История о Мышке и Подгорном Короле

— Знайте же, если кто-то найдет камень и утаит его от меня, я жестоко отомщу! Мы с Бильбо синхронно переглянулись и сглотнули, но тут же сделали вид, что совершенно не понимаем, как это можно утаить камень от нашего всеми любимого короля. Пришлось даже пнуть хоббита по ноге, чтобы он перестал вытирать о штанины вспотевшие ладони. Балин и Двалин тоже посмотрели друг на друга весьма выразительно, а затем проводили удаляющуюся прочь сгорбленную фигуру Торина. Мне казалось, что день ото дня он становится все больше похож на рыскающего в поисках добычи зверя, чем на гнома. — Он все больше напоминает мне Трора, — угрюмо покачал головой Двалин. — Боюсь, если камень не найдется, он окончательно потеряет рассудок, — губы Балина дрожали. Он вообще выглядел хуже всех: скудная диета, холод и постоянное копание в золоте плохо соседствовали со старостью. — А если найдется, станет еще хуже, — буркнул Двалин, помогая ему спускаться вниз по ступеням. Мы с Бильбо одни остались стоять у полуразрушенного трона. Драконьи когти напрочь снесли ту часть, где должен был покоиться Аркенстон. Менее величественным это трон не сделало. Как и все вокруг. Торин часто сидел здесь, но его сгорбленная фигура в пустующей черноте зала вызывала сейчас только жалость, а никак не благоговение. — Что если Торин, и правда, догадается? — печально вздохнул Бильбо и невольно погладил то место, где во внутреннем кармане лежал завернутый в грязную тряпицу Королевский Бриллиант. — Мы трупы, — просто ответила я, пожав плечами. А что он хотел услышать? Что Торин обрадуется? Сделает нас героями? Нет, если только откроется, что Бильбо украл камень, — он обречен… Разум Торина окончательно помутился. До него не смогли достучаться ни Балин, ни Фили, ни я, ни даже Двалин, который до недавнего времени имел на него влияние, как мне казалось. День ото дня даже самым упрямым гномам становилось все более очевидно, что Торин не в себе. После скудного обеда из кореньев и уже ненавистной сушеной рыбы, я тихо проскользнула вверх по лестницам, к облюбованному за время пребывания в Эреборе месту. Это была небольшая крытая площадка с перилами и чудом сохранившейся скудной растительностью в кадушках. Только здесь я могла побыть в темноте и тишине, которую не нарушали ни перекрикивания гномов, ни Смауг, ни шепот горы. Я просто сидела здесь на каменной скамье и разглядывала все, на что падал тусклый солнечный свет. Каждый день я замечала новые детали на скалах и парапетах: то лишний проход, то красивый барельеф, то трещину, в которой поблескивало что-то золотое. Наверное, все зависело от того, как внутрь горы падал свет, сквозь редкие окна и бойницы в скале… Я надеялась, что здесь никто не сможет меня потревожить, хотя этот балкон показала мне сама гора. В очередной раз, когда я злилась и заливалась слезами, она услужливо провела меня сюда своим легким звоном, и после я с трудом подавила желание остаться здесь навсегда. Однако, как оказалось, она не делала различий между блуждающими и жаждущими успокоения, поэтому очень скоро меня нашли Фили и Кили. Я попросила их больше не приходить сюда, как бы больно мне ни было им отказывать. Это место было моим личным: отдушиной и местом уединения, где я могла пролить слезы и подумать над сложившейся ситуацией. Снова и снова. — Не собираешься упасть с парапета? Я даже не дернулась — сил не было. Торин стоял у лестницы, пристально глядя на меня, а я не могла ответить ему тем же, просто опустила глаза и устало усмехнулась. Прежний Торин спросил бы, что со мной, заставил бы рассказать, сжав предплечье, но нынешний Торин лишь притворялся, пытаясь скопировать себя прежнего, а может, вспоминая иногда, кто он есть. — Кто