью о его напряжённые мышцы пресса при каждом его коротком движении. Филипп начал вращать бедрами, медленно втираясь в неё, заставляя Аллу плавиться от этого тягучего трения. Влажный, чавкающий звук их близости стал более густым. Она чувствовала, как внутри неё всё пульсирует, как кровь приливает к тазу, превращая каждое прикосновение в разряд тока. Она пыталась освободить руки, чтобы вцепиться в него, но он держал крепко, заставляя её лишь выгибаться навстречу.       — Ты издеваешься надо мной... — прошептала она, и в её голосе была смесь ярости и чистейшего восторга.       Он ответил ей глубоким, властным толчком, но тут же снова замедлился, намеренно не давая ей сорваться в бездну. Мужчина чувствовал, как её внутренняя мускулатура уже начинает мелко подрагивать в предвкушении взрыва, как она буквально захлёбывается собственным желанием, но он продолжал эту игру, доводя уровень напряжения в купе до критической точки, когда кажется, что даже воздух может вспыхнуть от случайной искры. Филипп начал постепенно наращивать темп, переходя от тягучих вращений к коротким и резким выпадам. Стук колёс поезда, казалось, подстраивался под его движения, становясь всё быстрее и неистовее. И именно в этот момент он резко замер.       Он остался глубоко внутри неё, но перестал двигаться, лишь тяжело дыша ей в лицо. Алла, уже занесшая ногу над бездной оргазма, внезапно зависла в этой невыносимой пустоте. Её глаза распахнулись, полные яростного недоумения и нерастраченного желания.       — Ты... Что ты делаешь? — выдохнула она, и в её голосе послышалось то самое «пугачёвское» возмущение, смешанное с отчаянием. Она судорожно дёрнулась бедрами, пытаясь спровоцировать его, заставить продолжить. — Не смей, - грубо прошептала она. - Слышишь? Продолжай! Сейчас же!       Она тихо, сквозь зубы, зашипела на него, её лицо раскраснелось, а по шее пошли пятна возбуждения.       — Алла Борисовна, вы же говорили, что вы здесь босс, — хрипло усмехнулся он, глядя на неё сверху вниз с торжествующим блеском в глазах. — А босс должен уметь ждать.       — Мерзавец... — пробормотала она, и в этом слове было больше страсти, чем в любом признании в любви. Она впилась ногтями в его предплечья, буквально умоляя своим телом.       Увидев, что она окончательно доведена до предела, Филипп сорвался. Он обрушился на неё с удвоенной яростью, превращая секс в настоящий шторм. Его толчки стали сокрушительными, глубокими и быстрыми. Он перестал сдерживаться, вкладывая в каждое движение всю свою страсть и обожание. В купе стоял властный, влажный звук их тел, а Алла, встретив эту долгожданную лавину, только сильнее прижимала его к себе, захлёбываясь в этом яростном ритме, который вот-вот должен был разнести это тесное пространство в щепки.       Филипп продолжал этот безумный, яростный бег, но стоило Алле в очередной раз зайти на вираж, за которым следовала полная потеря контроля, он снова резко сменил тактику. Он не остановился совсем, но перешёл на изнуряюще медленные, глубокие до боли фрикции. Он входил в неё так глубоко, что она чувствовала каждое биение его пульса внутри своего нутра, а затем он так же медленно выходил, оставляя её гореть в собственном мучении.       — Ну же… — её голос сорвался на хриплый, влажный мольба.       Он склонился к её уху, обжигая его горячим дыханием, и начал шептать ей всякие бесстыдства, которые в обычной жизни они бы вряд ли произнесли вслух. Его слова, смешанные со звуком мерно стучащих колес, вводили её в транс. Алла закусила простыню, её глаза закатились, а по телу то и дело пробегали мелкие судороги — предвестники того, что плотина вот-вот рухнет.       — Ты просишь? — прошептал он, едва касаясь губами её мочки, пока внизу его движения стали ещё более тягучими, почти неподвижными.       — Прошу... Умоляю... — выдохнула она, и в этом признании великой женщины своему мужчине было столько сокрушительной страсти, что Филипп сам едва не сорвался.       