Как в дешевой мелодраме

— Вставай. Ваня мычит сквозь сон, чувствуя на себе сильные руки. Ментеныш. Накачался что ли, пока Ване дрочил по углам? Бля, вот его батя порадуется — такими руками что картошку на даче копать, что бедолаг в ментовке мутузить заебись. Сильный, зараза. Ване нравится. Ваня чувствует себя в этих руках маленькой ложечкой, которую эта большая поварешка защитит от всех бед. Снится что-то хорошее. Не получается разобрать что, но точно что-то хорошее. От ярких картинок рябит, он как будто мультики смотрит. Как субботним утром, когда никуда не надо, а по СТС идет плохо прорисованная хуйня, которую нужно запретить к показу детям. Под нее тискаться кайф — конечностями переплетаться, тереться жопой о стояк и носом клевать под подбородком, где пахнет вкуснее всего. Он и сейчас в рот ебал вставать, но Боря никак не унимается — трясет как черт, еще немного и Ваня кишки выблюет. Хули надо, блять? Хер об трусы натер и это вообще никак не терпит? Вот так страсть. Киса довольно лыбится и пытается руку, которой его доебывают, на себя затащить. Обними уже, блять, и успокойся. Сначала они поспят, а потом уже все остальное. Ваня отработает, только вот сейчас… еще чуть-чуть… Боря еще что-то говорит, но Киса его не слышит. В ушах как будто вода. Бульк. Бульк. Смешно, сука. Из сна вынырнуть не получается. И так плохо прорисованные картинки окончательно расплываются, а Ваня летит в какую-то пизду, в которой ему не хватает воздуха. А потом он реально летит, зато сразу выходит очухаться. Киса въебывается голыми коленями в холодный пол, и они предательски разъезжаются на склизкой хуйне с комочками. Кажется, он блевал. Нет субботнего утра. И Бори тоже нет. Зато есть нескончаемый пиздец, в котором он нон-стопом смотрит мультики без рекламы, стоит только чем-то закинуться. Когда закинуться не помогает — хочется уже вздернуться. Вот бы Боренька его на кол посадил, сами понимаете какой. Только Бореньки тут нет. Его в принципе нет. Он драматично свалил из Ваниной жизни. Хоть бы объяснил, бля, как Кисе ее теперь жить. Ваня как бы пытается. Вывозит на колесах, во каламбур, ебать. С ними легче — с таблеточками, травой, порошком. Потому что когда Ваня видит Хэнка в школе, на базе, на тусовках и не может подойти ближе мы-не-ебемся расстояния, это сводит с ума. Но хуже всего то, что если он все-таки настолько охуеет, его оттолкнут, как грязного блохастого кота. Боря его такими взглядами одаривает, что нахуй надо. Нахуй надо что-то говорить. Объяснять. Пытаться. Здесь же даже не в пидорстве дело. У Бори тупо к нему ничего нет. А у Вани ничего нет без Бори. Он реально охуел, когда осознал. Вроде мутил бизнес, планы какие-то строил, тусовался, в школу через раз, но ходил. А потом Боря послал в пизду, и Ваня задорно в нее покатился. — Ты охерел? Ваня поднимает мутные глаза на источник звука: точно не Боря. Он даже орет на него как-то особенно. С дружеской — засунул бы он ее себе в жопу и кайф словил — любовью. Холодно. Киса сидит на холодном заблеванном полу и не понимает, как до такого докатился: он его столкнул что ли? Во мудак. Че надо, блять? Ладошка еще саднит, ободрал что ли? Киса смотрит на руку и ржет — кровь мелкими капельками стекает. Ваня ловит ебучие флэшбеки от желания ее слизнуть. От этого накрывает только сильнее. Ваня же и тогда не успокоился. Прижал к дивану слюнявой рукой за живот, чтоб не рыпался, и к члену полез. — Не пидор, да, блять? — Сдернул с Хэнка резинку и кинул ему прямо в ебло. — А это че, сука? Или я тебе на телку похож? Ты, может, как Илюша слепошарый, а? Но чет даже он Баранову пока ни с кем не путал. Ты мудак, нахуй. Сука, мудак конченый. С тех пор у них как-то не клеится, потому что на слюну. Здесь нужны хотя бы сопли. Но Киса не может вспомнить между ними ни один слащавый момент. Ваня вытирает руку о толстовку и ежится в ней от холода. Где он вообще, блять? Его так потряхивает, мутит, что картинка скачет перед глазами, прямо как… Сука. У него ведь даже не было никого с тех пор. Ваня рычит на любую девчонку, нарушающую то самое мы-не-ебемся расстояние. Нахуй не надо ему, все равно забыть не поможет. Его тянут за шкирняк. Бьют так, что Ваня пополам сгибается. Харкает кровью и снова блюет. Зато никаких блядских картинок, прыгающих туда-сюда. Пусть у них тоже никакой личной жизни не будет. Перед глазами тупо темнота. Все остальные органы чувств обостряются. Ваня инстинктивно хочет отползти, когда ощущает дыхание над ухом. Слышит злобное я-тебя-уебу пыхтение. Жопа от страха сжимается и чует, что ей пиздец. Ваня же вообще не вдупляет, он проспал от силы часа два. А на него с кулаками. Он, как слепой котеночек, который сам взял мусорный пакет, залез в него и отнес себя подыхать на помойку. Никто кроме него не виноват, но все равно чета грустно. — Заначка где? Ты че все в одно рыло, блять? А. А! Вот оно че, блять. — Я верну, — Ваня хрипит, откашливаясь. Сука. Легкие вышиб, тварь. На карте были деньги. Наверно. Когда-то они там точно были. А теперь хз. — Конечно, ты, блять, вернешь. Иначе… «Иначе» Ваня пропускает мимо ушей. Че он мог сказать из того, что Ваня еще не слышал? Иначе он будет собирать свои кишки по мусорным бакам? Проходили уже. Переведет. Займет. Украдет. Он мальчик, честное слово, ответственный. Под это же честное слово его выпинывают из хаты. Ваня стоит у подъезда в одних трусах и худосе и трясется то ли от смеха, то ли от холода. Ублюдский февраль. Хотя у него теперь каждый месяц такой. Яйца так точно до весны не доживут. Он их отморозит, да и похуй. Кому теперь нужны его яйца? Можно в музей секса сдать. Я ебался с Борей Хенкиным, вот трофей. Он так-то с парнями ни-ни, но мне обломилось. Круто, да? Круто. Какой пиздец. Ваня сползает вниз по стеночке. Коленки дрожат, не держат. Ему холодно. Его мутит. Но от этого холода в голове проясняется хоть чуть-чуть. Хочется только одного. Ваня загнанно сопит в трубку и убито шепчет на выдохе: — Забери меня отсюда, Борь.