рассказал тебе об этом месте? — у меня не было никакого желания разговаривать. Вернее я уже устала от попыток достучаться до Торина через простые разговоры. Здесь нужно было или что-то посильнее моих увещеваний, или просто время… — Я знаю эту гору вдоль и поперек, — он пожал плечами и приблизился, окончательно нарушая мое уединение. — Я прихожу сюда, чтобы побыть одной, — я не хотела врать хотя бы так, когда это касалось только нас двоих. — Я кое-что обещал тебе, — он сделал еще несколько шагов вперед, и я уже не смогла сопротивляться — подняла на него взгляд в слепой надежде на то, что ему стало лучше. — Мне показалось, тебе будет к лицу. К лицу мне сейчас была бы разве что коса смерти или погребальный саван, потому что выглядела я из рук вон плохо, но я все равно удивленно изогнула бровь, заинтригованная таким поворотом. Торин выудил из кармана плаща нечто сверкающее и я, к своему удивлению, поняла, что он не забыл об обещании. В его руке сверкали серебром и лунным светом две драгоценные дорожки. Я подалась вперед, чтобы лучше разглядеть, и они оказались длинными серьгами, украшенными топазами и осколками лунного камня. Я никогда не говорила, какие украшения мне нравятся, но каким-то чудом он угадал… В моем мире такое могли сотворить разве что на заказ: они были одновременно похожи и не похожи на Аркенстон. Если тот был скорее чем-то космическим, маленькой вселенной, то эти серьги напоминали бесконечность океана. Я молча пялилась на них, не зная, что сказать и как отказаться от столь «королевского» подарка. — Тебе нравится? — его ладонь прижалась к моей щеке, и я, не сдержавшись, поддалась этой ласке, так похожей на него прежнего. — Я не могу их надеть… Это слишком нелепо, — я улыбнулась, представляя, как буду выглядеть в них и истертой походной одежде, со следами крови на щеках. — Мы все восстановим. Скоро залы Эребора снова наполнятся гномами, мы пополним запасы, снова запустим водопровод и сотрем все следы дракона. У тебя будет много поводов надеть эти серьги, — мне даже показалось, что его улыбка похожа на прежнюю. В душу закралась робкая надежда, что Торину становится легче. — А если камень… он… уже не здесь? — попыталась я мягко намекнуть на возможность никогда не найти его. — Может, Смауг проглотил его и утонул… — Нет, — он усмехнулся. — Я чувствую, что Аркенстон внутри горы. — Почему же мы до сих пор не нашли его? — мне так хотелось, чтоб он усомнился, чтоб поверил, что камень утрачен… Хотелось надеяться, что ему уже лучше. — Миса, — он приблизился ко мне, наклонился, коснулся губами моего уха, вызвав волну мурашек. — Я знаю, что меня предали. От этих слов количество мурашек увеличилось раз в десять. Я нервно облизнула губы, но постаралась сделать вид, что скорее заинтересована, чем испугана. — С чего ты взял? — его лицо было так близко и в груди все сжималось болью от того, что я не могу прикоснуться к его губам, прижать ладонь к его щеке… просто не могу себя заставить, пока он не чувствует ничего, кроме желания обладать Аркенстоном. — Мы обыскали каждый закуток в сокровищнице, каждую гору золота. Кто-то забрал камень себе. Присвоил его. Кто-то из гномов. Я доверяю только тебе и Бильбо. Лишь вам он не нужен, только вы не придаете ему ценности… О, как же ты ошибаешься, Торин… О, как же… На моем лице, наверное, выступило такое разочарование и скорбь, что он еще больше уверился в своем предположении. Но именно нам с Бильбо было очевидно, что эта страсть не приведет Торина к величию, только свергнет в пучину безумия. И какое же нелепое совпадение, что именно своих грабителей он и не подозревал в воровстве… Я аккуратно забрала с его ладони серьги и осмелилась снова взглянуть в голубые глаза, в которых когда-то тонула. Сейчас