Он видел, как она мучается, как её бёдра непроизвольно мечутся по полке, пытаясь поймать ускользающее наслаждение. Она была полностью в его власти, раздавленная и вознесённая этой пыткой одновременно. Филипп замер в ней на секунду, чувствуя, как её внутренняя пульсация стала почти непрерывной, и снова начал наращивать темп, но теперь делая это максимально жёстко, забивая её в подушки каждым своим ударом, но всё ещё не давая ей сделать тот самый последний шаг в бездну.       Филипп перехватил её запястья одной рукой, вжимая их в подушку над головой, а вторую ладонь медленно, почти торжественно, положил ей на шею. Его пальцы, длинные и горячие, разомкнулись, охватывая её горло. Он не давил, лишь давал почувствовать вес своей руки и ту безграничную власть, которую он имел над ней в это мгновение.       Алла замерла, её зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Этот новый жест, этот лёгкий намёк на опасность в тесном, пахнущем страстью купе, подействовал на неё, как детонатор. Она почувствовала, как Филипп слегка усилил хватку — ровно настолько, чтобы её дыхание стало ещё более прерывистым, а каждый вдох давался с тихим, сладким усилием.       — Вот так ты хочешь? — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза.       Его бёдра продолжали свой яростный, изматывающий труд, вбиваясь в неё с утроенной силой. Контраст между нехваткой воздуха и избытком ощущений внизу живота стал для Аллы последней каплей. Кровь зашумела в ушах, заглушая стук колес. Она видела над собой его лицо — властное, красивое, искаженное страстью, и чувствовала его пальцы на своей шее, которые заставляли её сердце биться где-то в самом горле. Алла начала метаться под ним, насколько позволяла его хватка, её ягодицы взлетали вверх, ловя каждый удар. Она была на грани безумия: этот лёгкий дефицит кислорода только обострял каждое прикосновение, делая его ярче, болезненнее и желаннее.       Филипп почувствовал, как её тело под ним превратилось в натянутую до звона струну. Он наклонился ниже, почти касаясь её губ, и ещё немного сжал пальцы на её шее, заставляя Аллу издать гортанный, сдавленный всхлип.       — Я сейчас... — прошептала женщина, и этот звук был полон такой первобытной мольбы, что Филипп понял, что пора.       Филипп почувствовал, как её тело под ним превратилось в оголённый провод, по которому пропускают ток чудовищного напряжения. Он ещё немного усилил хватку на её горле, чувствуя пальцами сумасшедший ритм её пульса, и перешёл на предельно глубокие, почти грубые толчки. Он вколачивал себя в неё, заставляя узкую полку купе стонать вместе с ними.       Алла выгнулась так сильно, что её позвоночник, казалось, вот-вот сломается. Внутренние мышцы начали судорожно, ритмично сокращаться, сжимая Филиппа в тисках такого жара, что у него потемнело в глазах. Она содрогалась в мощных, затяжных конвульсиях, беззвучно открывая рот в немом крике, пока оргазм волна за волной вымывал из неё остатки сознания.       Филипп рычал ей в шею, чувствуя, как его собственное возбуждение достигло нечеловеческого пика. Его член стал стальным, пульсация была настолько сильной, что он едва не сорвался следом за ней. Перед глазами плыли кровавые круги, всё тело требовало разрядки, но он, сцепив зубы до боли в скулах, заставил себя остановиться. Он остался внутри неё, чувствуя, как её тело ещё подёргивается в мелких спазмах, впитывая каждое содрогание её матки.       Его дыхание было тяжёлым, рваным, он был перевозбуждён до предела, на грани физической боли от того, что не кончил. Болгарин медленно разжал пальцы на её шее, оставляя на бледной коже лёгкие багровые следы. Алла обмякла на подушках, её грудь тяжело вздымалась. Она несколько секунд просто хватала ртом воздух, приходя в себя после этой маленькой смерти. А затем она открыла глаза. В них уже не было тумана — только осознание того, что её мужчина довел её до экстаза, но сам остался голодным. Она посмотрела на его напряженное лицо, на вздувшиеся вены на его шее и на то, как судорожно он сжимает простыню, сдерживая собственную лавину. На её губах появилась слабая, но бесконечно торжествующая и нежная улыбка.       — Мой бедный мальчик... — прошептала она, и в её голосе снова зазвучала та самая властная хрипотца.       Алла медленно, чувственно скользнула ладонями по его груди вниз, чувствуя, как он вздрагивает от каждого её прикосновения. Она начала выбираться из-под него, не сводя с него глаз. Женщина плавно выскользнула из-под него, словно кошка, которая только что получила свою порцию сливок, но уже готова к новой охоте. Она грациозно опустилась на колени в узком проходе, прямо на коврик, не обращая внимания на жёсткий пол. В полумраке купе её рыжие волосы казались огненным шаром, а на шее всё ещё алели нежные следы от его пальцев — её трофеи этой ночи.       Она посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было ни капли усталости. Только хищное, победное лукавство. Филипп лежал на спине, тяжело дыша, его член, стальной и пульсирующий от нерастраченного напряжения, был направлен точно на неё.       — Ну что, мой дорогой «мучитель»? — её тихий голос вибрировал от низких, грудных ноток. — Ты заставил меня просить... Ты заставил меня ждать... Теперь твоя очередь сходить с ума.       Она протянула руку и медленно, одними кончиками ногтей, провела по всей длине его достоинства — от самого основания до головки, на которой уже выступила прозрачная капля. Филипп судорожно выдохнул, его бедра непроизвольно дёрнулись вверх.       — Тише, не дёргайся, — она обхватила его ладонью, крепко сжимая, и начала медленно водить рукой, имитируя тот самый яростный темп, которым он её терзал. — Тебе же нравилось смотреть, как я мучаюсь? Тебе нравилось видеть, как я задыхаюсь от желания? Теперь я буду смотреть, как ты лопаешься от него.       Она приблизила лицо так близко, что он чувствовал её горячее дыхание. Алла медленно высунула язык и дразняще коснулась самого края, слизывая влагу, а затем обвела головку по кругу, глядя ему прямо в глаза.       — Ты же хочешь кончить, милый? Я чувствую, как ты дрожишь, — она хрипло засмеялась, и этот звук в тишине вагона был самым эротичным, что он когда-либо слышал. — Но я не дам тебе этого сделать так быстро.       Она внезапно обхватила его губами, но лишь наполовину, делая резкий, глубокий вдох и создавая мощный вакуум. Филипп вцепился в края полки так, что дерево жалобно затрещало.       — О Боже, Алла... — сорвалось с его губ сокрушенным стоном, который он заглушил.       — Молчи, — приказала она, на секунду отстранившись, чтобы облизать свои блестящие губы. — Сегодня я решаю, когда тебе станет хорошо. И поверь мне, мальчик мой, я сделаю так, что ты забудешь, как тебя зовут.       Она снова припала к нему, на этот раз жадно и глубоко, заглатывая его до самого основания, работая языком так неистово и умело, что у Филиппа заложило уши. Она намеренно замедлялась, когда чувствовала, что он вот-вот сорвётся, и снова начинала издевательски быструю игру губами, доводя его до исступления.       Алла действовала с грацией хищницы, которая знает, что жертва уже никуда не денется. Она то глубоко заглатывала его, заставляя Филиппа чувствовать жар своего горла, то концентрировалась только на головке, лаская её кончиком языка с такой виртуозностью, словно исполняла сложнейшую вокальную партию.       — Смотри на меня, Филя... — прошептала Алла, на секунду отстранившись и оставляя его плоть блестящей и влажной в полумраке купе. — Смотри, кто тебя ласкает. Ты ведь об этом мечтал в своих снах, когда я гнала тебя прочь?       Она лукаво прищурилась и, прежде чем он успел что-то ответить, снова припала к нему. На этот раз она добавила зубы — едва ощутимо, на грани между удовольствием и лёгкой болью, прикусывая чувствительную уздечку. Филипп забился на полке, его таз непроизвольно подлетал вверх, он пытался поймать её ритм, но Алла властно прижала его бёдра своими руками, удерживая на месте.       — Но-но, не торопись, — она снова вынырнула, обдавая его разгоряченную кожу прохладным воздухом. — Я же сказала: ты будешь мучиться столько, сколько я захочу. Ты же любишь, когда я командую?       Пугачёва начала дразнить его, едва касаясь кончиком языка самого отверстия, вызывая у Филиппа судорожные вздохи, а затем резко, до упора, всосала его в себя. Звуки в купе стали влажными, чавкающими, бесстыдными. Алла намеренно создавала этот звук, зная, как сильно он бьёт по его нервам. Она чувствовала, как его мышцы пресса превратились в камень, как он задыхается, кусая подушку, чтобы не сорваться на крик.       — Что, мой дорогой, уже предел? — она снова сделала паузу, глядя на его искаженное страстью лицо с нескрываемым торжеством. Её губы были ярко-алыми, припухшими. — А я вот думаю, может, нам пора сделать перерыв? Может, пойти чайку попить у проводницы?       — Алла... Не надо... Пожалуйста... — прохрипел он, едва соображая от прилившего к голове жара.       Она тихо и победно рассмеялась, наслаждаясь своей местью.       — Ладно, — выдохнула она прямо ему в пах, — Раз уж ты так просишь...       Алла окончательно перешла в наступление, используя всё своё мастерство, чтобы превратить это ожидание в настоящую пытку. Она глубоко заглатывала его, и в тишине купе послышалось её приглушенное, утробное мычание — низкое, вибрирующее, оно отдавалось прямо в паху Филиппа, сводя его с ума. Это был звук женщины, которая получает не меньше удовольствия от своей власти, чем её мужчина от ласки.       Она помнила, где они находятся, и это придавало моменту особую остроту. Каждый раз, когда гортанное мычание становилось чуть громче, Алла замирала, прижимаясь щекой к его бедру и прислушиваясь к звукам в коридоре, а затем снова возвращалась к делу с удвоенной страстью. Филипп чувствовал, как её губы плотно сжимаются, создавая невыносимое давление, а язык совершает быстрые, дразнящие движения по самой уздечке.       — М-м-м... — снова донеслось из-под его живота. Она ласкала его жадно, но при этом осторожно, оберегая их тайну от случайных свидетелей за тонкой перегородкой. Филипп уже не просто дышал — он хрипел, его пальцы до боли впились в матрас. Он чувствовал, как его семя уже подступает к самому краю, как внутри всё натягивается, готовое взорваться ослепительной вспышкой. Алла, чувствуя это по его участившемуся пульсу и судорожным рывкам таза, лишь сильнее сдавливала его основание ладонями, не давая разрядке наступить слишком рано.       Она подняла на него глаза — в них плясали черти. Женщина видела, что он на самом пределе, что его зрачки расширились, а лицо залила краска. Алла медленно, дразняще провела языком по всей длине, глядя, как он содрогается, и снова глубоко всосала его, доводя до того самого момента, когда контроль окончательно теряется.       Женщина приподнялась, и в полумраке купе её обнаженная грудь с ярко-алыми, всё ещё напряженными сосками оказалась прямо над его пахом. Алла обхватила его стальной, пульсирующий член ладонью и начала быстро, ритмично надрачивать его, направляя головку так, чтобы она при каждом движении вскользь задевала её собственные соски. Контраст между обжигающе горячей головкой и нежной, чувствительной кожей её груди заставил Филиппа сойти с ума. Каждый раз, когда он чувствовал это мимолётное касание о её твердую плоть сосков, по его телу проходил разряд тока. Алла наблюдала за его искаженным лицом, и её собственное дыхание снова стало тяжелым.       — Смотри, Филя... — прошептала она, и её голос сорвался на хрип. — Смотри, как тебе хорошо...       В момент взрыва он лишь хрипло, надрывно выдохнул через зубы, стараясь не выпустить ни одного громкого звука в тишину вагона. Его тело содрогалось в мощных, затяжных конвульсиях, а семя мощными толчками изливалось на её грудь, окропляя горячую кожу и соски. Алла не останавливалась, она продолжала ласкать его, чувствуя каждое содрогание его плоти, упиваясь своей властью и тем, как он полностью, до последней капли, отдаётся ей.       Когда мощные толчки утихли, Алла не дала ему окончательно провалиться в блаженное забытье. Она с нескрываемым восхищением окинула взглядом его тело и свою грудь, покрытую жемчужными каплями его страсти. В её глазах светилось торжество — она видела, до какого исступления довела этого сильного мужчину, своего мужа. С тихим, почти кошачьим довольным вздохом, она снова склонилась над ним. Филипп, всё еще пребывая в прострации от пережитого, почувствовал, как она в последний раз обхватила его губами.       Это не было яростной лаской, как несколько минут назад. Теперь это был долгий, тягучий и бесконечно нежный жест обладания. Алла медленно, до самого основания, втянула его в себя, собирая остатки его семени. Она тихо, гортанно замычала, смакуя этот момент, и Филипп почувствовал, как от этого вибрирующего звука по его позвоночнику снова пробежала лёгкая, приятная дрожь.       Она сделала последний, глубокий вдох, заглатывая всё до конца, и отстранилась. Взгляд её был туманным, но победным. Алла облизала свои припухшие губы, на которых остался едва заметный блеск, и лукаво подмигнула ему.       — Вот теперь — всё, — прошептала она, прижимаясь щекой к его бедру. — Теперь ты точно весь мой, Киркоров.       Она приподнялась и, не стесняясь своей наготы в этом тесном, пропитанном сексом пространстве, потянулась за полотенцем. Напряжение, царившее в купе последние полчаса, сменилось густым, обволакивающим умиротворением. Поезд всё так же мерно стучал, неся их сквозь весеннюю ночь к первому совместному городу их гастрольной жизни.       Филипп лежал абсолютно неподвижно, не в силах даже пошевелить рукой. Сердце всё ещё колотилось в горле, а перед глазами плясали белые искры — финал был настолько сокрушительным, что реальность вокруг казалась зыбкой и нечетной. Алла, закончив свой последний, интимный жест, приподнялась и села на край полки, глядя на него с мягкой усмешкой, смешанной с триумфом женщины, знающей свою власть.       — Господи, Алла... — наконец выдавил он, и его голос был похож на надтреснутый шёпот. — Я думал, у меня сердце остановится прямо там, на стыке рельсов.       Алла лишь хмыкнула, поправляя растрёпанные рыжие кудри. В её взгляде проскользнула та самая искра, за которую её обожали и боялись одновременно.       — Будешь знать, как «Алла Борисовна» говорить, — она дразняще приподняла бровь. - Самое сладкое — оно ведь всегда в конце, если умеешь терпеть.       Филипп, всё ещё пребывая в шоке от её изощрённой «мести» и невероятного мастерства, приподнялся на локте. Его взгляд упал на её грудь, где всё ещё блестели влажные следы его страсти, которые она не успела собрать. В нём мгновенно проснулась та самая нежность, которая всегда шла рука об руку с его обожанием.       — Иди ко мне, — тихо сказал он.       Киркоров выудил из рук Аллы полотенце и, бережно придерживая её за плечо, начал осторожно, почти благоговейно вытирать её кожу. Его движения были медленными и заботливыми: он стирал капли с её сосков, которые всё ещё были твёрдыми от возбуждения, и каждый его жест был полон такого трепета, будто он касался бесценного фарфора.       — Ты сумасшедшая, — прошептал он, целуя её в очищенную кожу прямо над сердцем. — Самая невероятная женщина в мире. Я до сих пор не верю, что ты моя жена.       — Твоя, конечно, твоя, — Алла вздохнула, и в этом вздохе не было больше ни капли игры, только искренняя усталость и тепло.       Она помогла ему убрать вещи, и они, кое-как разместившись на узкой полке, сплелись в один плотный клубок из рук и ног. Филипп укрыл их обоих своим телом, прижимая Аллу к себе так, словно боялся, что она исчезнет вместе с утренним туманом.       — Спи уже, герой-любовник, — пробормотала она, устраиваясь у него на плече. — Через два часа Тамбов. Нас там по частям разберут, надо хоть немного поспать.       Они лежали в тишине, прерываемой лишь мерным стуком колес и их общим, уже ровным дыханием. За окном забрезжили первые серые полосы рассвета, обещая новый день, который они встретят уже в холодном Тамбове.