они казались мне тусклыми, подернутыми какой-то матовой пленкой. С искрами безумного золота огня внутри. А может, это играли блики от факелов на стенах. — Торин… — я все-таки коснулась ладонью его лица, поглаживая густую бороду. На моих собственных глазах выступили слезы. — Надеюсь, ты никогда не найдешь его. Мои стремительные шаги по лестнице вниз и вперед, прочь от моего убежища, гулким эхом отдавались в скале. Я бежала то ли от гнева Торина, то ли от собственной горечи и беды. Мне больно было видеть его таким, с затуманенным взором и безумным желанием. Мне хотелось видеть перед собой Короля, а не безумца. Хотелось снова ощутить то самое чувство, что погнало меня прочь из Ривенделла, что заставляло идти сквозь боль, грязь и отчаяние за своим Королем. За мужчиной, который одним своим видом заставлял снова почувствовать то давно забытое… Когда я еще горела жаждой приключений. Когда каждое лето сплавлялась по реке, забиралась в горы и пещеры, блуждала по лесам. Когда моя жизнь была полна безумств, как мне тогда казалось. А сейчас безумием было бездействовать и сидеть на месте… Стоило признать, я прикипела к этому миру, прикипела к Торину и даже к чертовой горе, которая все норовила что-то нашептать мне на каждом повороте. Мне так отчаянно хотелось все исправить, но злой червячок внутри шептал, что не все в этом мире зависит от меня, что я не могу решить все проблемы, что я лезу не туда, что стоит просто уйти, вернуться к Бьорну, или в Шир вместе с Бильбо. Что я не могу спасти Торина. И не стоит даже пытаться, ведь получится, как в плохом анекдоте про женщину, которая пыталась исправить крокодила. — Миса? — Двалин? — я остановилась как вкопанная. В темноте коридора он казался еще больше, чем раньше. — Торин пошел к тебе. Где он? — он явно был чем-то очень взволнован. Его фигура закрывала собой весь видимый свет. — Он на балконе. Три лестницы наверх, направо, налево, наверх, направо и еще три коридора прямо, — устало и заученно протараторила я. — Восточная галерея, — резюмировал Двалин, и я не стала спорить. — А что случилось? — я постаралась остановить его стремительный шаг к лестнице, но только повисла на рукаве. — Беженцы из Озерного города идут, — угрюмо сообщил он, и легко сбросил мою ладонь, устремляясь дальше наверх, на балкон, куда я больше никогда так и не вернулась.

***

— Это безумие, — тихо прошептала я, наблюдая, как Глоин и Бифур медленно катят ко входу в гору гигантский осколок ворот. — Надо что-то придумать. Как-то это остановить, — бурчал рядом Бильбо. — Они все будто завороженные. Даже не понимают, как бредово это выглядит, — угрюмо прошептала я. — Отсыпать пару жалких сундуков сокровищ, которых там целый зал, и предотвратить кровопролитие — нет, мы будем, как глупые вредные гномы защищать каждую копейку. Скопившаяся желчь с удовольствием вытекала из моего рта, но держать язык за зубами я всегда не умела. А тут еще и ситуация была глупейшая. Мы обещали этим людям часть богатств. Мы — точнее гномы — натравили на них дракона, который разрушил их дом. Почему не помочь им? Почему не выполнить обещание? Почему не отстроить Дейл заново? Ведь Эребор и в прежние времена жил торговлей с людьми и эльфами… — Если не получается переубедить Торина, может, попробовать повлиять на остальных? — сделал абсолютно безнадежное предложение Бильбо. Впрочем, сейчас все предложения казались безнадежными. — Все они понимают и так, — я уронила лицо на ладони, потому что не было никаких сил наблюдать за несчастным Балином, который с трудом тащил к двери небольшой камень. — И что тогда? Молча сидеть? — Бильбо двинул меня локтем, и на его лице впервые было видно злость. — Нет. Нет, конечно, — я встрепенулась. Нет, конечно, мы не бросим их. Мы что-то придумаем. Я в очередной раз встала со своего места и нервно прошлась туда-сюда, надеясь, что работа мышц расшевелит и мозг, но безрезультатно. Из еще не заделанного проема хорошо были видны руины Дейла, освещенные сейчас факелами. Ничего, кроме света, отсюда было не видать, но этого хватило, чтобы понимать, кто обосновался на руинах человеческого города. Люди не дураки и прекрасно понимали, что больше им идти некуда, равно как не забыли, что обещали им гномы. Точнее, что обещал Торин, весьма красноречиво… Я прошла к полузаваленному входу, вскарабкалась на камни и уставилась в темноту. Взгляд скользил то по огням города, то по звездам в небе. Все происходящее казалось чем-то нереальным, сном. Я будто снова окунулась в свои первые дни здесь, когда ни холод ни боль не давали до конца почувствовать, что я все-таки не во сне. В краю средь гор и цветущих долин Текла река, исчезая вдали. Прекрасней не было страны, Где рождались баллады и сны. Я поначалу даже сама не поняла, почему именно эта песня пришла мне на ум. Но раз уж начала, поздно было останавливаться. Гномы рядом со мной притихли и тоже уселись на камни, с радостью воспользовавшись возможностью отдохнуть. Кили, оказавшийся ближе всех, даже взял меня за руку. Его испачканные в пыли, но теплые ладони придавали уверенности. Я почувствовала себя на той каменной арене, где впервые запела для гномов… В дорогу звал глас таинственных гор. Три сына там покидали свой дом. Один был горд, другой — упрям, А третий был сердцем смирён. Стоило признать, что песня осталась тем последним, что я еще не пробовала применять, пока мы были в Эреборе. Было как-то не до веселья, да и настроение мое было ниже самых глубоких шахт. Но я почти сразу же поняла, почему мне вспомнилась именно эта мелодия. Слова Отца были грусти полны: «В любви моей вы росли, как цветы. Что ждёт вас там, в чужих краях? Да хранит вас молитва моя.» Я переводила взгляд с одного гнома на другого. У всех были измотанные усталые лица, покрытые пылью и грязью, изъеденные сомнениями. Фили сидел особенно угрюмым. Они с братом уже не раз пытались выступить против Торина, но он резко осаживал их, напоминая, где их место. Торин вообще более всего полюбил напоминать всем, что он Король и его слово здесь закон. И звучало в ответ Эхо горных вершин: «Сохраните богатство Души И Любви нескончаемый Свет!» Мой голос отражался от стен и колон, гора словно с радостью отвечала, усиливая звук там, где нужно. Я же все думала, как разочаровались братья. Гора, к которой они так стремились, стала осадным укреплением, великая цель превратилась в тщетные поиски камня, да к тому же Торин запрещал им приближаться ко мне и оставаться со мной наедине в каких-то приступах непонятной ревности. Я порой чувствовала себя чем-то, не большим, чем один из сотен рубинов на полу пещеры. Прошли года, затерялись вдали. В краю средь гор и цветущих долин Встречал отец своих детей После долгих разлук и скорбей. Балин сидел почти напротив меня и слушал крайне внимательно, немного хмурясь. На его крючковатом носу осталась ссадина от камней, осыпавшихся с обломков, которые гномы неустанно целый день перекатывали, замуровывая нас внутри Эребора. Несмотря на то, что он открыто выражал свое недовольство состоянием Торина — когда того не было рядом, конечно — он был одновременно и самым преданным его сторонником. Он был уверен, что уже ничего не изменить и не исправить. Сам при этом украдкой вытирал слезы и свободное от раскопок время проводил в библиотеке, зарываясь в ветхие тома с драконами на обложках. И первый сын возвратился домой: «Гордись, отец, — я великий герой! Вся власть моя, и в этом суть На крови я построил свой путь!» Двалин на секунду даже оторвался от разглядывания новенького топора, найденного им где-то в оружейных под завалами. Порой мне казалось, что он переживает сильнее всех, пусть и показывает это весьма оригинальным образом — молча. Я бы не соврала, если бы сказала, что за время пребывания здесь едва ли услышала от него слов десять и те — сегодня утром на лестнице. Второй привёз золотые дары: «Смотри, отец, я могу все миры Купить, продать и слёзы всех Превратить в серебро и успех!» Я швырнула на середину зала одну из золотых монеток, которые валялись здесь под ногами в пыли. Глоин проводил ее взглядом, устало опираясь на кирку. Мне же до сих пор было не по себе, когда я смотрела на что-то золотое. Вспоминалось то колышущееся море, то глаза Торина с вертикальными зрачками, то свои собственные в пыльном старом зеркале. Я и раньше была равнодушна к сокровищам, особенно в таких количествах, а теперь меня и вовсе от них тошнило. Особенно когда глубоко в груди начинало тлеть странное желание ими обладать… И звучало в ответ Эхо горных вершин: «Разменяли богатство Души Ради славы и блеска монет.» Бофур покивал головой, поджимая губы, и очень внимательно на меня посмотрел. Он тоже давно не пел своих развеселых песен, а с тех пор, как застал меня за разговором с горой, сделался отчего-то еще молчаливее и задумчивее. Бомбур рядом с ним уперся взглядом в брошенную мной монету и выглядел так, словно в его голове усиленно работали все шестеренки. А по Бифуру, как всегда, сложно было сказать, о чем он думает на своем кхуздуле, почесывая лоб у лезвия топора. А третий сын на коленях стоял: «Прости, отец, я великим не стал. Смиренным был, врагов прощал». А отец с теплотой отвечал: Нори и Дори с интересом переглянулись между собой, а я с удивлением заметила, что Ори что-то записывает углем на выуженной из-за пазухи бумаги, высунув от усердия язык. «Душа твоя и добра, и чиста. И пусть богат ты и знатен не стал, Но ты хранил любовь мою. Я тебе свой престол отдаю!» Оин, который казалось сейчас проткнет себе голову слуховой трубкой, замер на мгновение, когда я пропела эти строчки, а затем утвердительно покивал. Потом нахмурился и судя по виду многих присутствующих, не до всех сразу дошло, почему герой моей песни сделал такой выбор. И звучало в ответ Эхо горных вершин: «Сохранил он богатство Души И Любви нескончаемый Свет!» Пришлось изменить последние строчки, чтобы еще раз напомнить гномам, в чем был смысл путешествия всех героев: вовсе не в том, чтобы впечатлить отца свершениями. А в том, чтобы остаться людьми, несмотря ни на что. Вот теперь у них на лицах появилось понимание. И только сейчас я поняла, что у меня затекла рука от того, как сильно ее сжимал Кили. — Прохлаждаетесь? — разнесся грозный голос Торина. Он явно был крайне недоволен увиденной картиной, хотя вряд ли внимательно слушал песню. Его душе было не до этого. Кили тут же, словно укушенный, отстранился от меня, но на дядю уставился уже без обожания в глазах, скорее со злостью. Фили предусмотрительно сидел от меня достаточно далеко, но мы тоже переглянулись. — Люди у самых наших ворот. Не время распевать песенки. Укрепления должны быть готовы к рассвету, — продолжал бурчать Торин, направляясь к нашей баррикаде. — И тебе здесь делать нечего, Миса. — Нам всем здесь делать нечего, — ляпнула я в ответ. — Что ты хочешь сказать? — он замер рядом со мной, сложив руки на груди. — Что ты делаешь ошибку, затевая эту войну. Люди у твоего порога хотят обещанной доли, не более. И справедливый Король держит свои обещания, а не цепляется за каждую монетку, словно дракон, — к чести своей я спокойно выдержала его пронзительный хмурый взгляд. — Считаешь, что я недостаточно справедлив? — он сложил руки на груди и весь превратился в каменную статую из скопившейся злобы и упрямства. — Считаешь, я должен отдать гору людям? Показать нашу слабость? Чтобы их ноги топтали древние залы и расхищали сокровищницы? Нет, Миса, я не отдам им ни одной, самой завалящей, монетки. — Я считаю, что ты болен, — на долю секунды в его глазах промелькнуло что-то, но тут же угасло. — Но знаешь, что? Однажды ты вспомнишь, что если ничего не стоят твои слова — ничего не стоишь ни ты сам, ни твои подарки. Я сдернула с шеи веревку, на которой так и продолжало висеть его кольцо, и всунула ему в руку, проходя мимо. Меня все злило. Злило до глубины души все, что стало происходить в этой чертовой горе с этим чертовым камнем. Если бы я только знала раньше… Что бы я сделала? Что я могла изменить? Не спасла бы гномов из темниц Трандуила? Не стала бы защищать Торина на краю утеса? Не пошла бы за ними из Ривендела? Если все это случилось, значит, иначе и быть не могло. — Миса, — он окликнул меня, заставив замереть в растерянности. — Я провожу тебя. В тот момент у меня не промелькнуло ни одной мысли, что это может кончиться чем-то плохим. А стоило вспомнить о так недавно переставших ныть запястьях… Я не смотрела на него, он, кажется, тоже следил только за поворотами коридоров. Мне казалось, что мое отчаяние достигло своих пределов. Я ничего не могла сделать, не могла разбудить в Торине ничего прежнего. И я не понимала его и других гномов, мне не хватало, быть может, какого-то кусочка пазла… Может быть, будь этот мир, эта земля, эта гора — моим домом, местом, где родилась моя душа, и все было бы по-другому. Но я была здесь чужой. Мне бесконечно, безумно хотелось стать частью всего происходящего, хотелось быть чем-то важным, на что-то влиять, но стоило признать, что этот мир требовал куда больших жертв, чем кровь, ссадины и синяки. А чего — я никак не могла понять, и только чувствовала внутри тупую ноющую боль и рвущееся наружу драконье пламя, снова почуявшее слабость. Дверь в комнату как-то очень внезапно оказалась прямо перед носом. Я уставилась на нее, словно забыла, что здесь двери не отодвигаются сами собой. Торин услужливо открыл ее для меня, все так же молча. Ни криков, ни споров, ни одной попытки доказать, что я была неправа, там, у ворот. Только здесь внутреннее чутье подсказало, что что-то не так. Я испуганно взглянула на него, снова убеждаясь, что это лицо знакомо и незнакомо мне одновременно, словно вместе с покоем и разумом, Торин потерял еще что-то. Когда его ладонь оказалась в моих волосах, я невольно снова потянулась к этой ласке. Теплой, медленной… — Это не твоя война, мышка, — его голос был пропитан печалью. Губы почти не двигались, так тихо он говорил. — И я не позволю ей тебя коснуться. Теплый поцелуй окончательно выбил из-под моих ног почву, а из головы — остатки мозгов. И когда Торин втолкнул меня в комнату, и захлопнул дверь, я даже не сообразила, что произошло. Только через несколько секунд я догадалась, что каменная створка захлопнулась перед моим носом неспроста. Ни попытки выломать ручку, ни бессмысленные удары плечом не принесли результата. Только безумно болело теперь все тело. Только разрывало на части все внутри, и по щекам молча стекали злые слезы. В холодной тупой ярости, я опрокинула на пол тяжеленный комод, сама не представляя как. Зеркало на нем разбилось на сотню осколков с таким же громким звоном, с которым на кусочки разлетелось мое сердце. В дверь полетело все, до чего я могла дотянуться: камни, ошметки комода, подушка, поднос с остатками завтрака. В эту ночь в каждом проходе, в каждом уголке чертовой горы, надеюсь, был слышен мой вой. Надеюсь, он был слышен и за пределами горы. Надеюсь, каждый гном дважды подумал бы впредь, прежде чем открыть эту дверь.